006. «Эффект»

«Я вижу свет — и значит, я не один.» — Виктор Цой

Воздух прохладный и плотный. Все вокруг кажется тише обычного, будто весь город как по расписанию уснул. Ветви деревьев почти не шевелятся, только изредка шелестят где-то наверху. Свет фонарей отражается в лужах на асфальте, которые за день не успело высушить солнце. Пахнет влагой и скошенной травой, и в этом есть что-то от свободы. Ника идет по бордюру, медленно покачиваясь из стороны в сторону в попытках держать равновесие. Плечи слегка опущены, руки спрятаны в кармане джинсовки, которую она нагло выпросила у Билли под предлогом холода. В ее походке чувствуется легкость, как будто она впервые дышала полной грудью. В одном ухе наушник, практически не заметный из-за небольшого размера, а второй болтается на воротнике. Музыка играет глухо, почти шепотом, так, что слов со стороны не разобрать. Билли идет рядом. Из-за возвышенной позиции Ники, они казались одного роста. Он не спешит, идет практически в ногу с ней, держа руки в карманах джинс. По его спине бегут мурашки от холода, но он не жалуется. Впервые за эти дни ему не хотелось, чтобы ночь не заканчивалась, и кажется не только из-за того, что, каждый раз засыпая, он видит жуткие сны. Сейчас он как никогда чувствовал, что живет. — Ты вообще в курсе, что слушать музыку в одиночку, когда рядом кто-то есть — это верх хамства?— произнес Харгроув, косясь на нее. Но в его словах не было раздражения — скорее, это был повод заговорить с кем-то, кто не вызывал у него отвращение. Ника, тем временем, спрыгнула с бордюра на асфальт, — подошва кед шумно отозвалась от столкновения с землей — и ткнула локтем в его плечо. — А ты в курсе, что ты невыносимо дотошный? — продолжая свой путь, ответила Морроус встречным вопросом, но так же без злого посыла. — Я очень тонко устроен. К тому же я еще очень ранимый, — ответил Билли фальшиво обижено, заставляя Нику улыбаться. — Серьезно, — добавил он уже более спокойно, догоняя её шаг. — Мне нужно чёткое объяснение, — он ткнул пальцем в ее плеер, прикрепленный за край штанов. — Вот, например, ты идёшь рядом, слушаешь...что вообще? — за вечер Билли не раз пытался разобрать надпись на кассете, но без знания хотя бы базового русского у него ничего не вышло. — Я должен знать, что именно ты пытаешься от меня скрыть в этих русских кодах...может ты заговор планируешь…или ловишь волны КГБ, — он наигранно хмурился, говоря словно детектив, допрашивающий подозреваемого. Нику это невероятно веселило, не смотря на то, что ее опять задевали за происхождение, но от него это звучало как-то…по-доброму. — Ладно, Шерлок, раскрою вам все карты, — сдерживая смешок, произнесла Морроус так же наиграно серьезно. — Это «Кино». Ну…группа такая. Их лидер Виктор Цой. Он вроде как…легенда. — Звучит как псевдоним агента КГБ. — Очень смешно, — закатила глаза Ника. — Ладно, давай, — вздохнул Билли, протягивая руку, на что Ника бросила на него удивленный взгляд. — Мне теперь любопытно послушать как звучит твоя шпионская душа. Ника, покачав головой, передала один наушник. Билли вставил кассету — зазвучала весёлая мелодия и едва различимые слова песни, которых он всё равно бы не понял, даже если бы захотел.

Ты хотел быть один — это быстро прошло Ты хотел быть один, но не смог быть один Твоя ноша легка, но немеет рука И ты встречаешь рассвет за игрой в "Дурака"

— Веселый мотив, — комментирует он, — а о чем он там воет? — Про одиночество. Про то, как вроде хотел быть один, а потом не может. Про то, что приходится вставать по утрам и идти туда, куда не хочешь, — рассказывала Морроус вещи, которые совсем не вязались с мелодией на фоне текста. — Про то, как быть чужим, даже если ты главный герой. — Без подробностей звучало очень даже весело, — усмехнулся в ответ Билли, — а теперь похоже на похмелье.

Доброе утро, последний герой Доброе утро тебе и таким, как ты

Несмотря на незнание языка, Билли чувствовал: в этих строчках было нечто большее, чем просто бессмысленный текст из чужой песни. — Тогда приятно познакомиться с русской культурой, — фыркнула Ника. — У нас тоска всегда с привкусом веселья, чтобы не травмировать психику. — Вот это я понимаю, интернациональное страдание, — ответил он, криво усмехаясь в ответ. Ника посмеялась вместе с ним, доходя оставшиеся пару шагов к двору дома. Музыка играет тише, завершая композицию. Она выключает плеер, повесив оба наушника на шее. Билли встал напротив. На его лице все тоже спокойствие и лишь перекаты с ноги на ногу выдавали легкое волнение и нежелание вот так вот уходить. — Мэри сильно будет психовать? — спросил он тихо, неотрывно смотря в пол, словно избегая ответного взгляда. — Не знаю. Я впервые прихожу домой за полночь, — пожимая плечами, ответила она. — Но лекцию про мораль я точно получу, — договорила Ника, закатив глаза. — И, возможно, парочку намёков, что я слишком сблизилась с тобой. Билли, услышав это, поднял голову, сталкиваясь с ней взглядом. От этих слов по коже пробежались мурашки. Или все-таки от холода? С чего вдруг Мэри говорить о нем? Он ведь и поводов не давал, чтобы она вспоминала его. Ну да, один раз при ней Нику на руках носил, орал, чтобы помогли как можно скорее. Разве это повод? — Не думаю, что вводный курс по советской музыкальной депрессии считается сближением, — произнес Харгроув, коротко хмыкнув и покачав головой, словно пытался скрыть внезапно возникшее волнение. Ника усмехнулась, но в голосе её всё же проскользнула усталость: — Она боится, что я могу стать как ты… — Красивым и загадочным? — Проблемным, — тихо ответила она, мягко улыбаясь, словно говоря, что она его таким не считает. — И тем, кто может причинить боль. Билли сжал губы, отводя взгляд в сторону одного из домов. Правда резала хуже ножа. Он способен причинять вред другим и месяц назад он в этом убедился. — И ты тоже боишься? — спросил он, вновь возвращая взгляд на Морроус. Легкий ветер качал ветки, а ее русые волосы развивались, закрывая ее лицо и глаза — уставшие, почти сонные, но с все еще расширенными зрачками. — Ну конечно. Каждую ночь дрожу под одеялом и молюсь, чтобы Билли Харгроув не оказался слишком обаятельным для меня, — выдала Ника с сарказмом в голосе и веселее, чем их разговор пару секунд назад. — Ты что, ждал откровений под луной? Билли посмеялся в ответ, избавляясь от резко возникшего напряжения. Он не понимал зачем задал тот вопрос, но как будто даже был рад, что она ответила так. Откровения — явно не его стиль. — Ну да, как в кино: откровенный диалог, все эти взгляды…а в конце мы, типа, поцелуемся под романтическую музыку…или под твоего Цоя, — он ответил ей в такт, а потом развел руки. — Только кто-то, видимо, забыл сценарий. Шутки шутками, но сейчас между ними была та же близость, что и в спортзале, только без музыки и танцев. Каждый раз, встречаясь взглядами — отводят, словно что-то интересное увидели в ногах или вдалеке. — На самом деле, вечер был…хороший, — произнес Билли, почесав затылок, чтобы разбавить молчание, и, наверное, только тогда задумался, как он может быть хорошим, если в итоге всё закончилось галлюцинациями в зеркале и выкуренной половиной пакета травы. — Да, — тихо ответила Морроус с улыбкой. — Спасибо…за присутствие Харгроув вновь усмехнулся, кивая в сторону ее дома. — Иди, пока кто-то не вышел с фонарем по твою душу. Ника уходит, не спеша, будто нарочно оставляя пространство между ними. Её плечи расслаблены, но в движениях ощущается скрытая решимость. Она словно знала, что Билли всё ещё смотрит ей вслед, и это немного ее забавляло. — Ты странный, Харгроув, — произносит она тихо, как будто сама себе улыбаясь и пожимает плечами, словно была не уверена в своих словах. Билли слышит — Ника поняла это по его ответу: — Зеркало держи ровнее, Морроус, —он улыбается ее фигуре, видя, как постояв пару секунд, она все же уходит. Она сделала шаг, потом ещё один, почти достигнув дома, но внезапно ускорилась, будто боялась, что в следующий момент передумает и повернёт обратно. На ее лице, в полумраке, почти незаметная улыбка держится чуть дольше обычного. Очень странная — теплая и смущенная. Билли остаётся на месте. Стоит, глядя ей вслед, пока её силуэт не растворяется в темноте. Не шевелится, будто пытается переварить то, что только что произошло. Неожиданная лёгкость поднимается где-то в груди — такая, которую он давно не чувствовал…или вообще о ней впервые узнал. Он фыркает, будто усмехаясь себе, и шепчет в пустоту: — Странный?..Сама такая. Он долго ещё не уходит, глядя в темноту и прикуривая сигарету, пока внутри не стихает тот непонятный гул. И только потом медленно поворачивается и идёт в направлении своего дома, будто зная, что что-то изменилось, даже если ещё не понимает, что именно.

***

Щелчок замка звучит тише обычного, но в молчании дома раздается как выстрел. Ника приоткрывает дверь, заглядывая внутрь, осматривается — темно, лишь слабый свет фонарей проникает внутрь, оставляя длинные тени на стене. Она переступает порог, стараясь так же аккуратно и бесшумно закрыть входную дверь. Морроус оставалось лишь надеяться, что Мэри видит десятый сон и не услышит ее копошение в коридоре. Она медленно опускается на пол, на ощупь развязывает шнурки и снимает кеды, чтобы не шуметь, пока добирается до своей комнаты. Сейчас у нее задача простая — добраться из точки «А» в точку «В» и остаться незамеченной Мэри. План провалился едва Ника успела снять обувь. Позади нее, на кухне, резко включается свет. Он режет глаза после стольких часов пребывания в темноте. В проходе появляется Мэри — в домашнем халате с бигудями на голове. Не смотря на смешной внешний вид, ее суровый взгляд не смог вызвать смех у Ники или хотя бы просто утешить перед надвигающейся бурей. — Ты знаешь, который час? — её голос звучал спокойно, но вновь заставлял сердце девушки биться чаще. — В школе было много работы. Я не следила за временем, — ответила Морроус, а ее голос впервые звучит уверенно, хотя все сказанное было ложью. Мэри смотрит недоверчиво и слишком внимательно, подходит ближе, словно готовясь напасть. — От тебя еще с улицы несет…— она втягивает воздух, чуть морща нос. — Ты курила, — не спрашивает, констатирует. — Я просто рядом стояла, — убедительный голос, но не очень аргумент, который можно было слышать от каждого подростка. Мэри все поняла, но не стала ругаться, хотя все в ее позе — руки скрещение на груди и ровная осанка — говорило, что она была возмущена, зла и не намерена была просто так это отпускать. — Доктор Эстер звонила, — произносит она, заставляя Нику возмущенно вздохнуть, понимая, что ждет дальше. — Ты не пришла на встречу. Это как понимать, Николь? Имя звучало как скрип пенопласта по стеклу — режущий слух и вызывающий дрожь. Она сдержала возмущение, стараясь не обращать внимание на эту мелочь, и ответила спокойно: — А она тебе сразу докладывает, да? Прямо по горячим следам. Или вы там график составили — кто в какую смену за мной следит? — Я тебя в последнее время совсем не узнаю, — Мэри ответила не сразу, недовольно качая головой на ее дерзость. — Это Харгроув на тебя влияет? Ника резко вскидывает голову. Почему-то упоминание Билли со стороны других раздражало ее, особенно, когда все считают своим долгом сказать ей, что он какой-то не такой или то, что он как-то на нее влияет. — Причем тут он? — недовольно хмыкнула она. — С того дня, как вы познакомились ты стала другой. Сначала молчала, потом в обмороки падала. А сегодня вообще пропустила сеанс с психологом и вернулась домой за полночь, накурившись, что радужки в глазах не видно…и ты еще умудряешься так со мной разговаривать, — строго, отчитывая, говорила Мэри, а в конце выдохнула, добавив: — Далеко не все, кто рядом, хотят тебе добра. Услышав ее слова, Ника хотела сорваться, сказать, что давно уже не знает можно ли доверять доктор Эстер, или даже самой Мэри. Прошло уже больше десяти лет, она могла вспомнить свое прошлое уже много раз, но всегда, когда она пыталась, ей словно по рукам били словами об «игре разума» и «посттравматическом синдроме». А диагнозы только добивали. — Мы с Билли просто напарники, — ответила она, оставив все недосказанное внутри. — Напарники, — фыркнула Уэтсон в ответ, недоверчиво качая головой и опираясь плечом в дверной проем. — Не помню, чтобы раньше напарники тебе куртки дарили. Ника сразу глянула вниз, замечая на себе джинсовую куртку Билли, которую забыла отдать. На удивление и он не требовал — тоже забыл. По куртке действительно легко было понять, что девушке она не принадлежала — рукава были длиннее ее рук и на ее плечах выглядела слишком массивно. — Мне было холодно, вот он и дал ее. Это обычная вежливость, — спокойно ответила Морроус, разводя руками, словно не понимая зачем она пристает даже к таким мелочам, как куртка. — Обычно ты осторожнее в выборе...окружения. — Не начинай, — бросает Ника, чувствуя будто слова тети — лишь оправдание ее контроля. — Ты всегда ищешь виноватых, как будто всё, что происходит со мной — обязательно по чьей-то вине. Мэри вздыхает, молчит, словно подбирает слова и все же произносит, как будто делает выводы: — Он точно на тебя дурно влияет, Николь. Я вижу, как ты меняешься. Я не хочу, чтобы тебе стало хуже. — Ты меня не слышишь! Ты не хочешь меня слышать! — резко, на прямую обвиняя, отвечает она. — Всё, что тебя волнует — это Билли. Но, знаешь что? Он хотя бы слушает и слышит меня в отличие от тебя! — она вдыхает воздух, словно смогла дышать свободнее и высказать то, что долго держала в себе. Мэри молчит. Лицо у нее спокойное с видом заботы и беспокойства, но в глазах что-то иное — вина, тревога…страх. Что-то общее, что сложно прочесть. — Ты даже никогда не называла меня по-настоящему, — продолжала она в том же настрое, не хватало только пальцем тыкать, как это делают в фильмах. — Я не Николь, и никогда ею не была. — Николь — это имя, которое дало тебе будущее, — произносит она, вздыхая, словно готовясь защищаться. — Ты давно не ребенок и должна уже понимать, что для тебя важно. Ника смотрит пристально на Мэри. Все, что когда-то ей было страшно сказать осталось позади. В ее глазах была уверенность, а в словах — твердость. Она не знала был ли это эффект травки, который придавал ей смелости и возможно уже завтра она пожалеет о сказанном, но сейчас, после высказанного ей стало гораздо легче и свежее, как после холодного душа. — Тогда позволь мне самой это решать, — отвечает Морроус, чем завершает дискуссию и отходит назад, не оборачиваясь. — Я устала. Можно? — спрашивает она уже как акт вежливости, разрешения ей больше не к чему. Ника поворачивается на сто восемьдесят градусов, идя в свою комнату. Ее сердце стучит слишком быстро, как после бега. Она все еще не может переварить случившееся. Мэри провожает ее взглядом, словно ожидая, что она извинится, но только за что извиняться. Но только вот за что извиняться?

***

3 августа ’85

«Интересно, сколько еще я смогу писать эти записи, притворяясь, что всё нормально. Хотя…сегодня что-то действительно было по-настоящему.

Мы с Билли остались в спортзале. Там было темно, играла музыка из старого магнитофона — он нашёл какие-то кассеты, сказал, что это для школьных дискотек. А потом…мы остались вдвоем — курили, говорили о жизни, иногда молчали. Всё это было так...странно правильно и в то же время пугающе. Потом он провел меня до дома и отдал свою куртку — я до сих пор чувствую запах его парфюма и сигарет. Мы слушали музыку. Удивительно, его заинтересовала моя музыка! Он ничего не понял, конечно, но спросил, о чём она. Все это было так…странно и одновременно пугающе правильно.

Я не понимаю, что чувствую к нему. Иногда он скажет что-то, что хочется его убить, а потом будет смотреть так, будто кроме меня никого не существует. И я таю. Буквально. Внутри все переворачивается от его чертова взгляда.

Наверное, я поняла это ещё тогда, когда мы танцевали. Я не умела, всё время наступала ему на ноги, Билли ворчал, не всерьёз, конечно, а потом всё равно помогал. Мне впервые не было противно от того, что кто-то касался меня и был так близко. В какой-то момент мне даже показалось, что он поцелует меня…или хотел…или я хотела. Не знаю. Но я испугалась, пошутила, как будто все в порядке. Ну и дура.

А потом дома — всё как всегда. Мэри встретила меня, как фара прожектора. Свет в лицо, вопросы в лоб: «на часы смотрела», «ты стала другой», «он на тебя плохо влияет»

Да, Мэри, он влияет, но если рядом с ним я чувствую себя живой, это разве плохо? Тогда я впервые не стала молчать. Сказала ей, что устала от ее контроля, что в моей жизни не все враги, как она считает и что я уже сама имею право решать как мне жить. Она смотрела на меня так, будто я ударила её, а я почувствовала лёгкость — как будто скинула с себя цепь.

И теперь…я не знаю, что будет дальше. Но я хочу, чтобы что-то происходило. И чтобы в этом «что-то» был Билли Харгроув…даже если это просто тишина и курение сигарет на матах»

***

Темнота накрывает, словно плотное одеяло. Ничего не видно. Тишина вокруг, как будто во всем мире отключили звук. Через тьму со временем проясняется пустой коридор — огромный, как будто не имеет края, без окон и дверей. Пол серый, покрыт тонким слоем ледяной воды, как в канализации. Вода шумит от движения, хлюпает от столкновения, хотя сама не течет, а просто стоит. Билли стоит босиком — вода достает ему до лодыжек. Ему холодно, но ноги словно онемели, не давая двигаться вперед. Он в одной футболке, будто без предупреждения выброшенный из сна. Он поднимает взгляд — перед ним она. Ника. Стоит неподвижно такая же босая, в домашней футболке и шортах. Ее волосы влажные, как после дождя. Она пристально смотрит, лицо спокойное и пугающее. Не само по себе — из-за глубокого взгляда, как будто смотрящего прямо в душу. Билли не мог оторвать взгляд, хотел подойти, чтобы понять все ли в порядке. Хотя посиневшие губы говорили сами за себя — она не может быть в порядке. Между ними было несколько шагов. Метр, может меньше, но все равно это расстояние казалось непреодолимым. — Оно здесь…ты это чувствуешь? — её голос доносится глухо, будто с глубины озера. Он не может ответить. Страх мгновенно прошибает его тело. Кто «оно»? Что оно здесь делает и что хочет? Во рту сухо, грудь сдавливает что-то невидимое. Она делает шаг, второй, медленно оказываясь рядом с ним. Вода колышется с каждым новым движением, а брызги волн покрывают колени. Их отражения сбоку, словно подсвеченные чем-то с высоты, дрожат и искажаются в колышущейся воде. Расстояние между ними становится короче — они почти касались друг друга руками. Билли смотрит на нее, а дыхание учащается. По телу пробегает холод, как будто ток, который дает импульс сделать шаг вперед. И он решающий, после которого Билли берет ее за обе руки, словно пытаясь удержать себя или ее. Ника улыбается, сжимая его пальцы в своих ладонях. Несмотря на болезненный холод ее рук, ему становится теплее, как от огня в костре. Из воды вдруг начинают тянуться их тени — извивающиеся, как змеи. Билли замечает их в бурлящей поверхности: сначала лишь темные полосы под ногами, но с каждой секундой они становятся плотнее, гуще, словно обретают форму и вес, превращаясь во что-то живое. «Тени» или то, что стало с ними сплетаются в единое целое, образуя ком. Оно пульсирует, колышется, дрожит, создавая вокруг пену, как в кипящей воде. И в один миг взмывает вверх, как баскетбольный мяч. Все происходит в одну секунду. Билли только успевает повернуться, как клубок с силой врезается в его грудь, отбрасывая назад. Он не падает, но его ладони теряют опору в лице, а точнее руках, Морроус. Оно проникает под кожу, не разрывая снаружи, но болит все так, будто режут тупым ножом без наркоза. Он кричит, но его крик не слышен. В ушах звенит, как от контузии. Становится холоднее. Тело зудит от ощущения, что нечто проникло в него, распространяясь по всему телу липкой и черной жидкостью. Она поднимается по шее, рукам, уходит в ноги. От всего ломит кости, вены выступают наружу и зрачки расширяются, пульсируя и готовясь лопнуть. Тянет где-то в груди. Даже сквозь боль он открывает глаза. Ники нет — она словно испарилась. Он ворочается, надеясь найти ее, надеясь, что она просто прячется. Но во круг только отражение — его, но как будто чужое. — Ника?! — рвётся из него, но слышно только дыхание. Он остается один. Вода вокруг чернеет, наполняя пространство и уже покрывает его колени. Двигаться стало сложнее. Больше ему не больно, только страшно. Билли уверен: она исчезала из-за него, он ее не смог удержать. Он просто отпустил ее руку.

***

Пробуждение приходит к нему как выстрел. Билли резко садится на кровати — дыхание сбито, грудь ходит ходуном, лоб мокрый, футболка прилипла к телу. Всё это — дежавю, до мелочей. Он быстро оглядывается. Вокруг привычные четыре стены, темнота, висят полки, в углу расположено зеркало и столик с парфюмом и лаком для волос, на стене календарь с женщиной в бикини. Он спокоен — он проснулся дома, у себя дома. Все на своих местах, только сердце всё ещё колотится, как у зверя в клетке. Он смотрит на руки. Они так же дрожат. Билли прикладывает усилия, чтобы сжать их в кулаки и остановить дрожь. Как и всегда смотрит на электронные часы — 5:15. Каждое утро меняется только одно — цифры, которые становятся все меньше и меньше. Он поспал от силы два часа. О бодрости тут и речи не было — скорее подскочил, будто вынырнул из глубины на одном дыхании. Харгроув машинально хватает с тумбочки пузырек таблеток. Отвинчивая крышку, трясет на ладонь. Проглатывает, запивая остатками пива из банки на столе. Нельзя смешивать алкоголь и лекарство? Похуй. Хуже, чем сейчас будет только смерть…и то это не такой уж и ужасный расклад. Проделав все, молчит и смотрит в пол, как будто неожиданно улетел в прострацию. Билли словно искал ответ — на полу или в голове, он так и не понял. Как и то, почему она продолжает сниться. Но что-то одно он все же понял — это не просто сон. Видение, предупреждение, но точно не сраная игра разума, как бы сказала сейчас доктор Эстер. «Чем ближе она ко мне…тем хуже ей» — подумал он, подводя итоги в голове. Пока это было единственное разумное объяснение. По коже пробежал холодок от воспоминания о ней, как будто что-то иное под кожей. Или все же оно? — Черт…— выдыхает он. Билли не мог этого допустить, не хотел, чтобы она исчезала. Исчезла из-за него. Но может именно для этого, ему и нужно было исчезнуть самому…