Кровь не пахнет

Кровь не пахнет. Она просто есть — на коже, в воздухе, на губах. Привкус железа, пепла и отчаяния. Микаса лежала на изорванной земле, вдавливая лицо в влажную траву. Кричала — так, как кричит лишь тот, кто снова теряет всё. Перед её глазами — повторение одного и того же кошмара: близкие гибнут, а она остаётся. Немая, разбитая, опустошённая.  Сломанные клинки Ханнеса валялись рядом. Его тело было уже наполовину проглочено. Оглушающий вопль Эрена пробивал глухую тишину поля боя, в нём трещали кости — будто мир раскалывался изнутри. Эрен в отчаянии пытался прокусить себе руку, стать Титаном — но вместо этого лишь заливался потом и собственной кровью. Слёзы — густые, солёные, беспомощные — катились по его лицу, не разбавляя ужаса, который разрастался вокруг них, как черная плесень. Когда Титан полностью поглотил Ханнеса, его взгляд переместился на двоих детей, сжавшихся в едином, отчаянном молчании. Они смотрели друг на друга, словно прощались навсегда. — Ни черта, ты не изменился! — сорвался с губ Эрена хриплый крик. — Ни черта не смог сделать! Он упал на колени, будто совершая инстинктивный поклон — перед памятью, перед виной, перед матерью. Плакал так, что было страшно, как его голос до сих пор держится. Столько боли. Столько стыда. Он — надежда человечества… но разве это имело значение, если он снова не смог защитить? — Эрен… — прошептала Микаса, не в силах говорить громче. В её глазах дрожали слёзы, сердце сжималось в комок от того, как он винит себя. — Это не твоя вина… Это… не правда,— Но слова таяли на языке. Слеза, большая и горячая, скатилась по её щеке, разбившись о подбородок. Она понимала: возможно, это конец. И если так — то хотя бы пусть последнее, что она скажет, будет правдой. Всё, что копилось внутри годами. — Спасибо… — прошептала она. — Ты научил меня жить. Ты подарил мне шарф… и смысл. Её губы дрожали. Руки уже не слушались. Она придвинулась ближе к нему, к брату… нет, к тому, кого сердце давно перестало видеть как брата. Он был её спасением. Её тёплым домом. Её жизнью. Когда-то, в серые дни после смерти родителей, в чужом доме, среди чужих людей — был мальчик. Упрямый, несдержанный, громкий. Но с глазами цвета зелёной травы, по которой никто ещё не ступал — глазами свободы. Тот мальчик взял нож и перерезал горло взрослому мужчине. Без страха. С решимостью. И сказал ей всего одно слово: — Борись. С этого момента она шла за ним. Всегда. Если он делал шаг, она делала пять. Если он падал — она поднимала его. Если его ненавидели — она любила сильнее. Да, она влюбилась. В своего спасителя. В своего «брата». И неважно, насколько это было правильно — она не могла иначе. Теперь, глядя на его измученное лицо, девушка подалась вперёд. Хотела сказать всё молча. Одним прикосновением губ. Последним грехом, который никогда не осмеливалась совершить. Но, открыв глаза, она вдруг увидела не титанов, не мертвых… а взгляд капитана Леви. Он сидел неподалёку, опираясь на дерево. Молчал. Но в его взгляде читалось: «— Что ты творишь, дуреха?» Леви наблюдал. Ни звука, ни движения — только взгляд. Он не узнал бы Микасу, если бы не знал её раньше. Где её клинки? Где та непоколебимая стойкость? Где хладнокровие? Нет. Сейчас она была просто… девочкой. Плачет. Тянется к тому, кто никогда не посмотрит на неё так, как ей нужно. Леви знал это давно. Знал, что для Эрена она была лишь сестрой. Но для неё он был всем. И это раздражало. Не то, чтобы он имел на неё право… Но чёрт побери, что-то внутри обжигало, как пламя. Он помнил, как однажды случайно коснулся её шарфа — и в ту же секунду оказался прижат к стене с лезвием у горла. Микаса защищала шарф, как святыню. Как частичку символа своей жизни. Он тогда понял: для неё Эрен — это не просто любимы брат. Это смысл. Жизнь. А ещё он понял, что впервые за долгое время кто-то его по-настоящему зацепил. И вот теперь… она тянется к губам Эрена. А он смотрит на неё с той же болью, но не с той любовью. И Леви сжимает рукоять оружия, стиснув зубы до скрежета. В какой-то момент он даже подумал — пусть его сожрут. Пусть всё кончится. Но тут он взглянул на Микасо и понял: если кто и сможет выжить, то она. И он не позволит ей умереть. — Микаса, вставай, — тихо произнёс он, подходя ближе. Слова дрожали, но он сдерживал себя. Она не сразу подняла глаза. А когда подняла — он увидел в них пустоту. — Ты должна сражаться, — голос стал громче. Почти крик. Почти приказ. — Всегда. Независимо от того, кто рядом, — Он замолчал, переводя дыхание. Лицо её оставалось мокрым от слёз. — Простите, капитан, — шепнула она, украдкой вытирая лицо. И тогда всё изменилось. Эрен ударил Титана. Активировалась сила. Координата. Мир перевернулся. Титаны повернулись. Все — к тому, кого коснулся Эрен. И разорвали её. Микаса продолжала смотреть на Эрена — с восторгом. С любовью. С грустью. А Леви все также смотрел на неё. — Он однажды чуть не сожрал тебя, — прошипел он, — а ты всё ещё смотришь на него, как будто он и есть твоя вселенная, подлетая на УПМ к девушке произносить Акерман.  — И пусть, — ответила она. — Я всегда буду на его стороне. Леви ничего не сказал. Лишь сжал кулаки. — Пойдём, нам предстоит выход за стены. И ты нам нужна, —он розвернулся и ушёл, не в силах смотреть на то, как она снова прячет слёзы, притворяясь счастливой. А ведь брат жив, ее печаль должна отойти на второй план.  Леви вскочил на лошадь в седло, и угнался прочь, прочь от мыслей, которые разрывали его разум. Она — сильнейший боец, которого он знал. Она та скобка в его сердце, которую он не мог достать. Акерман всегда презирал слабость. Но, кажется, впервые — боится стать её заложником.