Янтарь, обезьяны и Вьетнам

Тихий вечер затягивается, как медленный вальс. Мы расположились в гостиной, где золотистый свет настольной лампы льется мягким ореолом, рисуя на стенах причудливые, танцующие тени, превращая комнату в уютный, защищенный от мира островок среди ночи. Воздух пахнет древесиной, старыми книгами и едва уловимыми нотами моего парфюма. Шахматная доска из темного дерева между нами становится полем битвы, где я, как всегда, терплю поражение. Но сегодня Донмин не торопится объявить мат. Его длинные пальцы, обычно такие уверенные в деловых бумагах, теперь нежны и точны, осторожно передвигают тяжелые фигуры, показывая мне альтернативные ходы. Дерево фигурок теплое под его прикосновением. — Здесь ты могла пойти конём, — говорит он тихо, голос чуть хрипловатый от вечерней усталости, и я замечаю, что он смотрит не на деревянные фигурки, а на меня. Пристально, изучающе. Как будто настоящая игра происходит не на чёрно-белых клетках, а где-то в пространстве между нашими взглядами. Неожиданный и шумный поворот случается, когда Мингю буквально врывается с игровой приставкой, размахивая проводами как лассо. Я и представить не могла, что Донмин — человек, привыкший контролировать каждую минуту своего дня, — способен так азартно и совершенно не по-деловому ругаться на пиксели на экране. Его пальцы крепко впиваются в джойстик, брови сведены в строгую линию концентрации, но когда его виртуальная машина с грохотом врезается в стену на последнем круге, его лицо неожиданно озаряется смехом. Настоящим, громким, раскатистым, таким непохожим на его обычную сдержанную усмешку. Звук непривычный и заразительный. Мингю тут же вскакивает с дивана, как пружина, размахивая руками: — Это читерство! Ты намеренно специально подрезал меня на повороте! Я видел! Донмин в ответ молниеносно швыряет в него мягкой диванной подушкой, попадая точно в голову, и через мгновение они уже с хохотом борются за пульт, как мальчишки во дворе, опрокидывая журнал. Я смеюсь, зажмурившись, поджав под себя ноги и обхватив колени руками, и вдруг ловлю себя на мысли — этот момент, этот нелепый, громкий, искренний миг, хочется сохранить в памяти как можно дольше. Запечатать в янтаре. За ужином, который мы едим прямо на ковре за журнальным столиком, локти то и дело сталкиваются. Запах пиццы смешивается с ароматом вина. Мингю, размахивая вилкой как дирижерской палочкой, увлечённо рассказывает о тихом пляже за городом, где хочет завтра устроить пикник "с видом на бесконечность". — Только без твоей гитары, — предупреждаю я, делая медленный глоток рубинового вина, ощущая его терпкость на языке. Мингю театрально хватается за сердце: — Но как же моя шедевральная баллада про твои глаза, которые как... как... Он замолкает, насупившись, не найдя достойного сравнения. Его лоб сморщился от усилия. Донмин снисходительно закатывает глаза, но потом, к моему искреннему удивлению, гладя салфеткой пальцы, добавляет: — Можешь спеть. Если проиграешь мне в шахматы три партии подряд. На ставку. Мингю издаёт возмущённый и очень громкий вопль, я заливаюсь еще более громким смехом, чуть не проливая вино, а Донмин в этот самый момент тихо и аккуратно кладёт мне на тарелку кусочек пирога — именно тот, с аппетитной вишней, которую я люблю. Кусочек с самой большой ягодой. Я даже не помню, когда успела рассказать ему об этом. Но он запомнил. Планы на следующие дни рождаются легко и хаотично, как мыльные пузыри. — Послезавтра — кино, — объявляет Мингю, хлопая себя по колену. — Только не твои сопливые дурацкие ромкомедии, — морщится Донмин, отодвигая пустую тарелку. — Тогда ужастик! С монстрами и кровью! — Документальный фильм про миграцию бабочек. Познавательно. Я перевожу взгляд с оживленного лица одного на саркастичное лицо другого: — Вы оба невыносимы, — говорю я, пытаясь сохранить строгость, но широкая, глупая улыбка сразу выдаёт меня. Тишина, которая наступает потом, когда Мингю наконец угомонился, уткнувшись в телефон, больше не кажется неловкой. Она тёплая, густая, как янтарный свет лампы, окутывающий нас троих, как эхо смеха Мингю, как неожиданно мягкий взгляд Донмина, в котором больше нет привычной ледяной стены. Каникулы только начались, и где-то глубоко внутри я чувствую — щемящее предвкушение: это будет что-то особенное. Что-то, о чём потом будем вспоминать вдвоем или втроем, с улыбкой и легкой грустью. Что-то совершенно, бесспорно, настоящее.

***

Следующее утро разливается по кухне жидким янтарем, золотистыми бликами, пробивающимися сквозь полупрозрачные шторы. Тишину нарушает лишь потрескивание кофемолки и... едкий запах гари? Аромат свежесмолотого кофе горьковатой волной переплетается со сладковатым запахом подгоревшего печенья — видимо, Мингю опять предпринимал героические, но тщетные попытки освоить кулинарное искусство. На противне виднеются черные комочки, похожие на угольки. Донмин стоит у стола в непривычно домашнем виде: его обычно безупречно уложенные волосы сегодня мягкими прядями слегка растрепаны и падают на лоб, тёмный кашемировый свитер с растянутым воротом обрисовывает широкие плечи, босые ноги оставляют едва заметные влажные отпечатки на прохладном кафеле. Он держит белую кружку крепко обеими руками, будто это не просто керамическая посуда, а последний якорь в шторм. Его взгляд скользит где-то за моей спиной, цепляясь за трещинку в плитке, будто ищет опору в узоре обоев. — Я тут подумал... — начинает он, голос непривычно тихий, чуть хриплый от утренней несвежести, затем поправляется, — Точнее, мы подумали. Вместе. В дверном проёме бесшумно возникает Мингю — его взъерошенные волосы торчат в разные стороны, будто он провел ночь в электрическом поле. В одной руке он держит банку тушёнки с яркой этикеткой, в другой — огромную деревянную ложку (почему? Загадка на миллион). Необычная для него напряженная тишина делает картину сюрреалистичной. Донмин делает глубокий вдох, грудь заметно поднимается под мягкой тканью свитера, и я вдруг замечаю, как его суставы пальцев чуть сильнее побелели, сжимая кружку. Он нервничает. Видимо, смертельно. Это так непохоже на него. — Не хочешь слетать на пару недель во Вьетнам? — слова вылетают слишком быстро, словами-пулями, будто он боится, что передумает или что его перебьют. — Там есть вилла. На берегу. С бассейном. И видом. Мингю не выдерживает и прорывается сквозь молчание, как плотина: — И там есть настоящие живые обезьяны! Ну, то есть не в бассейне, конечно, хотя было бы круто, а в джунглях рядом! И ночной рынок с огромными морепродуктами! Жареными на углях! И... Он замолкает под убийственным и очень холодным взглядом Донмина, который явно означает "Ты только что испортил самый важный момент в моей жизни, идиот." Моя чашка с кофе со громким звоном опускается на стол — пальцы внезапно стали ватными, потеряли твёрдость. Ладонь дрожит. — Вы... — голос предательски срывается, дрожит, — Вы серьёзно? Оба? Донмин наконец отрывает взгляд от безопасной трещинки и смотрит прямо на меня. Темные глаза, обычно такие непроницаемые, теперь широко открыты, почти беззащитны. — Да. Одно слово. Короткое. Твердое. Но в нём — и тот разговор о честности при свете настольной лампы в его кабинете, и шахматные партии, когда он терпеливо передвигал фигуры, объяснял мне ходы, и даже наш дурацкий спор о том, какой фильм смотреть ("Миграция бабочек или зомби-апокалипсис?"). Мингю не выдерживает электрического напряжения и громко плюхается на стул рядом, отчего тушёнка в его руке угрожающе и мерзко хлюпает: — Ну скажи да! А то он — кивок в сторону Донмина, полный преувеличенного ужаса, — уже неделю как помешанный одержимый сравнивает виллы. Составил целую огромную таблицу в Excel с плюсами и минусами каждого варианта! С фотографиями! Даже график приливов и отливов изучал! Как будто мы собираемся штурмовать пляж! Щёки Донмина покрываются явным, лёгким румянцем, ползущим от шеи к скулам. Да, Донмин. Серьезный, прагматичный Донмин. Краснеет. Как первокурсник. Я смеюсь. Звонко, до слез. Закрываю глаза. Чувствуя, как это "да" пульсирует где-то под ребрами. — Да. Тишина. На одно короткое, звонкое мгновение. Затем кухня буквально взрывается: Мингю с победным воплем "Ураааа!" подхватывает меня на руки и подбрасывает вверх, начинает кружить, чуть не задев драгоценную полку с посудой и опрокинув стул. Донмин остаётся стоять на месте, прислонившись к столу, и в его обычно таких ледяных сдержанных глазах появляется что-то невероятно тёплое и беззащитное. Как первый луч солнца после долгой зимы. — Но! — вырываюсь я из крепких объятий Мингю, поправляя сбившуюся на бок футболку, пытаясь отдышаться. — Никаких таблиц. Никаких графиков. Никаких инструкций... — Контрактов, — заканчивает за меня Донмин ровно, но глаза его смеются. И улыбается. Широко, без тени привычной сдержанности. По-настоящему. Солнечно. Каникулы. Вьетнам. Обезьяны. Они. Я. Солнце, море и свобода от пунктов. Разве может быть что-то лучше? Мингю уже лихорадочно тычет в телефон, бормоча себе под нос, гугля "как научить обезьяну играть на гитаре за 10 дней". Донмин с искренним ужасом хватает его за руку, вырывая устройство со скоростью мысли. — Забудь! Никаких обезьян и гитар! А я... Я просто стою посреди этой пахнущей кофе, гарью и счастьем кухни, чувствуя, как что-то огромное, тёплое и светлое разливается внутри, наполняя каждую клеточку. Как тот самый утренний свет. Счастье. Оно оказалось таким неожиданно простым. И таким громким. И таким... нашим. Где-то на противне тихо шипит последняя карамелизующаяся вишенка из неудавшегося печенья Мингю. Даже она кажется частью этого идеального беспорядка.

***

Я не удержалась. Ночь перед вылетом, когда за окном шелестел дождь, я украдкой загуглила виллу по названию из билетов. Экран ноутбука осветил лицо синим светом – и дыхание перехватило. Два этажа из теплого светлого дерева и пористого серого камня, полностью утопающие в буйной зелени, скрытые от посторонних глаз высокими бамбуковыми зарослями. Просторная терраса с белоснежной гидромассажной ванной, где вода вечером переливается розовым и золотым в лучах заката. Бесконечный лазурный бассейн, оправленный в мозаику, в котором действительно можно устроить олимпийские заплывы. И этот вид... сводящий с ума, открыточный вид на океан, где горизонт буквально растворяется в пастельном небе. Сердце екнуло. Даже думать не хочу, во сколько им это обошлось. Цифры в моем воображении сразу приобрели слишком много нулей. Донмин, конечно, отреагирует своим фирменным ледяным "Не твоя забота". Мингю наверняка выдаст что-то вроде: "Зато будет куда бежать, если дикие обезьяны объявят нам войну!" и замашет руками. Но я не из тех, кто слепо полагается на авось. Особенно с этими двумя. Усевшись за стол с чаем, я методично составила перечень всего жизненно важного: · Солнцезащитный крем SPF 50+ (промышленных объемов! иначе наш аристократично-бледный Донмин превратится в варёного рака уже за час) · Аптечка размером с чемодан с антибиотиками, антисептиками и противоядиями (на случай, если Мингю всё-таки осуществит мечту подружиться с местной фауной через объятия или попытку приручения) · Книги (толстые, умные, бумажные) – кто-то же должен сохранять здравый смысл в этой компании авантюристов · Три купальника (чёрный классический – для загара с достоинством, бикини с кричаще-ярким тропическим принтом – для эпатажа, спортивный – для заплывов до горизонта) · Две бутылки выдержанного красного и одна хрустяще-холодного белого (это священный обязательный минимум для вечеров на террасе)   Отправила мужчин за покупками со списком, похожим на указ. Донмин вернулся первым, бесшумно, как тень. С идеально упакованными черными матовыми чемоданами. Каждая вещь лежала в специальном кожаном органайзере, с аккуратными ламинированными бирками "Гигиена", "Одежда", "Документы". Весь его багаж пахло свежестью и дорогим кедром. Мингю же ворвался часом позже, с грохотом и смехом, притащив: · Гигантскую ярко-красную упаковку презервативов ("Extra Strong!", 36 штук, если быть точной, хватит на армию) · Надувной матрас в форме радужного единорога с золотым рогом ("Для креативного отдыха и фотосессий в бассейне!") · Свою любимую, вечно расстроенную гитару в потертом чехле (куда же без неё, особенно под пальмы!) · Дизайнерскую лампу в виде неоновой пальмы высотой в метр ("Чтобы ночью чувствовать атмосферу тропиков и пугать летучих мышей!")   Я молча смерила его взглядом, перевела шокированный взгляд с этой сюрреалистичной коллекции на довольного Мингю, потом обратно на вещи. Тишина повисла густая.   — Нет. Никаких обсуждений.   — Но... это же практично!   — Нет. Без вариантов.   — Хотя бы единорога...! Он такой классный!   — Нет. Точка.   Он вздохнул преувеличенно глубоко, театрально уронив плечи, и потащил свой "арсенал" со скрежетом обратно в машину, бормоча про "бессердечных диктаторов". Однако Мингю всё же умудрился протащить презервативы, хитро спрятав их среди моих упаковок с глиняными косметическими масками "Детокс и сияние". Обнаружила веселый сюрприз уже на борту самолёта, роясь в косметичке. Донмин, сидевший у окна и изучавший финансовый отчет, лишь едва заметно поднял бровь, но промолчал — лишь губы его дрогнули в явно сдерживаемой улыбке. Его глаза блеснули искоркой дерзости. Похоже, эти каникулы будут... весьма насыщенными.