004. «Редукция»

«Мы все проходим через темноту, чтобы увидеть свет.» — Виктор Гюго

Холод. Он обволакивает, как простыня из металла. Воздуха мало, как будто вовсе его нет. В глазах мутный свет. Пространство вокруг пульсирует слабым жужжанием, будто всё дышит током. Ника с трудом открывает глаза. Над ней потолок, стеклянный, как будто из зеркала. В нем видно все: и белоснежную кровать, и ее саму, но как будто…другую, словно в теле другого человека, моложе на несколько лет. Девочка лет шести смотрит в потолок и размеренно, как под счет, дышит. Ника чувствует это: ее сердцебиение, дыхание, и как будто слышит ее мысли. К вискам и затылку тянутся тонкие черные провода, прикрепленные другими концами к большому аппарату, на котором вырисовываются волны, как кардиограмма. Провода дрожат, прибор монотонно пищит. Под кожей зуд, как будто вживлены иглы. Она не может встать, но лишь немного пошевелив головой, она замечает вокруг зеркала, прикрепленные вместо стен, где-то в углу стоит телевизор, в котором идёт знакомый русский балет — «Лебединое озеро». За мутный и чуть потрескавшемся стеклом стоят люди. Все, как один: в белых халатах, в масках и очках, из-за чего не видно лица — наблюдают, пишут что-то. Мигает свет — выключается на секунду, вновь включается. И за окном все меняется — люди двигаются суетливо, словно что-то пошло не так. — Показатели нестабильны. Сигналы скачут. — Уровень отклика за пределами нормы. Поднять подавление. — Готовьте электростимуляцию. Немедленно! Слышит она подавленные из-за пространства голоса. Русский язык режет слух, хотя должен быть родным. Здесь все ей кажется чужым. — Эй! — кричит она на том же языке, словно старается привлечь внимание, но в ответ — ничего. — Услышьте меня! Выпустите! Телевизор идет белым шумом, прибор начинает чаще пищать, а на голове стали искрится провода. Ника почти плачет, хочет встать, но тело будто свинцом залили. — Объект В-13 в фазе тревожного отклика. — Игнорировать. Включить фазу внушения. — В-13, слушайся, не думай! — слышит она, не понимает откуда. Звук раздается, как будто в голове, повторяясь.

Не думай. Слушайся. Не думай. Слушайся.

Она чувствует запах паленого. Провода искрятся, к будто вот вот загорятся. За стеклом начинается суета, перед глазами мелькают белые халата, затуманенные откуда-то взявшимся дымом. Среди всех, она замечает человека — без маски и очков, и отчетливо видит его черты. Он смотрит прямо на нее, а Ника узнает эти родные черты. По его взгляду она понимает — он знает ее. — Папа? — говорит она, а голос раздается эхом. Он не отвечает, проходит пара секунд, как он смотрит. В его глазах сожаление, скрываемое за выражением строгости. И отворачивается, так просто уходя в тень. — Папа… не уходи… — она снова говорит, почти не слыша себя. — Пожалуйста. Мне страшно, папа... Гул нарастает, звучит как будто в голове. Ника видит, как пол наполняется водой. Сначала немного, чуть покрывая, а затем с невиданной скоростью, стоило на секунду закрыть глаза, покрывает ее тело. Торчит лишь голова, глотая остатки воздуха и борясь с водой, которая так и начинала лезть в рот. Она кричит, словно это имеет смысл: — Помогите! Я не объект! Я живая! Я… — но договорить не успевает. Вода накрывает ее окончательно, перед глазами все меркнет. Она словно задыхается.

***

Ника просыпается, точно вынырнув из глубины. Она жадно хватает воздух ртом, одновременно справляясь с сильным сердцебиением. Ворочает головой — все, как и было: та же комната, та же она сама. На столе часы — 4:47. Ника обещала себе не спать, но не сдержала слово, а теперь уже и подавно не сможет уснуть. Резко вставая с постели, она подходит к выдвижному ящику, вынимая тетрадь с твердой обложкой и ручку, идет к выключателю и включает яркий свет. Возвращается на кровать, открывая тетрадь и берет ручку. Ее почерк не такой как всегда, чуть скачет над линиями, а буквы прорисовываются не сразу из-за слабого нажима.

3 августа ’85

Он снова пришёл. Этот сон...но на этот раз слишком реальный. Я чувствовала запах, холод, один раз даже боль. Я слышала голоса на своем родном русском языке…

И вновь видела номер. В-13. Но на этот раз его носила я, как будто я вовсе не была человеком.

Самое страшное — я видела папу. Он был такой же, как на фотографии, которую мне когда-то показывала Мэри, но чуть моложе. Тогда он просто смотрел и…ушел. Просто отвернулся, как будто ему стыдно или больно или все вместе.

Я не знаю, что хуже — забыть это или помнить. Мне перестает казаться, что это никак не касается меня…

***

Очередное утро, очередное яркое палящие солнце, очередное собрание. Если б не постоянная смена работы, можно было подумать, что начался день сурка. Во дворе мэрии Ника видела Билли — и его отношение оставалось по-прежнему холодное, отстраненное, как будто ему намеренно стирали память каждое утро или он сам надеялся, что таким поведением оттолкнет. А Морроус оно только бесило, заставляя все чаще о нем думать. Она надеялась на простой вопрос «как ты?», который от него явно не прозвучал бы как дотошная забота от Мэри — обычная вежливость и хоть намек на то, что ему не все равно. «А может он знает, что я видела, что я знаю о нем?» — резко пронеслось в голове Ники, и тогда уже ей стало стыдно, что она вот так…без спроса. Она не могла это контролировать, не знала, когда «это» случится, но была уверена в одном: всё начиналось с прикосновения и сильной эмоции. Страх, ярость, тревога — в такие моменты сознание чужого человека вдруг становилось её собственным. Ника поняла это ещё в шестом классе — тогда, когда всё произошло с Рейчел Мичигал, её одноклассницей и главным школьным кошмаром. Внешне та была обычной девочкой: высокий хвост сбоку, джинсовка, лосины цвета фуксии, глаза накрашены синим блеском — стандартный образ ученицы средней школы. Она цепляла Нику по любому поводу, словно с помощью нее старалась выделиться и без того яркой внешностью. Она же придумала прозвище «монашка», она же и стала «первой жертвой». Ника не помнит за что на тот раз Рейчел хотела задеть ее: может за одежду, может за акцент, а может за то, что заучка, но в тот день они и толпа школьников оказались в коридоре у шкафчиков. Рейчел была зла, стояла близко, будто готовясь ударить. И когда ее рука схватила волосы Морроус — та вцепилась в ответ, защищаясь. Произошло тоже, что и с Билли: темнота, падание и вот она видит ее насквозь. Только воспоминания Мичигал другие. Ника видела ее попытки казаться красивее, взрослее и выделяться только по одной причине — Дэниэл Мартинез. Вернувшись в «сознание», Морроус помнит, как сейчас, что сказала ей при всех: — Ты такая злая, Рейчел, из-за того, что Мартинез не замечает твои сделаные из носков сиськи? Конечно, она не ушла домой без драки и синяка на щеке, соврав Мэри, что просто поскользнулась и ударилась о перила на лестнице. Про «видения» так же промолчала, но раз и навсегда приняла решение — никогда и никого не касаться. Сегодня их местом с Харгроувым стала заброшенная младшая школа Хоукинса, которая находилась недалеко от окраины города, хотя добраться туда можно было спокойно обычным рейсовым автобусом или на крайний случай — потратить полчаса, чтобы дойти пешком. Эту школу давно собирались снести, но сперва нужно было разобраться с инвентарём — многое из него всё ещё пригодно и могло бы использоваться в других школах и учреждениях. Вот только, как ни странно, дело не довели до конца. — Ваша задача: собрать весь инвентарь в одном месте, собрать учебники и прочую макулатуру и подготовить документы на списание, — дала тогда на площади распоряжение миссис Стрикленд. — Школа большая, но поскольку вы будете одни — на всю работу у вас три дня. Если знаете как добираться, можете следующие дни на сбор не приходить. Билли совсем не радовался перспективе снова остаться наедине с Морроус — меньше всего ему хотелось опять увидеть что-нибудь…ненормальное. Прошло ни так много времени с их знакомства, но Харгроув уже чувствовал…как будто ему страшно. Страшно от того, что в очередной раз он сможет навредить, если будет рядом. Он знал, что Морроус видела, не знал как, но был точно уверен — она знает о нем больше, чем ему хотелось говорить. Школа была страшная на вид, что внутри, что снаружи. Обшарпанная, разваленная, как будто ураганом. Тишина давила на виски. Шаги звучали эхом в ушах. Билли шел впереди, словно стараясь быть отстраненным и даже как будто закрытым. Ника не отставала, идя практически в ногу с ним. Молчание между ними надоедало, и Морроус перестала ждать от него первого слова, взяв все в свои руки. — Ты вообще собираешься сегодня говорить со мной? — её голос напряжённый, но не резкий…пока ещё. Он не останавливается, продолжает путь, словно знает куда. Плечи его напряжены, как и он сам — Ника это чувствовала. — Серьёзно? После всего ты просто молчишь? — не сбавляя оборотов, продолжала она докапываться до сути. — А что ты хочешь услышать? — бросил он наконец, даже не поворачиваясь. — Что угодно. Хоть какое-то объяснение, — ответила она, разводя руками, объясняя что-то по умолчанию понятное. — Или ты просто вычеркиваешь из своей жизни людей как только становится тяжело? — Билли резко остановился так что Ника чуть не столкнулась лицом с его грудью, и подняла взгляд на его глаза — суровые, холодные, голубые не как море, а лед. — Я никому ничего не должен, — раздражённо произнёс он, пристально смотря на неё, — и тебе — тем более. Его взгляд острый, колючий, будто отталкивает, ни намёка на страх или растерянность, но Морроус чувствует это. Не знает как, но точно понимает — ему страшно. — Даже не хочешь поинтересоваться, как я себя чувствую? Как будто каждый день видишь, как люди падают в обморок, — ответила она с обидой, но без истерик, словно стараясь достучаться до ответных слов «мне не все равно». — Будь тебе плохо, ты бы сейчас не лезла, — сухо ответил, словно давая своими словами пощечину — резкую, как будто сейчас снесет с ног. — Почему ты вдруг такой? — Какой? — Отстранённый, как будто я тебя пугаю, — от Билли последовала усмешка, резкая, почти презрительная — будто саму мысль высмеял. Но прежде чем он успел что-то ответить, Ника перебила, быстро, будто боясь, что снова оттолкнёт: — Я видела то, что ты прячешь: Калифорнию, мать, отца. Я…я знаю это не мое дело… — Вот именно, — перебивая, произносит он. — Меня бесит, что ты пытаешься залезть туда, куда не просят. — Я не специально, — резко, будто доказывая ответила Ника. Не хватает как ребенок топнуть ногой. — Да? А мне теперь что — расслабиться и ждать, пока ты в следующий раз у меня в башке появишься? — Это не так работает, Билли… И после этих слов Билли окончательно снесло крышу. Те самые вспышки агрессии, которые не появлялись давно, проявились в таком разговоре. Билли знал, что во всем виной она — лезет куда не просят. —  А я ничего не знаю! Ни как ты это делаешь, ни что с тобой вообще происходит, ни зачем ты прилипла ко мне, как будто я тебе что-то должен! Она молчит, поджимает губы, словно готовя ответ. Ника была растеряна, но не могла возразить — Билли имел право бояться…хоть и не признавал это. — Потому что ты не как остальные, и я это чувствую. Ты… — произнесла она тише, словно зажимаясь и теряясь. — Да не нужен мне весь этот бред! — перебивает он, почти срываясь. — Эти твои «не как остальные», все эти «чувства»…именно с этого всё идет через жопу! С этих чёртовых чувств! — он приближается на полшага. Его лицо — жёсткое, сжатое. Он сдерживает ярость, но голос всё равно взрывается: — Между нами ничего нет! Ни хрена! Поняла?! Ты — странная девочка с глюками и припадками, а я — парень, которому просто надо отъебаться от всего: от прошлого, от себя, от тебя! Ника стоит, не двигается, будто статуя, смотрит растеряно. Билли отступает назад, шумно выдыхая, словно до этого бежал марафон. — У тебя своя дорога, — бросил он, указывая рукой за ее спину, — у меня своя. И чем дальше они друг от друга, тем лучше. Он разворачивается, и быстрым шагом уходит, заходя в первое попавшиеся помещение — спортзал. Ника стоит в коридоре, сжимая пальцы в кулаки. На глаза наворачиваются слёзы, но она моргает быстро, не позволяя им упасть, а потом резко разворачивается и идёт в кабинет, как будто это просто обычное утро. Только всё внутри перевернулось.

***

Дверь хлопает сильнее, чем она ожидала. Пыль поднимается в воздухе, как будто даже здание замерло. Раздается глухой стук, который звенит в ушах. Помещение просторное, на одной стене весит доска, на других портреты писателей. В конце — полупустой стеллаж с папками и книгами, недалеко от двери учительский стол, парт нет — скорей всего кто-то до них вынес. В углу старый, вероятно не работающий телевизор. Ника влетает внутрь, как ошпаренная и, не долго думая, подходит к ящикам у старого учительского стола. Она швыряет на стол все содержимое так, что несколько бумаг просто разлетаются. Она не особо следит за тем, что достает: папки, тетради, бумагу, но знает, что все это ей надо разложить. Морроус дышит часто, судорожно, что грудная клетка ходит ходуном. Она чувствует злость и обиду, стараясь прямо сейчас не заплакать. — «У тебя своя дорога, у меня своя»... — передразнивает она со злостью в голосе. — Ну да, классика. Ещё бы табличку себе сделал: «Девчонкам с глюками не беспокоить». Она смеется ядовито, перекладывая бумагу с одного места на другое, словно это имело значение. Пальцы дрожали, а по столу раздавался хлопок, каждый раз как она клала новый лист. — «Ты лезешь туда, куда не просят», — срывается голос с очередным замечанием. — Прости, что дышу. Прости, что замечаю, как ты каждый день сжимаешься внутрь себя, будто тебя нет. Прости, что вообще рядом! Она резко хлопает по столу. Листы подпрыгивают. Её губы дрожат, но слёз нет. Только злость. — «Прилипла», да? Вот как теперь это называется? — вздыхает она, прикрывая глаза.— Да я держалась за тебя, потому что думала, что тебе тоже страшно. Потому что ты смотрел на меня так, будто не просто терпел. Она смотрит в окно. Капли дождя шумят по стеклу, оставаясь на нем мокрый след. И когда только успел? Недавно светило солнце. — А потом, конечно, добил…«странная девочка с глюками и припадками». Ну спасибо. А ты, значит, идеальный и самый стабильный человек в Хоукинсе. Просто чемпион по эмпатии, — смотря на еле различимый силуэт в отражении, словно ждала ответа, Ника направилась в другой конец, беря стул, чтобы осмотреть верхние шкафы.— Один раз впустил...а потом просто выжег все дотла. Удобно. А потом сделал шаг назад — и будто ничего не было. Ника достает стопки бумаг и папок, складывая пониже, чтобы потом было легче забрать. С каждой новой фразой становилось легче, но все равно, как будто что-то еще держит. — Я ведь не специально в твою голову полезла…— произнесла уже тише, почти шёпотом, — я просто хочу, чтобы ты был рядом, чтобы не нужно было лезть внутрь, чтобы понять, что ты чувствуешь. Я бы и сама справилась, но теперь не могу не чувствовать, — достав все, она опустилась на пол, убирая стул подальше и доставала оставшиеся вещи, параллельно сдувая пыль. — А может, мы просто два идеально испорченных экземпляра, которые зачем-то решили, что нам это нужно? — она усмехнулась, перекладывая все папки на пол, — девочка с пробелами в голове и парень с фальшивым спокойствием — почти роман века. Она садится на пол, улыбается не по-настоящему, а от того, что просто сводит скулы и смотрит у дальний угол. — Но если это всё неправда, если фальшиво — почему мне от это так больно? — она прислонилась к стене, закрыла глаза и позволила упасть одной слезинке, но только одной. Ника смахнула ее почти сразу, будто не было и обняла себя за колени. — «Ничего между нами нет»…конечно нет. Сначала ты переживаешь, а потом делаешь вид, что тебе плевать. А я…я всё равно лезу к тебе, как будто там — покой, — она в очередной раз выдыхает, смотрит в потолок, как будто вновь ищет ответ. — Если бы ты просто сказал: «мне страшно»…я бы поняла. Поразмыслив пару секунд, Ника вернулась к работе, думая так отвлечься от него. Садясь на колени, она подтянула к себе папки, рассматривая отчеты, дипломы 70-го года, рисунки и другие работы детей. Такое даже жалко на макулатуру отдавать — вдруг кому-то нужно. Но кому нужно, тот бы забрал, так ведь? В этот момент её взгляд замирает на старой, чуть помятой и выцветшей тетради. Она берет ее в руки, читает и перечитывает, не веря своим глазам.

Имя: Морозова Ника

Класс: 1

Предмет: Математика

Школа: Hawkins Elementary School

Год: 1974

Она берет ее в руке, не веря своим глазам. Как эта тетрадь оказалась здесь и…как в принципе появилась? 1974 — она никак не могла быть в Хоукинсе, это было еще до аварии. Но она открывает тетрадь — почерк ее, красной ручкой исправлены ошибки…но этого просто быть не может. Ника не могла такое писать, а если и писала, то точно не здесь, не в Хоукинсе. Морроус чувствует, как сильно бьется сердце и учащается дыхание. Она долистала до конца, и тогда увиденное окончательно повергло ее — рисунок. Детский рисунок, но…слишком жуткий. На нем существо, похожее на человека, но с пустыми глазницами, клешнями и острыми зубами. А снизу подписано на русском печатными буквами, как будто написаное ребенком:

«ОНО ГОВОРИТ ЧЕРЕЗ МЕНЯ»

Тишина становится вязкой, будто затягивает, звук уходит куда-то вглубь. Воздуха не хватает, но Ника не двигается, только смотрит и держит рисунок, который становится ей сильно знакомый, хотя сама она не могла такое даже придумать… Ее, как и тогда, словно током ударило. Внутри тело что-то пробежало, в висках пульсировала кровь. И в тот же миг тьма.

***

Комната пустая, стиральная, как та, что она видела во сне, но теперь без зеркал. Она стояла в углу комнаты: во круг ярко светили лампы — ярким и режущим белым. Воздух застывший, как в капсуле. Тишина кажется слишком глубокой, как будто проглатывает даже дыхание. По середине комнаты — девочка лет шести, на ней сорочка, как у больных. На лбу, висках и руках прикреплены провода. Это она — та, кого Ника видела во сне. Ее взгляд отрешенный, полупустой. Она сидит за столом, в руке простой карандаш, а рядом белый, нетронутый листик и прозрачный стакан, наполненный водой. Она не двигалась, словно ждала команды. — Объект В-13, — слышит она голос и смотрит в сторону, где появилось то же стекло, те же люди в масках и среди них один, кто отличается — папа, — сосредоточься и нарисуй то, что видела. Девочка, словно пес, который услышал команду, кивает и наклоняется над листком, начиная вырисовывать черные линии. Она не удивляется, не пугается — будто делает это не впервые. Лист движется под стержнем и на нем прорисовываются угловатые, с резкими изгибами линии, похожие на нечто неземное, жуткое. Девочка отрывает взгляд от рисунка, смотрит в стекло, ровно, глаза ее подозрительно неподвижны. — Оно говорит через меня, — тихо, но уверенно говорит она, словно не боясь этих слов. Громкоговоритель трещит — кто-то отреагировал резко. Силуэт за стеклом двигается, а за его спиной мелькает вторая, женская фигура с папкой в руках. — Фиксируйте, — глухой голос раздается за стеклом, словно говорят шепотом. Девочка продолжает рисовать, но не долго. Совсем скоро в помещении стал моргать свет, а стол задрожал, из-за чего стоящий рядом стакан с водой упал на пол и разбился на осколки. На листе появляются слова, написанные детским почерком: "ОНО ГОВОРИТ ЧЕРЕЗ МЕНЯ." Девочка смотрит, словно ищет спасение, как будто только сейчас осознала, что делала. Свет продолжает мигать. За стеклом раздается тревожный сигнал, помещение заполняется красным светом. — Прекратить сессию. Немедленно! Ника смотрит по сторонам, не понимая куда деваться и что все-таки произошло. Кто эта девочка? Что за объект В-13? И как долго она собирается ее преследовать? В один миг перед ней меркнет все: и мигающая лампа, и красный свет.

***

Это же время. Спортзал Зал заполнен мебелью, старой, пыльной, полуразваленной, как будто кто-то давно стащил сюда все. На одной стороне было несколько парт, досок, мячи, шкафчики и даже зеркала, стоявшие возле каждой стены, как не законченный круг. Другая сторона более свободна — на ней лишь лавочка и практически целое баскетбольное кольцо. Баскетбольный мяч стучит о деревянный пол, разнося звуки по всему помещению и заставляя пол под ногами дрожать. Билли стоит у трёхочковой линии. Набив мяч, он резко бросает его — промахивается. Тот отскакивает, ударяется о щит и катится к стене. Он идёт за ним, подбирая и вновь набивает о пол. Вновь бросок — грубый, злой. Глухой звук о щит, как удар в грудь разноситься по залу. — Отлично, прямо в цель. Ларри Бёрд бы аплодировал…как и всему остальному в этом дне, — произнес Харгроув с привычным сарказмом в голосе, беря прикатившийся к нему мяч. Он сжимает его, будто собирается раздавить его. Медленно делает шаг к кольцу, но не бросает. — «Почему ты вдруг такой?» — останавливаясь, корчит нос Билли, словно передразнивая. — Как будто раньше я был другим. Как будто вообще когда-то был нормальным. Он швыряет мяч — попадает. Звенит кольцо, дрожит щит. Он стоит, глядя в никуда, словно не ради этого кидал его все это время. — Ты думаешь, я просто мудак. Думаешь, я всё это контролирую. Что специально... — он подходит к мячу и остановившись, резко пинает его в угол, — Да ты вообще не представляешь, что у меня в башке творится, Морроус, — он бродит по воображаемому кругу, словно по клетке, слыша отголоски падающего мяча. — «Ты не как остальные»…серьёзно? Это должно было помочь? Успокоить? Убедить, что я, блядь, особенный? Он резко возвращается, забирает мяч, набивая его по пути к кольцу, не в силах больше стоять и бездействовать. — А может, я не хочу быть особенным. Может, мне просто нужно, чтобы меня оставили в покое! — вновь бросок и вновь он промахивается, но на этот раз за мячом не идет, продолжая: — «Я не специально»…ага! Всё время просто случайно оказываешься у меня в голове, или рядом, или в глазах, когда я пытаюсь, чёрт возьми, спать. Мяч катится к нему, Билли наклоняется, забирая и сжимая в руках до побеления костяшек. На его лбу проступает пот. — И как же ты не понимаешь, что тебе самой будет легче, если просто отстанешь? — хриплым от усталости голосом произносит Харгроув, словно что-то сдерживает его от крика. — Я не герой! Не спасатель! Не твоя чёртова точка опоры! Он делает шаг, будто нападает на невидимого противника и с силой бросает мяч. Тот с грохотом отскакивает и катится в угол. Билли шумно дышит, смотрит на этот мяч, словно ищет поддержку в нем, но тот лишь бездушно катится от угла по стене, и обратно. — И на столько ты меня уже заебала, что вместо работы я кидаю сраный мяч и общаюсь сам с собой, как псих. Его взгляд цепляется за мутное стекло окна. Там видит свое отражение. Он подходит ближе, смотря на уставшее лицо человека, которого последний месяц просто не узнает…а теперь еще и боится. — Ты хорош в том, чтобы отталкивать, Харгроув, — произносит он с горькой усмешкой. — Но знаешь, что хуже всего? Когда она была в моей голове — там было спокойно. Ни шума, ни хаоса. Просто...она. Он отворачивается, идет в угол зала, забирая мяч. Вновь бросает, попадая прямо в цель, практически бесшумно. — Молодец, Билли, прямо в цель, — ответил он, думая совсем не о мяче, который впервые за этот день попал в кольцо. Тот катится по полу, он не идёт за ним. Билли садится на пол, облокачивается о стену и закрывает глаза, и в этой тишине больше отчаяния, чем в крике.

***

Ника резко очнулась, сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось. В комнате внезапно зажёгся телевизор — белый шум взорвался в ушах, как пронзительный визг. Испугавшись, она резко обернулась, зажмурилась от ужаса и, вскрикнув, рухнула на пол. Пытаясь уйти от этого невыносимого звука, она пятится назад, передвигаясь лишь руками, словно ноги онемели. Ее глаза следили за белым шумом, боясь того, что могло бы произойти дальше. Нащупав ручку, она дёрнула дверь, вскочила и бросилась прочь, захлопнув дверь за собой. В коридоре стало тише — всего на пару секунд, пока она пыталась перевести дыхание и прийти в себя. Но покой нарушил громкий детский плач, разносившийся отовсюду, будто сам воздух рыдал. Она металась взглядом в поисках источника — и становилось только хуже. Крик усилился, а паника проявлялась более очевидно. На глазах проявлялись слезы, частые, не как тогда в кабинете. Ника зажмурила глаза и закрыла руками уши, словно пытаясь заглушить крик. — Хватит! Прекрати! — сами по себе с ее губ срываются слова на языке, на котором она казалось уже и забыла как говорить. Она спотыкается о свою же ногу, едва не падает. Не видя другого выхода, она бежит куда глаза глядят. Длинный коридор ведет ее в спортзал. Ника влетает быстро и резко, открывая дверь так, что она с грохотом ударяется о стену. Ее взгляд цепляют зеркала, которые буквально окружили ее. Девушка смотрит на себя, но…в зеркале не ее отражение. Вновь девочка, маленькая, как из сна и видений: в черном платье и коричневом переднике с двумя косичками и бантами. Ее взгляд серьезный и чуть печальный. Она смотрит на Нику. — Опять припадок? — бросил Билли, подходя ближе. Он не сразу понял, что именно произошло, но её взгляд пугал. Ника не реагировала, стояла тихо. Он смотрит на неё с лёгкой издёвкой. Подходя ближе, за ее спину, лицо Билли мгновенно сменяется серьезностью в перемешку с непониманием. Ника чувствует, как сейчас ее сердце было готово вырваться из груди от одного вида этой девочки. А сейчас она вовсе оживает, медленно махая рукой. Харгроув не успевает, что либо сказать. Морроус отступает назад, падая на мат, словно пытаясь убежать от своего кошмара. Она плачет, буквально на гране истерии, вновь кричит на русском: — Уйди! Уйди! Отстать! — она закрывает лицо руками, а тело дрожит, как от холода. Билли не понимает. Не понимает, что видит, не понимает, как сейчас появилась эта девочка и почему он сам это видит. Ему страшно…не столько из-за того, что «глюки» могли передаться ему воздушно-капельным, столько из-за того, как сейчас было страшно Нике. Тяжело вдыхая, он опускается на колени напротив нее и, не смотря на свой очередной запрет и убеждения «не трожь!», берет за руку, сжимая ладони крепко. — Посмотри на меня, — твердым, но хриплым голосом говорит он. — Ника! Не смей, черт возьми, опять грохнуться! Посмотри! — он кричит, но вовсе не от злости. Ника поднимает голову, смотрит на него, а глаза красные и лицо мокрое. Губы все еще дрожат. — Ага…просто смотри мне в глаза, — говорил он уже спокойнее, — а теперь дыши глубже…вдыхай через нос, выдыхай через рот, поняла? — Ника через силу кивает, но все равно дрожит, неровно и часто дыша. — Не так — разорвешься нахрен…давай вместе. Вдох…а потом выдох. Он делает глубокий вдох, затем медленный выдох, и она невольно повторяет за ним. Пару подходов и дыхание Ники стабилизируется, паника немного уходит. Она смотрит в его глаза и видит, как Билли, не моргая, напуганно смотрит, ожидая когда станет лучше. В отражении девочка исчезает, уступая место двум фигурам, сидящим рядом и держащимся за руки. — Спасибо, — тихо произносит Морроус, увлажняя языком сухие губы. Харгроув выдыхает и сдержанно кивает. Отпустив её руки, он медленно подходит к сумке, вытаскивает бутылку воды, и вдруг замечает на дне прозрачный пакетик с травкой, забытый с прошлой недели. Парень возвращается, отдавая бутылку девушке. — Ты меня реально напугала, — признался Харгроув, качая головой. — Прости, — тихо ответила Ника, делая глоток воды. — Я-то прощу. А вот твоя тётка лично бы закопала меня за школой, — усмехнулся он, заставляя Морроус улыбнуться. — Не бойся, я ничего ей не скажу…— ответила Ника, всё ещё слегка улыбаясь, но голос у неё был тихий, с хрипотцой — как после крика или долгой тишины. Билли скосил на неё взгляд. — Щедро. Учитывая, что ты только что опять едва не легла в обморок на моих руках. — Уже прошло, — ответила она, отводя взгляд. Он делает паузу, вновь берет сумку, но теперь уже достает пакетик с травкой и вертит в руках. — Может…надо просто немного выдохнуть. От всего этого? — спросил он, а Ника перевела взгляд на вещь в его руках, смотря внимательно, словно изучая. — Это трава? — Это — время без зеркал, криков и глюков. Хочешь? Она чуть усмехается. — А если потом станет хуже? — По крайней мере, не тебе одной, — пожал плечами Билли. — Офигеем одновременно от коллективного бреда. Её взгляд задерживается на предмете — запретном и заманчивом одновременно, словно это единственный шанс, от которого невозможно отказаться. Она кивает, чем вызывает веселый смех Билли. — Только не вздумай тошнить при мне…и принеси лист, — ответил он, доставая пакетик из сумки.