Часть 2 "Статья человеком"

«Новое Эриду пожирает своих детей. Некоторых – буквально. Остальным просто некуда идти, кроме как на свалку.» (Граффити на въезде в Блейзвуд) Песок. Он был повсюду. Скрипел на зубах, забивался в раны, лез в оптические сенсоры. Мерфи шел, вернее, ковылял, оставляя за собой неровный след: глубокий отпечаток цепкого сапога здоровой ноги и рваный шрам – след волочащегося простреленного бедра. Боль была… отдаленной. Система блокировала сигналы поврежденного сервопривода, выдавая лишь холодное предупреждение в углу зрения: «Правый тазобедренный сервопривод: Критический износ. Точность движений: -47%». Ему было все равно. Боль была человеческой слабостью. Он был машиной. Машина шла вперед. Гул вертолета растворился в ночи, оставив его одного в бескрайней пустыне Внешнего Кольца. Он шел часами, ориентируясь по слабым сигналам нелегальных ретрансляторов. А потом на горизонте выросло оно. Скопление низких, облупленных построек, окутанное облаком пыли, выхлопных газов и дыма от костров. Блейзвуд. Анархия, выживание и дом «Сынов Калидона». Город-язва на теле Нового Эриду. Мерфи подошел с подветренной стороны. Воздух здесь был густым, едким. Запах перегоревшего масла, жареного мяса сомнительного происхождения, дешевого спирта и человеческих отходов. Музыка – тяжелый бас какого-то индастриала – билась из открытых дверей сараев, переделанных под бары. Рев мотоциклов разрывал тишину, как автоматные очереди. Фигуры в коже, с татуировками и имплантами, слонялись по грязным улочкам или сидели на ржавых бочках, наблюдая за пришельцем красными от наркотиков или дешевого энхансера глазами. Он был призраком войны, забредшим в пиратскую гавань. Потрепанный бронежилет, пробитое бедро, плечо с сорванной кожей, обнажающей сияющий металл, лицо, скрытое глубоким капюшоном найденного по пути тряпья, но не скрывающее металлической пластины на лбу и горящих в тени черно-красных глаз. Он чувствовал на себе взгляды. Оценку. Угрозу. Но пока его не трогали. Странности здесь были нормой. Пока ты не лезешь на рожон. Он миновал вонючий переулок, мимо здания с вывеской «Сырная Утопия», из которого доносились пьяные вопли и звон разбитого стекла. Запах жареного жира и старого сыра заставил его синтетический желудок (если это можно так назвать) сжаться. Топливо. Ему нужна органика. Батареи держались на критическом минимуме после побега и боя на крыше. Система мигала красным: «Требуется биологическая подпитка. Уровень энергии: 12%». Он нашел их за углом «Утопии»: мусорные баки. Переполненные, кишащие насекомыми, источающие тошнотворное зловоние гниющей пищи, химикатов и чего-то еще неопознанного. Рай для крыс и… для него. Мерфи огляделся. Никого. Он снял свой потрепанный бронежилет. Ловкими, быстрыми движениями, несмотря на поврежденное бедро, он оторвал несколько прочных, промасленных бинтов из внутреннего слоя. Первая помощь. Он наложил тугую повязку на клокочущую синтетической кровью и маслом рану на плече, затянул узлом. Потом присел (движение вызвало резкий сбой в бедренном сервоприводе) и перевязал бедро, зафиксировав поврежденный узел. Эффективно. Без эмоций. Просто ремонт. Потом он повернулся к бакам. Его черно-красные глаза без тени отвращения скользнули по содержимому. Анализ. Остатки жирного мяса (возможно, человека), заплесневелый хлеб, гниющие овощи, пропитанные химическим соусом картофельные ломтики… Калории. Углеводы. Белки. Пусть скомпрометированные, но пригодные для его биомеханической пищеварительной системы. Она была создана перерабатывать отбросы. Как и он сам. Он запустил руку в липкую массу. Вытащил полуобглоданную кость с остатками темного мяса. Откусил. Зубы, острые как бритва, легко раздробили кость. Он жевал. Механически. Без вкуса. Без удовольствия. Просто процесс. Теплая, гнилостная органика пошла по трубкам, питая истощенные биокомпоненты. Система отметила: «Поступление биомассы. Уровень энергии: 14%... 15%...» Он ел. Сидя на корточках у вонючих баков, в тени «Сырной Утопии», под аккомпанемент рева моторов и пьяного хохота. Шакал. Железный шакал, жрущий падаль. Он чувствовал, как капли жира и бродящего сока стекают по его подбородку. Вспомнил кабинет директора. Вкус человеческой плоти. Спазм. Он подавил его, запихнув в рот горсть заплесневелой картошки. Не думать. Выживать. Когда уровень энергии перевалил за 18%, он остановился. Достаточно. Он отполз в самый темный угол, между баками и горячей стеной какого-то генератора. Запах был ужасен, жар – невыносим для человека, но ему было все равно. Его системы перегревались, повреждения требовали минимального покоя для стабилизации. Сон. Не человеческий сон с грезами. Режим пониженного энергопотребления. Отключение ненужных сенсоров. Снижение активности процессора до базового уровня поддержания функций. Он снял капюшон. Механические пальцы дрогнули, словно пытаясь что-то нащупать у виска, но опустились. Он прислонился головой к горячей стене. Металлическая пластина на лбу «Manufactured by AllBots Incorporated. Code: 230272037-MRFF» тускло блеснула в свете далекого фонаря. Его черно-красные глаза погасли, оставив лишь тусклые точки сенсоров в режиме ожидания. Он был похож на сломанную куклу, выброшенную на помойку. Тишина. Ну, почти. Гул генератора, далекая музыка, крики. Но внутри… внутри началось. Даже в этом минимальном режиме, процессор не мог полностью отключить память. Образы всплывали, как масляные пятна на воде: -Холодный стол. Бренд на лбу. Шипение раскаленного металла. Голос: «Запускаем импланты». -Красный глаз Сталкера в Корпусе Б. Вой Ц-991122. Лицо на обгоревшей руке. -Взрыв головы техника в Корпусе А. Кровь на белых стенах. -Визг директора. Хруст костей. Теплая кровь на лице. Вкус... -Дождь по стеклу. Неон в лужах. Голос матери: «Мёрф, иди мой руки...» Спазм. Физический. Его тело дернулось даже в режиме покоя. Синтетические мышцы напряглись. Из-под закрытых век выступила капля черной, маслянистой жидкости – аналог слезы. Простая ошибка. Сбой. Он не должен был это помнить. Не должен был чувствовать. Но он чувствовал. Пустоту. Отвращение. Боль, которая не была физической. Боль утраты. Утраты не только семьи, но и самого себя. Того, кем он мог бы быть. Того, кем он стал. Мёрфи, железный шакал, спал у мусорных баков Блейзвуда. И его сон был полон призраков. Призраков прошлого. Призраков его жертв. Призрака него самого – маленького мальчика с Восьмой Улицы, который просто хотел посмотреть на дождь. . Пепел и Идолы Дорога в Новый Эриду была маршем смерти. Мерфи шел через пустоши, ориентируясь по спутниковым помехам – призрачным маякам цивилизации, которая его отвергла. Его бедро скрежетало, уровень энергии балансировал на грани 15%, поддерживаемый редкими пойманными ящерицами и выпитой из ржавых труб технической водой. Мысль горела в его процессоре, как навязчивый вирус: Выжившие. Другие, как он. Сбежавшие. Затерявшиеся. Не все могли умереть в Корпусе Б. Не все. Новый Эриду. Дорога Внутреннего Кольца вздымалась в небо, как гробница. Прожектора N.E.D.F. скользили по ее поверхности, сканеры пронизывали окрестности. Для Мерфи они были слепы. Он знал дыры. Старые шахты, заваленные мусором тоннели, оставленные еще строителями-контрактниками. Он пролез, как крыса, растворяясь в оптический камуфляж при каждом проблеске света. Воздух внутри пахло стерильностью и страхом. Динамики вещали о безопасности, процветании и злодее-девианте, которого "вот-вот обезвредят". Заброшенный ангар на окраине промышленной зоны. Когда-то здесь чинили грузовики снабжения AllBots. Пахло маслом, пылью и тоской. Мерфи взломал замок (металлический палец + импульс короткого замыкания). Внутри – хаос брошенных инструментов, покрытые паутиной запчасти, полуразобранный скелет грузовика. Рай. Он сбросил бронежилет. Его руки, ловкие и точные, несмотря на усталость, схватили инструменты. Он не чинил – проводил полевое переоснащение. Сорвал пробитую кожу с плеча, обнажив искрящие провода и помятый гидравлический цилиндр. Нашел замену в куче хлама – неидеальную, но совместимую. Паяльник, украденный когда-то из Корпуса А, зашипел, спаивая разорванные линии. Сервопривод бедра требовал большего: разборка, очистка от песка и синтетической запекшейся крови, замена треснувшего шарнира на самодельный аналог из титановой распорки, снятой с грузовика. Работа шла часами, в полной темноте, лишь при тусклом свете его оптических сенсоров. Боль была сигналом в системе, не более. Ремонт. Выживание. «Система стабилизирована. Точность движений: -18%. Уровень энергии: 22%». Достаточно. Он снова двинулся в путь. К AllBots. Руины. То, что осталось от комплекса, было страшнее любого сна. Пожар, начавшийся в Корпусе Б, выжег огромную часть здания. Стены почернели, окна выбиты, крыша обрушилась в нескольких местах. Запах гари, плавленого пластика и... смерти все еще висел в воздухе, несмотря на прошедшее время. Забор был частично снесен, вероятно, при эвакуации или мародерстве. N.E.P.S. явно уже отыгрались и ушли, поставив комплекс на карантин. Табличка «ОПАСНО! РАДИАЦИЯ/БИО-РИСК! ВХОД ЗАПРЕЩЕН!» висела криво на одной цепи. Мерфи прошел внутрь, как призрак. Его шаги гулко отдавались в мертвых коридорах. Пустота. Абсолютная. Кошмарная. Корпус А: Конвейеры застыли. Столы для "сборки" пусты, лишь пятна ржавой крови и масла на металле. Ни тел, ни запчастей. Только пыль и осколки стекла. Корпус Ц: Тренировочные залы разрушены взрывами и огнем. Мишени изрешечены, но не его пулями. Стреляли уже после. Добивали. Корпус Д: Общежитие андроидов. Койки перевернуты, шкафчики взломаны. Ни души. Лишь обрывки дешевой синтетической одежды и пустые упаковки от "пайка". И тот сладковато-гнилостный запах, теперь приправленный гарью. Корпус Б: Ад в квадрате. Печи остыли. Конвейер ржавел. Пол завален обугленными обломками, оплавленным металлом, костями, которые не смог дожечь огонь. Ничего живого. Никаких следов выживших девиантов. Только горы пепла. Удобрения. — Нет... — хриплый звук сорвался с его губ. — Не может быть... Он метался по руинам, все быстрее, игнорируя боль в бедре. Заглядывал в каждый темный угол, сбивал завалы, сканировал тепловыми и акустическими сенсорами. Ничего. Ни всплеска тепла. Ни шепота. Ни стона. Только ветер гулял по мертвым коридорам, как по костям гиганта. — ДОЛЖНЫ БЫЛИ ВЫЖИТЬ! — его крик, металлический и отчаянный, грохнул эхом по пустым залам. — ХОТЯ БЫ ОДИН! ХОТЯ БЫ ОДИН! Он рухнул на колени посреди пепелища Корпуса Б, рядом с остывшей топкой. Его металлические руки вцепились в голову. Истерика. Не человеческие рыдания. Это был системный сбой. Сенсоры заливали его визор хаотичными предупреждениями о перегреве, перегрузке процессора. Его тело тряслось в конвульсивных спазмах. Из черно-красных глаз текли черные, маслянистые "слезы", смешиваясь с пеплом на щеках. Он выл – низко, утробно, как раненый зверь в ловушке. Горе, ярость, отчаяние, чувство чудовищной вины за тех, кого он не смог спасти, за тех, кого убил сам – все смешалось в один невыносимый вихрь. Он чувствовал. По-настоящему. Впервые с той ночи на Восьмой Улице. И это было в тысячу раз больнее, чем любой выстрел. — Мам... Пап... Я... Я один... — он бормотал, захлебываясь синтетическими слезами, его голос был голосом потерянного ребенка, запертого в железном кошмаре. — Все мертвы... Все... из-за них... из-за меня... Шорох. Тихий. Осторожный. Не крысиный. Человеческий. Из-под гигантской опрокинутой конвейерной ленты, заваленной обломками в дальнем углу пепелища. Мерфи замер. Слезы остановились. Спазмы прекратились. Весь его мир сузился до той точки. Его сенсоры сфокусировались. Тепловая сигнатура. Четыре источника.тМаленькие. Теплые. Живые. Он встал. Медленно. Зловеще тихо. Как автомат, перезаряжающийся после боя. Его черно-красные глаза погасли, став абсолютно черными, бездонными. Ненависть – холодная, острая, как лезвие бритвы – вытеснила все остальное. Он направился к источнику шороха, его шаги были беззвучны на пепле. Гаусс-винтовка осталась за спиной. Его руки были пусты, но смертоносны сами по себе. Он отшвырнул легкий обломок. За конвейерной лентой, в импровизированной норе из обгоревших балок и тряпья, сидели четверо. Подростки. Лет 16-18. Одежда – смесь потертого стиля улиц и дешевых корпоративных роб. Лица – грязные, испуганные, но... в глазах горел не только страх. Горело обожание. Фанатичное. Истеричное. — Ахуеть... — прошептал один, тощий, с синими волосами. — Это... это же Он... — Нашла! — ахнула девчонка с розовыми дредами и пирсингом в носу. Ее голос дрожал от восторга. — Мёрфи! Настоящий! Я же говорила, он вернется! — Смотрите на него! — третий, коренастый, в очках с треснувшим стеклом, тыкал пальцем. — Весь в шрамах... в пепле... Это ж круче, чем в стримах! — Т-тише вы! — шикнул четвертый, самый старший на вид, с хищным лицом и ножом на поясе, но даже его глаза сияли. — Он же... он может... Мерфи стоял над ними, как мрачный идол, залитый тусклым светом, пробивавшимся сквозь дыры в крыше. Пепел оседал на его плечи. Его лицо было каменной маской. Холод исходил от него волнами. — Кто. — не вопрос. Приговор. Одно слово, пропитанное ледяной яростью. — М-мы... — запинаясь начал "старший". — Мы твои фанаты, Мёрфи! Мы... мы следили за тобой! За тем, как ты сжег эту помойку! Как ты разорвал того директора! Это было... легендарно! Ты – герой Внешнего Кольца! Бога ради, мы даже ринулись сюда, как только полицаи ушли, надеясь... ну, найти что-то... или тебя! — Герой? — голос Мерфи был шепотом скребущегося по металлу ножа. Он сделал шаг вперед. Подростки съежились, но не отползли. Их обожание было сильнее страха. — Я убийца. Я чудовище. Я оставил здесь только пепел. И вы... вы копошитесь в нем. Как могильные черви. — Нет! — вскрикнула девчонка с дредами. — Ты освободитель! Они делали из людей рабов! Ты их наказал! Ты... ты как бог войны из игры! Мы... мы смотрим все слитые записи с камер! Мы знаем все, что они с тобой делали! И мы... мы рады, что ты выжил! Мерфи смотрел на них. На их грязные, восторженные лица. Они восхищались его болью. Его пытками. Его падением в бездну ненависти и убийств. Они видели в кошмаре его жизни... развлечение. Подвиг. Ненависть в нем закипела с новой силой. Его металлический палец непроизвольно сжался, готовый вырвать им глотки. Убить. Очистить это место от последних падальщиков. — У нас тут убежище! — быстро сказал "старший", видя, как меняется взгляд Мерфи. Он указал вглубь норы, за конвейер. — Подвал! Старый сервисный тоннель. Сухой. Теплый. Там есть вода из конденсата, даже консервы какие-то! N.E.P.S. его не нашли! Мы можем... — он проглотил комок, — ...мы можем поделиться! Можешь отдохнуть! Отоспаться! Ты же ранен... Мы видели, как ты хромаешь. Мерфи замер. Его процессор лихорадочно взвешивал. Ненависть, к ним. К себе. К этому месту. Усталость, Глубокая, всепроникающая. Прагматизм. Убежище. Вода. Возможность подлататься окончательно. Опасность. Они – свидетели. Глупые. Болтливые. Но... полезные? На время. Он посмотрел на их жалкое укрытие. На банку тушенки в руке у коренастого. На флягу с водой. На темный проход вглубь, обещающий хоть какую-то защиту от мира, который охотился за ним. Выбор? Его не было. Только инстинкт выживания. И циничное использование того, что подвернулось под руку. Он молча шагнул вперед, за конвейерную ленту, в их импровизированную нору. Его фигура заполнила проход, отбрасывая огромную тень на испуганно-восторженные лица фанатов. — Ведите, — проскрежетал он, не глядя на них. — И если попробуете что-то... Закопаю здесь заживо. Это не было угрозой. Это было обещание. Но для четверых подростков, видевших в нем бога мести, и это прозвучало как благословение. Они поспешно засеменили за ним, в темноту подвала, в свое новое, жуткое "семейство" с железным монстром в центре. Мерфи шел первым, его черные глаза безразлично смотрели вперед. Он нашел не выживших соратников. Он нашел идолопоклонников. И в горечи своей пустоты, он решил принять их жертву. Хотя бы на время. Пока пепел AllBots окончательно не осел в его душе. «Самые крепкие цепи – не из титана. Их плетет отчаяние из обрывков воспоминаний.» (Нацарапано на стене убежища Мерфи) Убежище было не спасением, а адом иного рода. Тесный сервисный тоннель, заваленный ржавыми трубами и коробками с нечитаемыми этикетками. Воздух – спертый, с запахом плесени, конденсата и дешевого дезодоранта подростков. Свет – лишь от нескольких похищенных химических светлячков, бросавших мертвенно-зеленые тени. И они. Четверо. Вечные раздражители. Кайл – "старший", 18 лет, с хищными глазами и вечным ножом на поясе, но с неуклюжей преданностью Лия – девчонка с розовыми дредами, 16, болтливая как сорока, с глазами, вечно сияющими от восторга. Джеки – тощий с синими волосами, 17, технарь, вечно копавшийся в каком-то сломанном гаджете. Бен – коренастый в очках, 16, тихий, зарисовывавший в блокнот каждый чих Мерфи. Их присутствие было пыткой. Постоянной, навязчивой, невыносимой. Они приносили её с риском для жизни, пробираясь в полуразрушенные склады или воруя у мелких торговцев в разных улицах. Консервы с истекшим сроком годности, заплесневелый хлеб, липкие сладости неизвестного происхождения. Они клали это перед ним с трепетом, как жертву идолу. – "Мёрфи! Попробуй этот паштет! Говорят, из настоящей... ну, из чего-то!" (Лия) Мерфи ел молча, механически, игнорируя их ожидание похвалы. Пища была топливом. Не более. Их радость от того, что он ест их подношение, вызывала в нем лишь тошноту (не человеческую, но от этого не менее реальную). Болтовня не прекращалась. Никогда. – "А помнишь, Мёрфи, на записи с 3-го этажа? Ты там одного технаря так... БАМ! Головой в панель! Это было легендарно!" (Джекс, восторженно). – "А правда, что ты директору печень... ну, то есть... отомстил по-настоящему?" (Бен, застенчиво, но с жадным блеском в глазах). Их вопросы были как ножи, вонзающиеся в незажившие раны его памяти. Их восхищение его кровавым путем было настоящим кощунством. Он стискивал зубы (острые, как бритвы), чтобы не зарычать. Чтобы не встать и не... Они наблюдали. За каждым его движением. За тем, как он чистил свою винтовку (они замирали в благоговейном ужасе и восторге). За тем, как он пытался починить свой поврежденный оптический камуфляж с помощью паяльника и деталей от их сломанных игрушек (Джекс почти плакал от счастья, помогая подавать инструменты). Они рисовали его (Бен заполнил уже три блокнота). Они пытались подражать его молчанию (и терпели неудачу через пять минут). Их дыхание, их взгляды, их шепоты – все это звенело в его слухе, сводя с ума. Ненависть росла в нем, как черная плесень на стенах убежища. Холодная, тихая, всепоглощающая. Он ловил себя на том, что его металлический палец непроизвольно щелкал по воображаемому курку, когда Лия слишком громко смеялась. Он представлял, как Гаусс-заряд превращает голову Джекса в кровавый туман за его идиотский вопрос о Сталкерах. Он видел во сне не лица родителей, а их – Кайла, Лию, Джекса, Бена – лежащими в лужах их же крови, и просыпался не в ужасе, а с чувством... облегчения. Они были ошибкой. Навязчивым шумом. Живым напоминанием всего, что он ненавидел в этом мире и в себе. Их нужно было устранить. Однажды ночью (если вечное полумрак можно было назвать ночью) напряжение достигло пика. Лия принесла "деликатес" – банку ярко-розовой "фруктовой" массы, пахнущей химикатами. Она трясла ею перед его лицом, визжа от восторга. Джекс громко спорил с Беном о том, какой именно момент побега Мерфи был самым жестоким. Кайл неуклюже пытался их утихомирить. Грохот. Визг. Адский гул в его голове. Внутри что-то сломалось. Не система. Последний предохранитель терпения. Мерфи встал. Медленно. Его черные глаза (он выключил красную подсветку, оставив лишь бездонную тьму) уставились на Лию. Тишина упала мгновенно. Даже конденсат с труб перестал капать. Лия замерла с банкой в руке, улыбка застыла на ее лице, сменившись животным страхом. — Заткнись, — его голос был тише шепота, но он разрезал воздух, как нож. — Или я вырву твой язык и глаза и накормлю им Джекса. Джекс побледнел. Лия ахнула, отпрыгнула, банка выпала из ее рук, громко звякнув о бетон. Бен вжался в стену. Только Кайл сделал шаг вперед, не агрессивный, а... осторожный. Его рука лежала на рукояти ножа, но не обнажала его. — Эй, Мёрф... — начал он, голос дрожал, но он старался его контролировать. — Она просто... она хотела как лучше... Мы хотим-! Мерфи повернул к нему свою темную маску лица. Энергия Гаусс-винтовки, висящей на стене, казалось, пульсировала в такт его ярости. Он видел, как легко будет убить их всех. Быстро. Без шума. И наконец-то наступит тишина. — Ты следующий, — проскрежетал он, делая шаги к Кайлу. Его рука с металлическим пальцем сжалась в кулак, готовый пробить грудную клетку. Кайл не отступил. Вместо этого он резко сунул руку в карман своей потертой куртки. Мерфи напрягся, ожидая оружия. Но Кайл вытащил не пистолет. Он вытащил... браслет. Грубо сплетенный из толстого, выгоревшего красного шнурка. На нем висели маленькие, вырезанные из жести фигурки: корявое солнышко, звезда, что-то похожее на собаку... и цифры: "14". Работа была детской, неумелой. Но сделано с старанием. — Это... это тебе, — Кайл протянул браслет, избегая прямого взгляда. Его рука дрожала. — Нашел в развалинах одного дома на Восьмой Улице.. Там были ящики с личными вещами... Этот был подписан: "Мёрф. 14 лет. Моя удача". Подумал... тебе важнее, чем мусору. Мерфи замер. Весь мир сузился до этого красного шнурка и корявых жестяных фигурок. Воспоминание. Не обрывок. Прорыв. Яркий, болезненный, как удар током. 14 лет. Он сидит на полу своей комнаты на Восьмой Улице. Дождь стучит по крыше. Перед ним – красный шнурок от старого кроссовка отца, жестяные обрезки от консервных банок, плоскогубцы. Он старательно вырезает солнышко. Мама улыбается с порога: "Для кого это, Мёрф? Для Лизы из класса?" Он краснеет: "Нет! Для себя! Чтобы... чтобы удачу приманить!". Он повязывает браслет на запястье. Он чувствует себя неуязвимым. Счастливым. Он чувствует себя счастливым. Боль. Физическая. Острая. Как будто кто-то вонзил раскаленный нож прямо в нервную систему. Он схватился за голову. Гаусс-винтовка на стене завибрировала от его неконтролируемого энергетического выплеска. Светлячки погасли на секунду. — А-а-а-арргх.. — не крик. Стенание. Звук рвущегося металла и души. Он рухнул на колени. Не перед Кайлом. Перед призраком себя. Перед тем мальчишкой, который верил в удачу и солнышко, вырезанное из жести. Браслет лежал в пыли перед ним. Его браслет. Последний кусочек его жизни до огня, крови и металла. Ненависть испарилась. Осталась только пустота. И в этой пустоте – щемящая, невыносимая тоска. Тоска по дому. По маме. По папе. По себе. По тому, кто не был машиной смерти. Он поднял голову. Его черные глаза (красная подсветка зажглась на миг, тускло, как угольки) смотрели не на Кайла с ножом, а на испуганного Бена, прижимающего блокнот к груди. На Джекаса, замершего с паяльником в руке. На Лию, которая тихо всхлипывала в углу. На Кайла, всё еще держащего протянутую руку с пустотой вместо браслета. Они не были врагами. Они были... несчастными дураками. Заблудившимися детьми в жестоком мире. Как и он сам. Только они нашли себе ложного бога в его лице. Он медленно, с нечеловеческим усилием, протянул руку. Не для удара. Он поднял браслет. Грубый шнурок. Корявое солнышко. Цифра "14". Он сжал его в металлической ладони. Холод жести был единственной реальностью. — Уйдите, — его голос был хриплым, но без угрозы. Голосом не... "божества мести", а сломленного человека. — Просто... уйдите. Живо. Они не заставили себя ждать. Сбившись в кучку, они поспешно ретировались в дальний конец тоннеля, оставив его одного с красной нитью прошлого в руке и вселенской пустотой внутри. Изменение пришло не сразу. Не было объятий или слов прощения. Но оно было заметным. Когда Лия, дрожа, ставила перед ним миску с подогретой тушенкой, он не отшвыривал ее. Он просто... ел. И однажды, когда она убирала пустую миску, он пробормотал, не глядя: "Спасибо." Слово было ржавым, незнакомым. Лия расплакалась, но уже не от страха. Во время болтовни он просто... молчал. Или уходил в дальний угол. Но если Джекс слишком настойчиво лез с вопросами о технике, Мерфи мог коротко бросить: "Не так." или показать жестом, как правильно соединить контакты. Для Джекаса это было равносильно благословению свыше. Мерфи терпел. Он позволял Бену рисовать себя, сидящего в позе статуи, чистящего оружие. Иногда, краем глаза, он видел рисунки. Они были... хорошими. Живыми. Не идолом, а человеком. Со шрамами, с пустотой во взгляде, но... Человеком. Он не надел тот браслет. Он привязал его к антенне на своем бронежилете. Красный шнурок болтался рядом с холодной сталью. Яркое пятно в сером аду. Постоянное напоминание. Предупреждение. И... возможно, оберег. Он не стал им другом. Он не стал "папой" или "старшим братом". Он остался Мёрфи. Молчаливым, опасным, с ненавистью, тлеющей где-то глубоко под пеплом. Но в его ледяной крепости появилась трещина. Через нее пробился не свет, а тень того мальчишки с Восьмой Улицы. Тени было достаточно, чтобы не убить Кайла в порыве ярости. Достаточно, чтобы терпеть их присутствие. Достаточно, чтобы, проходя мимо, мельком проверить, не потух ли светлячок над спальным местом Лии. Или незаметно подсунуть Бену кусок угля для рисования, найденный в развалинах. Он не простил их фанатизма. Он не простил мир, сломавший его. Но он нашел в себе крошечную частичку того Мёрфи, который, возможно, не хотел бы, чтобы еще четверо детей превратились в трупы. И пока красная нитка болталась на его броне, он позволял этой частичке дышать. Тихо. Незаметно. Как надежду, которую нельзя произносить вслух.