Там, где губы шепчут не его имя

Где-то под старой стеной, в полутёмном помещении, где винные бочки размером с тела павших гигантов выстроились в ряды, словно молчаливые свидетели ушедшей эпохи. Именно там сидела она — Микаса Акерман. На высоком деревянном стуле, что будто был создан не для людей, а для воспоминаний, она казалась не воительницей, а статуей скорби. Её короткие волосы ловили отблески от дрожащих факелов, отбрасывая резкие, будто порезанные светом тени на лицо — лицо, в котором хранилась вся усталость войны и вся хрупкость мечты. Стук пробки, вырванной рукой Леви, отозвался в помещении эхом, будто кто-то за стеной тоже слушал, затаив дыхание. — Попробуй, — сдержанно сказал он, наливая вино в хрупкий, тонкостенный стакан. — Его хвалят. Сочетание винограда и лепестков роз. Говорят, якобы пьёшь вечер в саду, где травы пахнут после дождя, а розы придают терпкости вкусу.  Но он не успел договорить, не успел выдать всё тщательно подобранное описание, как Микаса выхватила у него бутылку. И в этот момент она пила не вино — она глотала тишину, обиду, боль, каждый глоток был как удушье, как выстрел в сердце. Бордовая жидкость стекала по её шее, по белой рубашке, по шарфу, который был символом — когда-то заботы, теперь распятия. И когда одна крошечная, теплая, гордая слеза скользнула по её щеке, отражая дрожание факела, Леви, будто увидел в ней зеркальное отражение той девочки на коленях — покорённой, преданной и брошенной. Он вспоминал, как её пальцы тряслись, как голос умолял — не за себя, за него. И как сам же и ушёл ее покровитель, не оглянувшись.  На четвёртом глотке вино пролилось. На грудь. На сердце.  — Микаса, прекрати! — голос Леви сорвался почти на рык. Он вырвал бутылку, чувствовал на пальцах её жажду, её неистовое желание забыться. — Захлебнёшься ведь!  — Вы правы, капитан, — сказала она тихо, допивая то, что было в стакане. Спокойно. Без вызова. Без капли злобы. Как человек, которого уже невозможно ранить — потому что в ней больше не осталось места. Леви смотрел. И злился. На себя. На неё. На Эрена. — Тебе самой от себя не тошно? Ты разрушаешься у него на глазах, а он… даже не смотрит! — голос его дрожал, хотя Леви не дрожал никогда. — Ты Акерман. Воин! Не забывай об этом. — Капитан… — Микаса подняла взгляд, мутный от алкоголя, но острый от боли.  — Вам стыдно за меня?  Что он мог ответить? Стыд? За неё? Как он может стыдиться той, кто однажды, в одиночку, положила шестерых титанов, не моргнув глазом. Той, кто в последний миг не дал уйти Энни, не дав ей перелезть стену.  Нет. Далеко не стыд. — Мне стыдно, — произнёс он хрипло, — что такая, как ты, не ценит себя. Тишина. Вино в бокале больше не качалось. Оно только отражало пламя, словно кто-то поджёг ночь. — Чувства… — Микаса дотронулась до края стола, пытаясь сохранить равновесие. — Они не клинок. Их не направишь. Они живут.  Леви выдохнул. — В этом мире можно обмануть всё, — сказал он почти шёпотом. — Тогда зачем вы меня звали сюда? — вдруг спросила она. — Вы же не пьёте. — Чтобы ты слушала — А вы умеете притягивать к себе внимание, капитан, — она слабо улыбнулась. — Даже если бы вы были просто чашкой чая. — Сама Микаса Акерман приготовит мне чай? — Леви улыбнулся впервые за всё время. Впервые по-настоящему. Он не мог не заметить румянец, губы, вино на коже, дрожь ресниц.  Он приблизился. Так близко, что мог рассмотреть её глаза — серые, как утренний туман, в котором теряется всё, даже собственная боль. Она же видела его глаза тоже. Тёмно-синие, как небо перед бурей. Они не дарили тепло, но в них было место, где можно укрыться. Острые черты — не лезвие, нет. Скорее, как утёс, на который разбиваются волны, о нем писалось в книжке Армина.  — Что вас гложет, капитан? — вдруг спросила она. — Почему вы здесь? Он хотел соврать. Хотел сказать — просто. Но не смог. — Я похож на человека, которого что-то гложет? — Каждый человек болит, — ответила она. — Даже если он Акерман. Леви молчал. Но приняв игру с огнём, следом прошептал: — А если я скажу, что хочу убить Эрена? Её лицо, будто натянутое полотнище, вздрогнуло. Но голос не изменился.  — Зачем? — Я один с капитанов развед-корпуса. Он может быть предателем. Он помнит только подвал отца.  — А если он ведёт нас к смерти? — Тогда и Армин — предатель, — возразила Микаса. — Мы выросли вместе. — Армин не способен на предательство. Он не враг. Он будто щепка, что пытается сложить океан. — А я?.. — едва успела прошептать Микаса, но Леви уже перебил её. — А тебе я просто верю, — сдавленно выдохнул он. Эти слова прозвучали не в его манере общения, слишком мягко, слишком... человечно.  — Потому что я Акерман? — упоминает свой род пьяненькая брюнетка. Микаса — уже вся в тумане — кажется поняла, осознала только половину. Её тело было лёгким, податливым, словно невидимые нити держали её за плечи и тянули то влево, то вправо. Пьяная, но не только от вина — от боли, от обиды, от тоски.  От него. Она подняла глаза на капитана, видя его размыто,  как бы через запотевшее стекло. Но слышала его чётко. Её слух улавливал каждый интонационный надлом в его голосе. И тогда — без предупреждения — внутри неё вспыхнуло воспоминание. Весеннее поле, тянущееся к самому небу. Ромашки, шуршащие под руками. Большое дерево, чьи ветви, как руки матери, укрывают троих: Армин, Эрен и она. Смеются. Мечтают. — Микаса, у тебя шарф развязался! — крикнул Армин весело, бросаясь к ним с яблоками в руках. Но завязать шарф она не успела — это сделал Эрен. Тёплые руки. Осторожные, почти трепетные. Он бережно обмотал его вокруг её шеи, словно хотел не просто укутать — спрятать от всего мира. — Ты и в лес будешь с ним возиться? — усмехнулся он, потрепав её по голове. Она кивнула. Молча. Потому что внутри что-то дрогнуло. Когда Армин убежал, она, почти шёпотом, спросила: — Эрен... почему ты мне повязал шарф? Он улыбнулся. Неуверенно, как мальчишка. — Потому что… это ты. И в подвале, спустя годы, когда всё уже было разломано, это « потому что это ты » вдруг снова всплыло. Но не из уст Эрена. Из уст Леви. — Потому что это ты… — тихо, почти шёпотом, повторил капитан, не осознавая, насколько близко подошёл к её лицу. И вдруг — горячие, дрожащие губы коснулись его. Неуверенно. Но так искренне, что у Леви выдох вырвался сам собой. Это не было нападением. Не было призывом. Это было молчаливой мольбой. И он ответил. Его рука прошлась по её шее, скользнула к подбородку, приподняв. Он хотел видеть её. Хотел чувствовать. То, что раньше было недосягаемым, сейчас было рядом. Реальным. Живым. Не иллюзия сна.  Их губы сплелись. Жадно. Неловко. С болью. Тела дрожали, как в лихорадке. Это был не поцелуй — это была исповедь. Отчаянная попытка забыть, простить, прижаться, быть нужным, хотя бы сейчас.  Но в этом жаре Леви почувствовал… холод. Тонкий, как иголка. И тогда брюнет  открыл глаза. Микаса плакала. Молча. Беззвучно. Слёзы стекали по щекам, пока губы всё ещё прижимались к его. Он обхватил её обеими руками. Он гладил, он шептал, он пытался быть тем, кто согреет. Тем, кто хотя бы один раз в её жизни даст ей ласку. Он не знал, как, зачем, почему — он просто чувствовал. Поцелуй прекратился. На миг. Чтобы вдохнуть. Чтобы пережить. И снова губы нашли друг друга. Капитан Леви Акерман, которого боятся даже титаны, пил её губы, как забывшийся солдат пьёт из ручья. Он тянулся к ней всем телом, будто боялся, что сейчас она исчезнет. Его язык касался уголков её губ, её подбородка, он скользил к шее. И она отвечала ему. Жадно. Мягко. Сдержанно и бешено одновременно. Он чувствовал, как её руки дрожат. Как её тело отзывается на каждый жест. И он понимал — она этого не знала. Никто никогда не любил её так. Никто никогда не прикасался к ней так, как будто она хрупкая, как будто её нельзя сломать. Он хотел подарить ей мир. Хотел стереть весь её прошлый опыт. Хотел, чтобы эта боль ушла. Чтобы она — хоть раз — почувствовала, что она девушка, а не просто солдат. — Спасибо… что повязал мне шарф, — прошептала она в его губы. Эти слова пронзили Леви сильнее, чем любой клинок. Он очнулся. Вырвался из сладкого сна. Ему стало мерзко от самого себя. Он — взрослый, строгий, капитан… он что, надеялся, что может заменить ей проклятого Йегеря. Что она забудет Эрена? Что она выберет его? Какая жалкая, наивная надежда. Какой он дурак. Она не его. Она никогда не была его. Она во власти титана. Во власти своего проклятого, губительного чувства. И пусть сейчас она цепляется за него, пусть ищет в нём забвение — завтра всё это станет пеплом. Он продолжал целовать. Гладить. Прижимать. Потому что не мог иначе. Потому что, хотя бы на миг хотел поверить, что она здесь — с ним. Что это не остатки любви. Не ложь. Не отчаяние.  Он молча, не глядя, нащупал на столе недопитую бутылку. Пальцы сжали горлышко, словно чужую шею — ту, что стоило бы сломать, но нет… не её, а паршывца что протоптался над чувством убитой. Пальцы дрожали. Он чувствовал, как в груди что-то поднимается, сжимается, словно бы гулкая волна ярости и бессилия, сталкиваясь с ребрами, разбивается о сдержанность, которую он так долго строил, как баррикаду между собой и этим миром.  Но вино — оно не спрашивает. Оно льётся. Леви наклонил бутылку. Темная жидкость струей ударила в дно чашки, вспенившись, точно как дыхание умирающего. Сквозь стекло он видел искажение собственного отражения. Лицо. Невыносимо знакомое. Но чужое. « Кто ты, чёрт возьми, стал, Леви Акерман? Воин? Призрак? Кусок плоти, который может только сражаться и терять? » Её губы… они всё ещё были на его. Не по-настоящему, а как ожог. Как след. Как клеймо. И он знал — он не имеет на них права. Ни на её поцелуй, ни на её боль. Даже на её слёзы. Но всё равно принял. Как вор. Даже скорее всего как слабак.  Капля вина сорвалась с края чашки, ведь она уже переполнена, и упала на стол — тяжело, с глухим звуком, словно поставила точку. Ему оставалось только поднять эту чашу. И выпить за то, что никогда не будет его. Он поднёс чашу к губам. Медленно. Без тоста. Без слов. Потому что всё, что он хотел сказать, давно уже было закопано под руинами этой боли. Он выпьет за свой позор, за ту слабость, что прятал под бронёй строгости и молчания. За дрожь в пальцах, когда её губы касались его. За то, как он позволил себе мечтать. Он выпьет за свою невзаимную любовь — чужую, запретную. Любовь, что не имеет права даже на имя. Любовь, которая живёт только в тени вязоного красного шарфа.