Никаких контрактов. Только искренность

Просыпаюсь с ощущением, будто в череп залили расплавленный свинец. Сквозь щель в шторах солнечный луч бьет прямо в глаз, вызывая волну тошноты. Глаза слипаются, язык шершавый и огромный прилип к нёбу, а в висках тяжело и мерно пульсирует. Как я оказалась в своей кровати? Воспоминания — сплошное месиво из ярких вспышек и грохочущей музыки. Попытка приподняться заканчивается тем, что с тумбочки соскальзывает полупрозрачный пластиковый стакан, рассыпаются белые, похожие на аспирин, таблетки, а на одеяло падает сложенный вчетверо хрустящий листок. "Принимай утром. Не смей умирать — нам ещё нужно поговорить." Черные, почти архитектурные линии букв. Каллиграфический почерк Донмина узнаю даже сквозь пелену похмелья. Я фыркаю. Разговор? Отлично. У меня тоже есть пара слов для них. Дверь скрипит, и в щель просачивается аромат поджаренного хлеба и... чего-то травянистого? На пороге появляется Мингю с подносом. На нём — безупречные треугольники тостов с хрустящей корочкой, яичница с неестественно ровными краями и аккуратным сердечком из кетчупа (да, он теперь настоящий профи у плиты!) и зелёная жижа в стакане, густая и пузырящаяся, напоминающая то ли смузи, то ли болотную тину. — Доброе утро, принцесса! — его голос звенит, как слишком туго натянутая струна, выдавая искусственную бодрость. — Меню на выбор: завтрак, душ или... Тень за его спиной удлиняется. Материализуется Донмин. Он в черной футболке и тренировочных штанах, волосы слегка влажные от душа, но выражение лица — ледяное. — ...или разбор твоего вчерашнего перфоманса, — договаривает он ровным, не оставляющим места возражениям тоном, скрестив руки на груди. Я швыряю в себя две таблетки, глотаю с громким щелчком, запиваю остатками теплой, несвежей вчерашней воды из стакана и ныряю обратно под одеяло, натягивая его на голову, создавая темную, душную пещеру. — Реанимация отменяется, — бубню в подушку, голос хриплый. — Официальное заявление: я в коме. Признана клинически мертвой для разговоров до полудня. Мингю аккуратно ставит поднос на край кровати, стакан со смузи слегка вздрагивает: — Но мы же... договорились обсудить... — начинает он, бросив быстрый, неуверенный взгляд на Донмина. Донмин стремительно хватает его за шиворот мягкой футболки и решительно выдворяет за дверь. Слышен легкий вскрик протеста и шарканье тапочек в коридоре. — Спи, — бросает он на прощание через щель приоткрытой двери. — Но это только отсрочка. Итоговый вердикт неизбежен. Дверь захлопывается с тихим, но окончательным щелчком. Я натягиваю одеяло до подбородка, ощущая, как пульсация в висках медленно замедляется. Какая, в сущности, разница, как я оказалась дома? Механизм доставки неважен. Главное— они оба здесь. Донмин с его угрозами "разбора" и Мингю с его ядовито-зеленым смузи. И это... ...несмотря на свинец в голове и их напыщенные тона... ...вызывает странное, неуместное, но упрямое тепло в груди. Как луч солнца на морозе. Рука нащупывает телефон. На тумбочке, прямо на разбросанных таблетках, лежит ярко-розовый, мятый листок: "Ты проиграла спор. Они нашли нас, благодаря твоему эпичному стриптизу на барной стойке. Весь клуб аплодировал стоя, особенно тот парень в кожаных штанах. P.S. Тот самый танцор, перед которым ты читала лекцию о гендерном равенстве, просил твой номер. Сказал, ты 'огненная'. Я дала ему номер Донмина. Пусть богачи разбираются между собой. Л. (и сердечко)" Я закатываю глаза. "Огненная"? Ну конечно. А они – просто не вынесли поражения. Имели право на такую вылазку после их дурацкого спора. Смартфон жужжит, как разъяренная оса. Разбираю входящие сквозь похмельный туман — каждое уведомление — удар молотком по наковальне черепа — и мозаика вчерашнего вечера постепенно складывается в картину эпического безумия. Первая ниточка— Лиджон: Присылает серию размытых кадров, снятых явно дрожащей рукой: · Ая в алом платье, одна бретелька давно соскользнула, а само платье сползло на одно плечо, размахивает высоким, острым каблуком, как смертоносным оружием. Ее лицо искажено яростью. · Юно, бледный, с растрепанными волосами, держит её за талию, бормоча что-то сквозь стиснутые зубы, пытаясь то ли удержать, то ли уклониться. · Финальный кадр: они сливаются в страстном, почти яростном поцелуе у такси, причём она вцепилась ему в волосы, будто карабкается на скалу или пытается оторвать ему голову. «Она клялась его прирезать этим каблуком, а через десять минут уже ехала к нему домой „добивать“», — комментирует Лиджон. «Думаю, они либо поженятся к утру, либо убьют друг друга. Ставлю на первое. 50 000 вон.» Следующий акт драмы— Боми: Прикрепляет короткое, трясущееся видео: · Миен, всегда такая собранная, краснеет, как маков цвет, от макушки до декольте, когда мускулистый, улыбающийся во все 32 зуба стриптизёр пританцовывает слишком близко перед ней. Она зажалась в угол дивана, как испуганный кролик. · Она зажмуривается, крестится (!), бормочет «прости, Сан!» с таким выражением вины, будто совершила тяжкое преступление и исчезает в направлении туалета почти бегом. · Через пятнадцать минут её увозит такси — по слухам, она срочно летела каяться перед парнем и, возможно, замаливать грехи в ближайшем храме. И наконец, наша 'слава' — Лиса: Присылает целую серию сторис, собранных в альбом под названием "Легенды ночи": · Мы с Боми, сияющие от текилы и собственной гениальности, восседаем на барной стойке, как непобедимые королевы, размахивая пустыми бокалами, как скипетрами. Боми в короне из коктейльных зонтиков. · Я, стоя на том же барном столе, с серьезным видом читаю нотацию полуголому танцору (тому самому!) — судя по энергичным жестам, речь о феминизме, неравных зарплатах и, возможно, несправедливости мироустройства в целом. Он почтительно слушает, едва сдерживая смех. · Финал: хаотичная сцена вваливания в лифт, где Лиджон грациозно застревает каблуком в дверях, ругаясь как сапожник, а я, держась за стенку, размахиваю знаменитой теперь запиской Донмина, крича что-то про «революцию» и «долой патриархат!». И вишенка на торте, последнее сообщение от Лисы: «Кстати, твои рыцари на блестящих конях (ну, в черном BMW) нашли нас не по волшебству. Ты сама триумфально запостила нашу геолокацию в сторис. В 2:47 ночи. Подпись: „Кто найдёт — тому приз! Имеется в виду я!“. Так что виновата сама, солнышко 😉.» Я роняю телефон на грудь со слабым стуком и закрываю глаза, чувствуя, как по щекам ползет волна жара от стыда... смешанного с глупой гордостью. Хриплый смешок вырывается из горла. Выводы ясны как божий день: 1. Мы — ходячая катастрофа, но чертовски весёлая. И бессмертная, видимо. 2. Аю и Юно — странная, но адски горячая пара. Им нужен экзорцист или свадебный организатор. 3. Миен, вероятно, уже постриглась в монахини или пишет диссертацию о вреде алкоголя. 4. Донмин теперь имеет неоспоримый, в формате HD, компромат. Моя карьера серого кардинала трио под угрозой. Пусть попробуют только придраться – они сами виноваты. 5. Но... самое главное... Я цепляюсь за последнюю, упрямую и теплую мысль, пробивающуюся сквозь стыд и похмелье: Оно того стоило. Каждая дурацкая секунда. И этот "разговор" я выдержу с королевским достоинством. Им же хуже.

***

К вечеру туман в голове наконец рассеялся настолько, что я смогла принять прохладный, бодрящий душ и доплестись до кухни, где застала неожиданную и слегка сюрреалистичную картину. Донмин сидел за столом с ноутбуком, его пальцы быстро и бесшумно стучали по клавишам. Как он умудрялся выглядеть так холодно собранно в моей растянутой, выцветшей футболке с надписью "Я не утро"? Ткань была ему явно мала, обтягивая плечи, но он носил ее с невозмутимым видом. Особенно после вчерашнего. Мингю стоял у плиты, громко напевая что-то залихватское на испанском и помешивая сковороду, от которой валил аппетитный пар. На нем был ярко-розовый фартук с надписью "Kiss the Cook", который я точно не покупала. Он размахивал деревянной ложкой, будто дирижируя оркестром, оставляя на бежевых стенах яркие оранжевые брызги какого-то соуса. На столе уже дымилась тарелка с идеальными куриными грудками в том же соусе. — Так что там с вашими записками? — опустилась я на стул, с чувством хватаясь за тяжелую керамическую чашку с черным, обжигающе горячим кофе, которую Донмин тут же, не отрывая глаз от экрана, пододвинул. — Вы же толком ничего не написали. Просто подкуп. Чеки вместо объяснений. Мингю резко развернулся, и ложка в его руке описала в воздухе широкую, угрожающую дугу: —Сначала разбор полётов! — капля огненного соуса упала на его светлые джинсы, оставив жирное пятно, но он не обратил внимания. — Ты вообще осознаёшь, что вчера назвала меня "гитарным гремлином" перед всем клубом? И указала на меня пальцем! И предложила устроить аукцион на мой последний сингл! За бутылку дешевой текилы! Донмин медленно, со щелчком, закрыл ноутбук. Его длинные пальцы постукивали по матовой крышке в такт громкому тиканью кухонных часов. Свет настольной лампы выхватывал резкие скулы. — А я должен радоваться, что ты приклеила мою официальную записку ко лбу того мускулистого танцора? — его голос был ровным, как лед, но в уголке левого глаза дрогнула мелкая морщинка. — С подписью "Опасный груз. Вскрывать запрещено". И тремя восклицательными знаками. Я задумалась, перебирая обрывки воспоминаний. В голове всплывали яркие, но обрывочные картинки: оглушительный смех, грохочущая музыка, чьи-то крепкие руки, подхватившие меня, когда я чуть не упала со стойки... —Эээ... По-моему, он выглядел довольным... — Это "эээ" значит, что ты не помнишь, как мы трижды вылавливали тебя из-под барной стойки? — Мингю прижал руку к груди, драматично закатив глаза, изображая раненое достоинство. — Я чуть не сломал ноготь! Донмин молча достал из кармана джинсов смятый, но аккуратно расправленный листок. Это была та самая записка, но теперь с новым пунктом, искусным почерком вписанным вызывающей красной ручкой: "VII. Запрещено использовать юридические документы в качестве реквизита для стриптиза." Подчеркнуто дважды. — Объяснишь? — он резко постучал указательным пальцем по строке, взгляд стал тяжелым. Я сделала медленный глоток кофе, почувствовав, как крепкий, горьковатый вкус разливается по языку, прогоняя остатки тумана. Затем так же медленно потянулась к тарелке с печеньем... И резко вскочила, ловко хватая целую горсть печенья с тарелки: — Всё просто! Если вы хотите играть по вашим правилам — я сделаю игру намного интереснее. И намного опаснее для вашего самолюбия. Мингю замер с открытым ртом, ложка застыла в воздухе. Донмин ничего не сказал, медленно убрал записку обратно в карман, его пальцы на мгновение сильно задержались на ткани. Губы сжались в тонкую ниточку. — Значит, война? — в его низком голосе появились опасные новые нотки, а в уголке рта дрогнула едва уловимая тень улыбки. Как у кота, увидевшего мышку. Я уже стремительно бежала к выходу, крича через плечо: — Нет! Каникулы! От ваших дурацких контрактов! В этот момент в дверь резко и настойчиво позвонили. Через матовое стекло было видно, как Лиджон с трудом балансирует с тремя огромными коробками пиццы и звенящей бутылкой текилы под мышкой. Ее лицо было искажено гримасой усилия.

***

Третий день каникул. Я стою в широком, строгом дверном проеме кабинета Донмина, чувствуя, как ладони становятся липкими от влаги. Воздух пахнет дорогой кожей, старым деревом и... кофе. Тишину нарушает только метрономное тиканье старинных часов на стене и лёгкий, убаюкивающий шелест страниц в его тонких руках. Он не поднимает глаз, сосредоточенно изучая документ, но я абсолютно знаю — он заметил меня сразу, как только тень упала на порог. — Мы можем поговорить? — мой голос звучит хрипло и тише, чем я планировала. Словно сдавлен. Он не спеша откладывает толстую папку с документами. Его взгляд — как отточенное лезвие, заточенное годами холодных переговоров. Без тепла. — Ты пришла без Мингю. — Это сухая констатация факта. Ни вопроса, ни удивления. — Я пришла без игр. Без масок. Без твоего контракта в кармане. Долгая пауза, наполненная только тиканьем. Он откидывается в глубоком кожаном кресле, пальцы складываются в знакомый "домик". Этот жест всегда колол меня, как булавка. Символ его превосходства. — Чего ты хочешь, солнышко? — в его тоне привычная едкая ядовитая сладость, но глаза... В них внезапно появилось что-то новое. Настороженное? Заинтересованное? Солнце, садящееся за огромным окном, бросало длинные оранжевые блики на полированный стол, отражаясь в его темных глазах. Я делаю шаг вперед. Пятки глухо стучат по паркету. Потом еще один. Пока не оказываюсь прямо перед его массивным, словно крепостная стена, столом. Дистанция все еще огромна. — Никаких контрактов. Никаких тайных договорённостей за моей спиной. Только абсолютная честность. — Мои пальцы непроизвольно впиваются в холодную, зеркальную поверхность стола. Отпечатки останутся. — Я устала от ваших игр. До тошноты. Он очень медленно встаёт. Выпрямляется во весь свой немалый рост. Вечернее солнце за окном окутывало его силуэт золотистым нимбом, делая его почти нереальным — как будто он часть другого, строгого и безжалостного мира. Мира правил и пунктов. — Ты уверена? — его голос глухой, низкий, как предупреждение перед бурей. — Контракты — это просто правила. Стены. Ограждения. А без правил... без стен... Он бесшумно обходит стол, сокращая дистанцию с пугающей легкостью, останавливаясь так близко, что я чувствую лёгкий, узнаваемый аромат его одеколона — холодный древесный, с едва уловимыми нотками чего-то терпкого и пряного. И дорогой бумаги. — ...ты останешься один на один с тем, что мы так старательно прятали за пунктами и подписями. Со мной. С ним. С нами настоящими. Это страшнее, Чиа. Гораздо страшнее. Я не отвожу взгляд, впиваясь в его темные зрачки: — Попробуем. Я не боюсь. Его рука плавно поднимается — на мгновение сердце замирает, мне кажется, что он коснётся моего лица. Но он лишь бегло, автоматически поправляет и без того идеальный узел шелкового галстука. Шелк скользнул под пальцами. — Хорошо. — В его ровном голосе что-то вдруг ломается, сдает. Становится... проще? — Никаких контрактов. Только правда. Какой бы она ни была. Тишина. Глубокая, звенящая. Договор заключен. Стены рухнули. За дверью внезапно раздаётся глухой стук кулаком и громогласный голос Мингю: — Эй, вы там какие-то секреты без меня строите?! Открывайте! Я всё равно знаю, что вы там! Пицца остывает! Донмин почти незаметно закатывает глаза, легкий стон вырывается у него, а я неожиданно начинаю смеяться. Сначала тихо, потом громче, сбрасывая напряжение. «Этот идиот. Спаситель.» Мингю врывается буквально через три секунды, распахивая дверь, балансируя с тремя пахнущими коробками пиццы и большой бутылкой колы. Его пытливые глаза быстро перебегают с моей все еще смеющейся лица на Донмина, стоящего слишком близко и с непривычно открытым выражением. — Что я важное пропустил? Выглядит серьезно! Донмин молча смотрит на него, потом на меня. Впервые просто позволяет ему остаться. Без комментариев. Без правил. Без условий. Без контракта. Только так. Начало чего-то нового. И очень страшного. И очень желанного.