Я не должна решать!

Но чего я действительно не ожидала — так это того, что, пока мы с трудом, смеясь и ругаясь, отмывались от грязи в просторной душевой (еле отбившись от навязчивого, как тень, Юно и его предложений "помочь помыть спинку"), дверь внезапно распахнётся со звуком падающего тела, и на пороге появится, вернее, ввалится... Мингю. Весь мокрый, будто только что выбежал прямиком из соседнего душа или фонтана, с гитарой в одной руке (мокрой и поцарапанной) и моим салатовым, пушистым халатом в другой. Его волосы торчали в разные стороны как у рехнувшегося ежа, а на белой футболке явно виднелся большой грязный след от падения в лужу или в кимчи. — Ты не ответила на мою записку! — заявил он так громко, что эхо буквально разнеслось по всей душевой, заставив воду в душевых кабинах вздрогнуть. Лиджон моментально схватила ближайшую бутылку геля для душа объемом в литр, принимая боевую стойку как древнегреческая амазонка: — Ты вообще в своём уме?! Это женская душевая! Но Мингю уже сделал шаг вперёд (и тут же поскользнулся на мокром кафеле, едва не приземлившись мне в ноги с гитарным аккордом-лязгом): — Я ждал целый день! Целый! День! Как пес! Самый верный! И что?! Тишина! — Он сидел в луже, размахивая халатом как знаменем. В этот момент за его спиной в дверном проёме, заполнив его собой, появился силуэт и раздался ровный, холодный голос: — Как и я. Донмин. Он стоял непоколебимо, идеально выглаженный, в темных брюках и рубашке, будто не бежал через весь спа-комплекс сквозь толпу охранников и сумасшедших с кимчи. В руке — та самая записка, аккуратно сложенная вчетверо, но теперь с мокрым углом. Его взгляд скользнул по нашей полуголой, закутанной в полотенца и мыльную пену компании, оценивающе, как всегда, не пропуская ни одной детали. — Ты обещала ответ, — сказал он, и в голосе появился тот самый опасный металлический оттенок, от которого по спине пробегали не мурашки, а целые ледники. — Я ненавижу, когда мои ожидания не оправдываются. Особенно столь... демонстративно. Ая, закутанная в три полотенца, прошептала: — Ну всё, мы трупы. Нас закопают в той же грязи. Боми невозмутимо продолжала намыливать волосы под шум воды, игнорируя апокалипсис: — Может, просто затолкаем их обратно в коридор? И вызовем охрану... снова? Но Донмин уже делал шаг вперёд. Всего один шаг. Точный, неспешный. Но его хватило, чтобы воздух в помещении стал не просто гуще, а ледяным и тяжелым. — Ну что? — он медленно, с театральной четкостью, разворачивал записку. — Твой ответ. Здесь и сейчас. Мингю, всё ещё сидя на полу в луже, схватил меня за лодыжку мокрой, липкой рукой: — Нет! Сначала мой! Я первый написал! И упал! И гитару испортил! Я закрыла глаза. Глубокий вдох. Запах геля для душа, влаги и мужского безумия. — Ребята... — голос мой начал дрожать, но не от страха, а от нарастающей, кипящей ярости. — Вы серьёзно устроили это цирковое представление в женской душевой? Серьезно?! — Голос заледенел от бешенства. Тишина. Даже вода в душе Боми перестала шуметь. Даже Мингю разжал хватку. Охрана ворвалась стремительно и эффективно, как спецназ. Донмин лишь презрительно усмехнулся, аккуратно сложил записку и вышел сам, сохраняя достоинство, пока Мингю отчаянно пытался удержаться за дверной проём, крича что-то о несправедливости и украденном халате, который выпал у него из рук и лег в ту же лужу. Дверь захлопнулась. Наступила тишина, нарушаемая лишь капаньем воды и нашим тяжелым дыханием. Мы остались среди пара, мыльной пены и последствий мужского вторжения. Каникулы продолжались. Каким-то чудом. — Всё, хватит! — резко оборвала я этот нелепый, оглушающий цирк, хватая полотенце покрепче и завязывая его над грудью мертвым узлом. — Мы все сейчас разворачиваемся и выходим через чёрный ход. Пока они не перекрыли выходы. Боми, уже натягивающая джинсы на мокрые ноги поверх купальника, подняла голову с хищной ухмылкой и блеском в глазах авантюристки: — О, ты про тот запретный клуб с мужским стриптизом в VIP-ложе? — её брови игриво подпрыгнули. — Где официанты в одних черных шёлковых шортиках подают коктейли на подносе, зажатом зубами? И танцуют танго между столиками? Лиджон фыркнула, застёгивая бюстгальтер одной рукой и пытаясь выжать воду из кончиков волос второй: — Блин, а я думала, сегодня наконец будет хотя бы один расслабляющий день без мужчин, гитар и кимчи. Ая уже достала телефон, стремительно печатая со скоростью пулемета, ее мокрые пальцы скользили по экрану: — Юно, если хоть тенью осмелишься появиться в радиусе километра — твоя гитара станет мелко наколотыми дровами для камина Донмина! Я бросила последний взгляд в запотевшее зеркало — волосы спутанные, мокрые, макияж давно смыт, но глаза горели озорным, почти безумным огнем. Каникулы только начинались. И становились легендарными. — План «Призраки», сейчас! — прошипела я, резко выдергивая шнур освещения в душевой. Погружение в темноту было мгновенным и тотальным, нарушаемым лишь тусклым аварийным светом где-то вдалеке. Лиджон моментально включила громкую связь на телефоне, и помещение огласил пронзительный, леденящий душу вой сирен пожарной тревоги: — Внимание! Экстренная эвакуация! Обнаружена утечка... термального газа! Весь персонал и посетители — немедленно на выход! Не берите вещи! Сохраняйте спокойствие! — Её голос звучит настолько официально и убедительно, что даже у меня на секунду сжимается желудок — будто и правда где-то сработала тревога, а это не наша отчаянная выдумка. Лиса уже возится с тяжелой решёткой вентиляции у пола, в руках сверкает хромированная отвёртка (откуда? Не спрашивайте — у Лисы всегда есть арсенал инструментов на все случаи жизни прямо в сумочке размером с почтовый ящик). Искры сыплются на мокрый пол, когда она откручивает последний болт. — Через пять минут будем за пределами квартала. Держитесь за меня, привидения! — ее голос едва слышен над воем сирены. Миен лихорадочно стучит пальцами по экрану, рассылая фальшивое уведомление в общий чат персонала: «СЭС и полиция! на пороге! Проверка медкнижек и лицензий! Срочно всех в фойе с документами! Немедленно!» Мы выскальзываем в узкий, сырой тёмный коридор обслуживания, прижимаясь к холодным стенам и сливаясь с тенями, когда вдалеке, из главного зала, раздаётся яростный и растерянный окрик: — Где они?! — голос Мингю дрожит от бешенства и паники. — Чиа! Отзовись! Это не смешно! — Не шевелись, — шипит Боми, вжимая меня в кирпичную кладку, когда у лифтов в конце коридора мелькает знакомая, неспешная тень Донмина. Он замер, сканируя пространство, как хищник. Наши сердца застыли. Через сервисную кухню, мимо шокированных поваров в колпаках и баков с очистками, через служебный выход с пищащей от неправильного открытия сигнализацией, в промозглый ночной воздух заднего двора с запахом мусорных контейнеров — и вот уже твердый, мокрый асфальт под ногами, а не скользкая плитка спа. — Свобода! — Лиджон едва не вскрикивает от восторга, но я успеваю прикрыть ей рот ладонью с остатками геля для душа. Такси ждёт за углом — чёрное, длинное, без номеров, с тонировкой "глухая ночь" под «правительственный транспорт» (спасибо, Боми, твои связи одновременно восхищают и пугают). Водитель в черных очках кивает, не задавая вопросов. — «Лабиринт», и педаль в пол! — бросаю я водителю, пока мы все вшестером втискиваемся в салон, смеясь и толкаясь. — И сделайте нас невидимыми. Хотя бы на час. Двигатель взрывается низким рёвом, как раз когда из-за поворота спа вылетают слишком знакомые, запыхавшиеся силуэты Мингю и Донмина. Мингю размахивает руками, Донмин просто стоит, его взгляд, кажется, прожигает тонировку. — Сладких снов, мальчики, — шепчу я, прилипая лбом к холодному стеклу, а Ая в этот момент с характерным гиканьем высыпает в их сторону горсть блестящего, разноцветного конфетти (объяснений не будет. Никогда). Оно медленно опускается на асфальт перед ними, как насмешка. Боми одним движением нажимает на баллончик — шипящая ложная дымовая завеса из дешёвого силикона вырывается под колеса, но эффект как в боевике. Окутывает их, машину, весь переулок белой, непроглядной пеленой. Машина рвет с места. Последнее, что я вижу в боковое зеркало — две фигуры, застывшие в облаке искусственного тумана, одна — в динамичной позе преследования, другая — статуей холодной ярости. Через час телефон вибрирует у меня на колене, освещая салон тусклым синим светом: «Недурно. Но я тебя всё равно найду. Жди. - Д.» Я стираю сообщение одним движением пальца, не глядя. Пусть попробует. В конце концов, это только первый раунд. В «Лабиринте» я наконец позволяю себе дышать полной грудью. Здесь гул басов не просто заглушает мысли — он вытряхивает их, как пыль из ковра, а стены, покрытые неоновыми граффити, словно впитывают всё: и тревожные смс, и мокрую гитару, оставленную под дождём, и эти бесконечные тяжелые «нам нужно поговорить». Воздух густой от духов, пота и свободы. После первого бокала текилы "Репаммадо" — плечи сами собой распрямляются, спазм между лопатками растворяется. После второго — смех вырывается слишком искренне и громко, когда Боми с убийственной точностью копирует каменное лицо и скрипучий голос массажистки из спа и ее "Молодой человек, вы нарушаете ци!". После третьего — мир теряет чёткие границы (лица становятся пятнами света, музыка — пульсацией в висках), а слова — фильтры. Язык становится тяжелым и правдивым. — Знаете что? — голос хрипнет, продираясь сквозь бит и наш смех. — Я устала. До изнеможения. До слез. Лиджон замирает с бокалом мартини у губ, ее улыбка застывает: — Ого. У нас тут откровенность по расписанию? Между коктейлем и побегом? — Заткнись, — Миен швыряет в неё свёрнутой трубочкой салфеткой со снайперской точностью. — Говори дальше, Чиа. Выслушаем. Как на исповеди в самом грешном баре города. Я закрываю глаза. Текила оставляет на губах соль и жжёт горло огненной дорожкой. Картины мелькают: Донмин у двери душевой, Мингю в луже, следы зубов на шее, мятая записка... — Устала от этой постоянной беготни. От их взглядов, которые словно клеймо ставят и всё усложняют. От контроля одного с его вечными ожиданиями и дурацких, но таких цепких шуток другого. От того, что... — Голос предательски срывается в хрип. — Что я даже не понимаю, чего хочу сама. Тишина. Словно музыка приглушилась. Даже Боми перестала грызть лёд и уставилась на меня. Даже официант в шелковых шортах замер с подносом. — И отлично, — вдруг заявляет Лиджон резко и опрокидывает бокал одним глотком до дна. — Ты и не обязана решать. Сейчас. Завтра. Вообще. Я открываю глаза в недоумении, протирая внезапно навернувшуюся влагу. — Что? — Ни-че-го, — она тычет мне в плечо ногтем с облупившимся черным лаком. — Пусть они носятся, пишут смс, строят из себя вечных рыцарей на хлипких конях. А ты просто... Будь. Здесь. Сейчас. С нами. Пока они бегают кругами. — Наслаждайся хаосом, — Боми поднимает бровь в сторону официанта, который явно неслучайно попал в её радиус обзора и теперь нервно поправляет шортики. — Он же так прекрасен, когда ты не в его эпицентре. — И пей, — Ая уже властно пододвигает мне четвертый бокал с мутно-зеленой жидкостью и долькой лайма. — Этот — "Зеленый Дракон". Проглоти его и выдохни огонь. Я смотрю на их улыбки, размытые в полумраке, на гирлянды, мерцающие, как пойманные в ловушку светлячки, на собственное отражение в зеркале за баром — с растрёпанными волосами, без макияжа, в мятом полотенце вместо платья, но с горящими глазами. И внезапно смеюсь, чувствуя, как что-то тяжёлое и сжатое в кулак внутри отпускает. Словно камень с души упал прямо в "Зеленого Дракона". — Ладно. Пусть бегают. Пусть ищут. Но если Донмин явится сюда за ответом — утоплю его в нашем джакузи с пеной для ванн и лепестками роз. Пусть поплавает в своем контроле. Боми бьёт меня по плечу так, что я чуть не кашляю "Драконом": — Вот это наш настоящий боевой настрой! Так держать! Она стучит своим бокалом о мой. Звук чистый, звенящий, как обещание. Музыка нарастает, басы бьют в грудь, толпа на танцполе сливается в единый пульсирующий организм, а я... Я просто существую. Без обязательств. Без сожалений. Без мыслей о том, что будет завтра. Без Донмина. Без Мингю. Без выбора. Только тёплая текила и "Дракон" в животе, подруги, крепко обнимающие меня за талию и тянущие на танцпол, и эта безумная, пьянящая и немного липкая свобода.