009. «Ключ и расходник»

«Кто смотрит наружу — видит сны. Кто смотрит внутрь — пробуждается». — Карл Густав Юнг

Дверь бесшумно открылась. Кругом темно, лишь тусклый свет ночника горел где-то в глубине комнаты. Ника видела, как колышутся шторы из открытого на проветривание окна, как спокойно и ровно дышит Мэри во сне. Она делает шаг вперед, тихо закрывая за собой дверь. Ника чувствовала как сильно стучало ее сердце, а в голове пульсировали мысли сомнения в своем решении и одновременно желание наконец узнать все, что до этого ей было не известно. Правда пугала очень сильно, как будто без нее и вправду было легче жить. Да, она жила, как обычный подросток с амнезией, редкими «приступами», бессонными ночами и регулярными терапиями в попытках понять — кто она. Парадоксально, что именно сейчас кажется, что долго искать правду намного легче, чем в один день все узнать. Ника даже не была уверена, что у нее что-то выйдет, ведь с Рейчел и Билли все произошло случайно с резкими падениями и плохими чувствами после. Осознанный вход мог и не сработать. Однако только так она могла узнать то, с чем жила всю жизнь и вспомнить то, что с ней происходило до переезда. Пусть и глазами Мэри и с ее пониманием ситуации, но хоть какой-то в этом она видела шанс. — Я…могу, — прошептала она, словно убеждая, а не приказывая, и глубоко вздохнула. Морроус потянула руку, осторожно, почти невесомо кладя ладонь на плечо тети, и закрыла глаза. Вокруг тьма — она не падает, не видит несколько кадров одновременно, как это было раньше. Вокруг ничего. Она и не представляла, что это окажется куда труднее, ведь всё это время её страх прикосновений был напрасным. До этого всё происходило иначе: чужие сознания открывались без усилий, без глухой тьмы, что теперь окружала её. И все потому, что в тот момент они сами того не подозревая были открыты. Она отчаянно отпустила руку, открывая глаза, понимая, что это просто бесполезно. Ника не узнает, пока доступ не будет открыт, пока Мэри не откроется ей сама, но…разве ей стоит столько ждать и сможет ли она? Ника опустилась на пол, обхватив колени. Что-то удерживало её здесь, несмотря на провал. И это «что-то» было жгучим желанием узнать правду, которую от неё прятали. Она смотрела в угол, качаясь на месте и пытаясь найти решение. Ника прокручивала одни слова в голове «касания», «эмоции», «открытость» — все это и есть инструменты, чтобы открыть вход в сознание. Темнота давила, а тишина комнаты будто превращалась в гул. В голове прокручивались обрывки: слова доктора, Рейчел, ее насмешки и попытки вырвать волосы, Билли, его ладонь на её плече. Везде одно и то же — момент, когда кто-то неосознанно позволял себе слабость рядом с ней. — Открытость… — произнесла она, словно впервые о нем узнала. Оно отозвалось эхом внутри. Ей вдруг стало ясно: раньше связь появлялась сама, потому что люди рядом были открытыми, эмоционально доступные. Они не держали невидимые стены — кто-то испугался, кто-то просто не держал контроль. Тогда и «дверь» приоткрывалась сама собой. А касание — лишь путь, дорога к самому скрытому от других. Но с Мэри было иначе. Никакие прикосновения не работали. Она всегда казалась непоколебимой, собранной, слишком «правильной». Даже тогда, когда гладила её по волосам в детстве, Ника чувствовала, что в этом есть свой контроль, попытка не показать ничего лишнего. Мэри никогда не говорила много, не пыталась объяснять и почти все детство Ника могла у нее что-то выведать либо случайно, либо сильно надавив. Тогда она и поняла: правда не придет к ней сама. Никогда такого не было и сейчас подавно не будет! Её нужно вытянуть, и не имел значение способ, только результат. «Я не войду, если она не откроется. Но…может, я могу заставить её почувствовать…за счет своих эмоций» — мысль прозвучала рискованно, даже жестоко, но и есть правда. Только заплакав, закричав, потребовав, она получала то, что хотела…и если другого варианта нет сейчас, то и нечего жалеть об этом. Ника вновь потянулась к ней. Теперь её пальцы не коснулись плеча, а едва уловимо дотронулись до запястья Мэри, там, где под кожей бился пульс. И в этом прикосновении Ника вложила всё: свою тоску, боль, голод по правде, желание быть услышанной — все то, что не могла получить словами, из-за чего лезла без спроса. Она правда винила себя за это, но еще больше винила других, кто знал многое, но лишь делал вид, что помогает. Она закрыла глаза, рука чуть дрогнула, ощущая под пальцами еле уловимый пульс. Чужая закрытость была осязаемой, как камень. Ника стиснула зубы. Ее губы дрожали, как будто от холода, но она не остановилась. Она все больше и больше приходила к осознанию, что десять лет она жила в неведении, что все это время считала себя больной, что про нее всем было известно по-минутно, но ей самой — ничего. Злость накапливалась от того, что все просто играли с ней в игру, о которой она не была в курсе. Она хотела отступить назад, как вдруг взгляд зацепился за зеркало. Одно единственное большое зеркало среди темного коридора, которое светилось неведомым светом. Ника почувствовала, как внутри кольнуло. Слишком знакомое ощущение — зеркала всегда отзывались на её страхи, всегда что-то возвращали. Особенно тогда в спортзале она особенно сильно почувствовала это. Она подошла ближе. Дотронулась кончиками пальцев к холодному стеклу. В отражении — она сама, бледная, худая, в своей пижаме, с тенью под глазами, а вокруг пустота. Но в этот момент зеркало дрогнуло, закручивая отражение в водоворот. Она не видела себя, не видела ничего, но понимала — она на правильном пути. И, возможно, это и есть ее осознанный вход. Морроус протянула руку. Она дрожала перед неизвестностью, словно это водоворот беспощадно поглотит ее. В один миг все стихло. Отражение мутное и точно не самой Ники. Она видит длинный белый коридор и как моргает белый свет. Морроус позволила себе улыбнуться — у нее получилось. Она сделала шаг вперёд, пропуская руку вперед через зеркало. Убедившись, что она не растворилась, Ника уверенне двинулась вперед, проходя сквозь него. Она не упала, не почувствовала головокружение и боль, только шум в ушах чуть заглушился, а после как в воде звучало эхо. Мгновение — и темнота растворилась окончательно, а перед ней раскрылось чужое пространство — так названный коридор памяти.

***

Она оказалась в коридоре с белой плиткой на стенах. Вокруг пахло хлоркой, в другом конце развивались шторы, сделаные из детской простыни, наверху моргали и потрескивали люминесцентные лампы. Вокруг ни души и тишина, нарушаемая только отдалённым звоном металла и шагами по кафелю. Ника обернулась на звук, замечая надвигающихся на нее двоих людей: мужчина и женщина в белых медицинских халатах. Мужчину она видит впервые и вряд ли бы узнала его когда-нибудь, ведь его часть лица прикрывает медицинская маска, совсем немного отрывая нос, а другую часть скрывают очки с толстой оправой и стеклами. Он идет не быстро, перекатываясь с ноги на ногу из-за большого веса, и держит руки в карманах. Рядом идет девушка, которую Ника без труда узнала — Мэри. Она была другая: еще не крашенная в блонд и с мелкими кудрями, собранными сзади в низком хвосте, с блестящими тенями на глазах и значительно худее и моложе. Но что-то в ней оставалось прежнее, почему Морроус сразу узнала ее. Звук постепенно прояснялся и она услышала часть разговора, а точнее голос мужчины, который оповещал Мэри о чем-то на русском: — Думаю вам уже сообщили, что мы начинаем программу новой терапии, — его голос звучал ровно, словно отрепетировано. — В ее основе лежит препарат, который стимулирует работу мозга…особенных детей. Мужчина кивает в сторону одного окна, из-за чего оба останавливаются, а Ника кидает взгляд на указанное окно. В глубине белой палаты на больничной койке сидит мальчик лет десяти и тихо раскачивается, прижимая подушку к себе. Его глаза, пропитанные страхом, неотрывно смотрят вперед. Не заострив на нем должного внимания, врач махает рукой, заставляя Мэри идти за собой. Они проходят сквозь Нику, даже не чувствуя ее присутствия и не колеблясь. — Мы изучаем, как медикамент влияет на восприятие, память и эмоциональные реакции, — продолжает мужчина, идя к самым дальним палатам. Ника следует за ними, всматриваясь в профиль высокого мужчины. — Ваши задачи простые: ежедневно проводить с подопечной время. Играть, разговаривать. Фиксировать её слова, поведение, даже паузы и жесты, — они останавливаются напротив двери с табличкой, написанной русскими буквами: «Блок Б-13». — Девочка страдает от эпилептических припадков. Генетическая предрасположенность. Чтобы снизить риски, нужны регулярные процедуры стимуляции. Но этого мало. Она…нуждается в женском внимании. Вы понимаете? Мэри долго смотрит на мужчину, не понимая, как это касается ее дела, ведь она точно не шла работать нянькой. И ладно следить за поведением в естественной среде, но…разве для этого нужно становится нянькой. — Простите, но…я ведь не шла сюда на должность сиделки, — нахмурившись, прямо ответила она. — Я закончила МГУ, у меня степень магистра по нейропсихологии. Я рассчитывала работать как учёный, исследовать, а не просто проводить часы с ребёнком. — Мария, вы не сиделка, а наблюдатель, — прямо и ровно, словно приказ произнес врач. — Вы как специалист с дипломом магистра должны понимать, что настоящая наука начинается там, где исследователь становится частью среды наблюдения. Мэри тяжело вздохнула и поджала губы. Возразить она не могла — сама на это подписалась, поэтому лишь кивнула. — Тем более, что девочке знать об этом не обязательно. Для нее вы тетя, подруга — кто угодно, лишь бы она тянулась к вам. Он открывает дверь. В небольшой и такой же белой комнате на полу сидит трёхлетняя Ника. На ней белый халат в цветочек, волосы небрежно собраны в низкий хвост, в руке у нее плюшевый медвежонок, которого она теребит пальцами. Мэри делает неуверенный шаг вперед, а позади нее входит взрослая Ника, которая видит себя со стороны. Маленькую, намного худее и хрупкую на вид, которую замечала на могильной плите, в своих видениях и никогда не узнавала, а теперь…чувствует, что это и есть она. Она здесь, в больничном халате, в больничной палате, где провела всю жизнь одна. Она видит как Мэри подходит к ее младшей копии, тихо, чтобы не спугнуть, опускается на корточки — маленькая Ника тем временем сжимается, как зверек в клетке перед опасностью. — Привет, — осторожно произносит Мэри и выдавливает улыбку, — я твоя тетя…— сообщает она, а Ника все так же хмурится, надувая губки. — Не бойся, я не желаю тебе зла. Я просто пришла поиграть с тобой…Тебя ведь Ника зовут, а медвежонка как? Мэри говорит мягко и спокойно, словно стараясь войти в доверие и показать, что она не желает ей зла. Трудно представить, что мог пережить здесь этот ребенок — один в свои три года в окружении чужих людей, которые держат в пустом помещении. Маленькая Ника неуверенно, но протягивает игрушку к Мэри, давая понять — ее приняли. Уэтсон аккуратно касается плюшевой лапки и улыбается. Тот же врач стоит у двери, делая заметку в блокноте. Ника наблюдает, собираясь подойти, чтобы узнать, что записывает доктор, но только она настигает его, как фигура исчезает, оставляя ее уже в совершенно пустой камере, когда в углу одиноко мигала лампочка.

***

Коридор пуст, ноги сами ведут ее куда-то. Над головой в один миг заморгал красный свет с яркой табличкой «Осторожно. Активная фаза», а следом и гул, после которого все вокруг словно замерло. Ника почувствовала, как в груди сжалась тревога, но это не останавливало ее. Не сейчас, когда она уже узнала так одновременно много и одновременно недостаточно. Она стояла по ту сторону комнаты, в которой сейчас была закрыта маленькая Ника. Ее она видела не раз в своих снах и видениях, а теперь…может и поймет зачем это все было нужно. — Что это? — Ника резко обернулась, услышав знакомый голос Мэри, но звучащий непривычно на русском. — Это терапевтическая процедура. Мы стимулируем миндалину для исследования реакций, — ответил ей уже другой мужчина с сединой на голове. Между двумя событиями для Ники произошла лишь секунда, тем временем тут — год или больше. Это было очевидно по повзрослевшей Нике, которая была по ту сторону стекла и новой стрижки Мэри. Она была так же красива и свежа, словно никогда и не видела ужасов лаборатории. Или…правда ничего не видела? — И как часто происходит эта процедура? — вновь задала вопрос Мэри, но на этот раз немного озадачено. Тем временем на девочку надевали обруч с электродами. Она лежала на металлической койке, зафиксированная ремнями. Все как и во сне, где она уходила под воду и все что могла сделать — беспомощно кричать. Даже не видя это ранее, можно подумать о чем-то жутком, ведь не каждый день перед тобой лишают ребенка и шанса пошевелиться. В этот раз об этом и подумала Мэри. — Не волнуйся, с девочкой всё будет хорошо, — сказал мужчина, его улыбка не скрывала уверенности, но эта уверенность казалась пугающей. Мэри почувствовала, как воздух в комнате стал плотным, как давление на грудь возрастает с каждым её вдохом. Всё, что она могла сделать, — это беспомощно наблюдать, как над маленькой девочкой ставят опыты. В этот момент другой врач подходит с шприцом, наполненным прозрачной жидкостью. Он без лишних слов вводит её в руку Ники. Девочка морщится, сжимая глаза, но остаётся неподвижной, словно уже научилась терпеть. Кажется, что ей трудно понять, что происходит, а может быть, она просто привыкла. Но было что-то в её выражении лица, что заставляло Мэри задаться вопросом, насколько часто ей приходится это переживать. — Симптомы от этой процедуры — что-то мучительное, но незаметное на первый взгляд, — стал объяснять мужчина, видя интерес Мэри, смешанный со страхом. — Электростимуляция может вызвать резкие болевые ощущения — в области головы или позвоночника, создавая ощущения, похожие на жжение или судороги. Это связано с резким электрическим импульсом, воздействующим на нервные окончания, что вызывает сильную боль или дискомфорт. Мэри ощущала, как её сердце сжимаются, когда Ника тихо вздыхает и сжимает кулаки, сдерживая плач. Её тело словно уже привыкло к этой боли. Но, как оказалось, это было лишь начало, потому что после девочка не смогла сдержаться и истерически закричала, дергая руками и ногами, словно пытаясь выбраться, но не могла из-за ремней, туго сжимающих ее конечности. Ее истошный крик разносился эхом по комнате, заставляя Мэри сжиматься и кусать губы от страха. Ника видела это и точно как Мэри уперлась спиной в стену, закрывая рот рукой, словно пытаясь совладать с собой и с чувствами, которые передались ей от Мэри и ее маленькой копии. Ее не пугали столько эксперементы, сколько безразличие людей вокруг. — Прекратите! Это же ребенок! Вы мучаете ее! — не выдержав, закричала Мэри, вжимаясь руками в стол. — Это необходимо для исследования, — врач отвечал спокойно, что еще больше казалось и Нике, и Мэри раздражающим. — Это не исследование, а пытка! — кричит она, но слова ее сами собой заглушаются. Звук прибора, тихий писк, быстро наполняет комнату, а на экране монитора начинают мелькать линии энцефалограммы. Каждая волна на графике — как очередной шаг в эксперименте. Ника кричит, её тело извивается в болезненных судорогах. Она пытается вырваться, но ремни не дают ей этого сделать. Мэри смотрит на неё, не зная, что делать. Она чувствует, как у неё леденеет вены, её собственные руки начинают дрожать. Она встает со стула, резко делает шаг вперёд, протягивает руку, чтобы открыть дверь в лабораторию и как-то помочь, но внезапно её остановит охранник. Он появляется как тень и хватает её за локоть. — Ещё шаг — и не выйдете отсюда живой, — без эмоций, держа ее руку железным хватом, констатирует он. Мэри застывает. Взгляд охранника холоден, как лёд, и она понимает, что они сделают всё, чтобы её не выпустить отсюда, из лаборатории…из компании. Она знает многое. Он стоит за ней, но она не может смотреть в его глаза, не может справиться с этим ощущением. Взрослая Ника казалась затмленной тем, что происходило, но не могла просто отвести взгляд. Каждый крик маленькой Ники, каждая её слезинка — всё это было слишком близким. Как ей, так и Мэри, которой тоже не легко принять это. — Это нормально. Ты научишься с эти жить, — отозвался мужчина, который оставался таким же равнодушным. — Я не смогу…— сдавленно ответила Мэри, когда крики за стеклом прекратились и маленькая Ника отключилась, переставая ерзать и вырываться. — Сможешь, Маша, — так же уверенно и спокойно ответил он, для убедительности кивая. Она стояла на месте, как парализованная, ощущая, как слова тонут в бездне этого места. Ника учащенно моргала, стараясь найти этому какое-то объяснение…даже надеялась применить слова доктора Джейн с игрой разума, но…кто в здравом уме будет держать в голове мысль, что наблюдал за мучениями ребенка? Всё вокруг стало туманным, словно реальность просто растворилась, оставив только холодную и страшную тишину.

***

Среди тумана раздаются голоса — размытые, непонятные, нечеткие. Ника махает руками, словно пытаясь прояснить пространство вокруг, будто это поможет четче услышать эти голоса. Туман со временем рассеялся, оставаясь позади, и перед ней вновь была Мэри, другая, как будто прошло еще какое-то время и…отец. Его увидеть сейчас в белом медицинском халате, с аккуратно убранными волосами и бейджем «Научный руководитель», Ника хотела меньше всего. Да, она видела его в документах, в видениях и снах, но…до последнего надеялась, что это лишь совпадение, случайно совпавшие инициалы, фамилия, отчество — все лишь совпадение. Возможно это глупо, но все равно бы ничего не получилось изменить, если сейчас он мертв, как ей говорят. — Это не лечение, а пытка, — голос Мэри дрожит, а глаза покраснели — то ли от слез, то ли от недосыпа. От увиденного вряд ли получилось бы легко уснуть. — Ты знала, куда шла, — голос мужчины ровный, холодный, как и всех здесь, словно ничего не тревожило. — Мне врали! Я думала, это реабилитация, а не…а не издевательства над детьми! — она сорвалась на крик, как будто пыталась открыть глаза и кричала «Одумайтесь!», ведь каждый как один говорил ей, что все в порядке вещей. — Пойми, Маша, это не та медицина. Нас не ограничивает невозможность лечения. Мы ищем выход там, где другие сдаются, — отец останавливается напротив неё, опускает глаза, выдыхает. Его голос по прежнему звучит спокойно, будто он всё это уже говорил самому себе сто раз. — Да, им больно. Но иначе мы ничего не узнаем. — Это дети! Их боль настоящая, а вы обращаетесь с ними, как с материалом для опытов! — Мэри ответила резко, почти грубо, словно не имело значение кто перед ней. — Не вам мне говорить о боли! — так же резко и грубо возразил Александр. Его глаза вспыхнули злостью. — Я пожертвовал и своими детьми ради науки, ради того будущего, где они смогут быть сильнее. Ради силы, которая защитит нас и даст им шанс выжить там, где другие не выстоят. Слова отца больно кольнули Нику в область сердца. Он хотел помочь. Возможно, он тоже желал ей счастье, чтобы она научилась жить или управлять своей «способностью», ведь целью компании и была помощь, но…что значили слова о «силе», которая могла защитить. И кого это «нас»? — Разве это сила, если вы забираете у них детство? Разве вы не видите, как им больно? — тише, дрожащим голосом, ответила Мэри, стараясь достучаться по-другому — жалостью, наивно полагая, что ее хоть немного осталось. — Я вижу их боль, Маша, — сказал он тихо, ровно, почти шёпотом, — и каждое движение, каждый крик оставляет отметку в моей душе. Но ты должна понять…страдания будут напрасны, если мы оставим их в этих стенах. Он сделал шаг ближе, стараясь говорить мягче, но глаза оставались холодными — он и не думал оправдываться за то, что делал. — В-13 слишком ценна, слишком редкий результат. Оставлять ее здесь — большой риск для «Вектора». Слишком много вопросов, — его голос тверд, как будто речь идет об инструкции к холодильнику, а не живому человеку. — А в Америке проект получит новое финансирование и технологии, а программа будет продолжена в «чистых условиях». Мэри не могла ничего ответить, но понимала — возможно это и был шанс на свободу. Да, одного ребенка из сотни, но какой никакой шанс на жизнь получше. Может тогда она перестанет видеть страдания детей, перестанет чувствовать стыд, когда смотрит Нике в глаза за то, что не может ничего изменить. — Память девочке сотрут, а ты станешь её опекуном, двоюродной тетей. Вас отправят в Америку с подставными документами, под видом семьи. Так она будет под надзором, но в безопасности, — продолжал Морозов, — у тебя и у нее будет новое имя, новая биография, а о старой помнить она не должна, поэтому минимум информации о прошлом. — А если она вспомнит…меня, например? — встряла она, глядя на мужчину из под лба. — Память — вещь непредсказуемая. — Она не вспомнит, — Морозов едко усмехается. — Для неё ты всегда была «доброй тётей», которая изредка приходила на прогулку, приносила сладости, рассказывала сказки. У неё не осталось ярких ассоциаций, а лишь эмоциональный фон забота и уюта —этого недостаточно, чтобы память пробилась сквозь блоки. Мэри молчит. Она чувствует, как внутри всё переворачивается. Она понимает, что выбора у неё нет. Могла бы уйти, то давно бы это сделала. Ей оставалось только послушно кивнуть и неизвестно как долго играть роль, которую ей навязали, и не известно то, что будут проворачивать с девочкой за ее спиной.

***

Темная палата и запах антисептика врезается в нос. Вокруг тишина, только изредка бродят по коридорам врачи. Ника видела себя уже взрослую — совсем недавно это было, когда она неделей ранее попала в больницу из-за осознанной передозировки. Морроус видела, как она же спит в больничной койке, пока около палаты рядом с дверью в домашних спортивных штанах и майке сидела Мэри. Она была очень напуганной, но не подавленной, а скорее уставшей. Она глядела по сторонам, словно ждала кого-то. И этот «кто-то» скоро явился, присел рядом на скамью, не спеша снял маску. Отец. Он жив…Ника не могла поверить своим глазам. Все это время он был рядом, на столько, как она себе представить не могла. Но зачем ему это было? Зачем выдумывать о смерти, когда появляешься, хоть и не так часто. Ника прислонилась спиной к стене, присаживаясь на корточки — каждое воспоминание было для нее открытием. Не уж то и тут не обошлось без вмешательства отца? — Она уже почти пришла в себя, — произнесла Мэри шепотом и на этот раз уже общаясь на привычном английском. — Как это могло произойти? — задал встречный вопрос Морозов с напряжением в голосе. — Видимо препарат дал сбой и подействовал не только на эмоции, но и память, — спокойно ответила она, переводя взгляд на мужчину. — Она выпила тройную дозу, хотя знала когда и сколько должна пить. — Твоя задача была следить, а не позволять ей многое, — резко ответил он, выдыхая после пережитого стресса. После недолгой паузы, отец продолжает, но уже спокойнее. — Тем не менее, понятно одно — препарат действует. Подавляет не только эмоции, но и память с рефлексами…при недлительном употреблении он вполне успешный, — приходил Александр к одному умозаключению в то время, как Нику это даже рассмешило. Она прикрыла рот рукой, чувствуя, что смех, словно защитная реакция рвется наружу, подавляя истерику. Даже на грани смерти дочери он думает о каком-то препарате… — Но именно это и есть наша ошибка. Мы подавляем, вместо того чтобы интегрировать, — произнес он, чем вызвал озадаченную реакцию Мэри. — Интегрировать? Вы предлагаете оставить её без защиты? — обеспокоено переспросила она, а в глазах горел интерес. Ника не понимала, чем они успели запудрить мозги Мэри, что теперь и она была с ними, видела в ней лишь эксперимент. А может…смирилась? — Я предлагаю использовать это, — коротко кивает он, после чего говорит конкретнее: — мы можем изменить подход. Не подавлять её, а направлять с помощью так называемого «резонатора». — Вы понимаете, что так может все вернуться? В том числе все воспоминания, которые ей убрали, — ответила Мэри с сомнением в голосе, — и боюсь для нее это обернется не лучшим исходом… — Все же лучше проверить, чем много лет подавлять ее таблетками, — равнодушно пожав плечи, произнес Морозов. — Возможно, это и есть шанс, чтобы закончить эксперимент и…помочь ей выжить. Мэри в очередной раз смолчала, но уже зашла слишком далеко, чтобы пытаться что-то изменить. Уэтсон могла лишь надеяться, что когда-нибудь эксперимент закончится и желательно с положительным исходом для всех. — Миссис Эстер подберет подходящий «резонатор», — подитожил Александр, поднимаясь с места. На его лице вновь появилась маска, скрывающая половину лица. Ника напряженно выдохнула, закрывая глаза и подпирая голову рукой. Когда она верила, что переигрывает их, они всегда были на шаг впереди. Да, они не знали, что таблетки не подавили ее память полностью, однако это им и не было важно, ведь очевидно и все дальнейшие они спланировали…если не решились на вживление чипа в ее мозг, чтобы контролировать все изнутри.

***

Светлая комната резала глаза. Привычный интерьер, привычные медицинские карты на полках и привычный рисунок спирали на стене. За столом сидела доктор Джейн, сложив руки на столе, и, изредка поправляя очки на носу, неотрывно смотрела на сидящую напротив Мэри. У нее на руках три листка, в которые та смотрела словно завороженная. Ника аккуратно встала у нее за спиной и заметила не четкий текст на них: часть абзацев была размыта, будто смотришь через мутный объектив, и только пару строк она смогла прочесть. Все они были об одном человеке — о Билли. Его фото, имя, характеристика из школы и больницы — там было практически все о его жизни. Только не ясно: зачем это все читать Мэри? «Регулярные нарушения дисциплины. Замечен в драках с одноклассниками» «Отказывается выполнять указания педагогов, проявляет открытое неповиновение.» «Отмечается высокая раздражительность, вспышки неконтролируемого гнева.» «Подавленная эмпатия: не проявляет сочувствия, эмоциональная реакция на чужую боль снижена.» «Обнаружен на месте возгорания (ТЦ «Старкорт»). Физическое состояние: глубокие раны и ожоги, несоразмерные предполагаемым условиям воздействия.» «Аномальная выносливость: показатели восстановления превышают норму.» «Психика: выраженные следы диссоциации, эмоциональное притупление.» «Диагноз: посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР)» Эти строчки промелькнули перед глазами в один миг, как кинопленка, из-за чего Ника еще какое-то время смотрела в одну точку, пытаясь осмыслить все прочитанное. Конечно, ее не удивило поведение Билли, его участие в «Старкорте» и даже поставленный диагноз, — последнее даже было логично после сопутствующего — ее удивляло неясное просвещение Мэри в это дело. Каждый пациент имеет право на секретность, по крайней мере от посторонних, а тут… — Хотите сказать, что это лучший кадр? — прозвучал вопрос от Мэри, который звучал с ее стороны со скепсисом. — У него большая выносливость, — пожав плечи, словно невзначай, ответила Джейн, — да, есть эпизоды вспышек агрессии, но для нее это уже не опасно…после того происшествия все голову ломают, как он смог выдержать то, что у других бы закончилось летально. Мэри долго смотрит на фото, пару раз перечитывая строки, словно размышляет, после чего комментирует, будто для себя: — Подросток, лишенный опоры…— она говорила натянуто, словно злодей из фильма про бандитов, из-за чего Нике становилось не по себе от их разговора. — …как пустой сосуд, который можно заполнить нужными реактивами, — продолжила Мэри, опуская взгляд на досье. — Вы правда считаете, что это поможет ей справиться с тем, что внутри? — У девочки нестабильность связана с эмоциональными перегрузками. Нужен внешний якорь — «резонатор»…и он идеальный кадр. — А если ничего не выйдет?..Вдруг это навредит ей…или ему? — осторожно спросила Уэтсон, поднимая взгляд на Джейн, а та лишь мягко улыбнулась, словно говорили о погоде. — Хуже чем после того отравления ей точно не станет, — ответила она, забирая документы и возвращая их к аккуратно отсортированным листам, — но если одно звено в этой цепи выйдет из строя…его всегда можно заменить другим… Слова доктора Джейн для Ники остались загадкой. «Заменить другим»…кого она имела ввиду? Ее, Билли, а может и вовсе Мэри? Последнее время они все стали одной цепью, пересекаясь друг с другом звеньями и если вдруг одно сломается — рухнет и остальная конструкция, что еще больше ухудшало ситуацию.

***

Ее впервые словно выбросило из комнаты, после чего пленка заиграла словно на ускорение, выбрасывая в совершенно недавние локации. Ника очутилась на кладбище, а точнее у автобуса, где курил водитель и говорил с Билли после его неожиданного побега. Мужчина сжимал сигарету в зубах, отдавая и прикуривая другую для Харгроува. Тот кивает в знак благодарности, и только успевает отойти в другой край автобуса, как водитель поднес рукав к лицу и шепотом сообщил: — Отклик подтвержден…«вороны» зафиксировали. Он выпрямился, расхаживая по проселочной дороге, словно только что не сообщал что-то секретное и важное.

***

Яркий свет ослепляет ее — и только она успела сбросить пелену с глаз, как очутилась уже в мэрии. В подвале она и Билли. Ника как и тогда сидела на полу и держала папку, с которой все и началось. Тогда она и узнала про лабораторию — и что-то в ее голове щелкнуло…как и датчик на потолке, замаскированный под пожарный извещатель. Только мигает слишком часто, будто камера видеозаписи. — Отклик подтверждён, — раздается голос, как будто издали, но с помехами и словно давящий на голову. — Вход в сознание зафиксирован. Она оглядывается, отчаянно пытаясь найти источник этот слов. Но опустив глаза, увидела себя и Билли, который тогда крепко держал ее плечо, который видел ее в таком состоянии и пытался вернуть в чувства. Голос эхом раздавался в сознании, заставляя ее оступиться назад, но стена, которая была в сантиметре от спины словно отошла дальше, не позволяя коснуться себя. И только ей это удалось, как опора моментально пропала, заставляя чуть ли не падать назад в неизведанность.

***

Стеллажи сменили старые парты и шкафы. Дряхлый пол скрипел под ногами, возвращая туда, где открылось ее первое видение, если не сказать точнее воспоминания. Ника аккуратно, словно боясь, шла вперед, видя себя, сидящей на полу с рисунком в руках. Она не шевелилась, смотрела прямо, как под гипнозом. Белый шум загорелся неожиданно, пугая, как и в прошлый раз. Он резал слух, бил в глаза, пытаясь ослепить — он будто влек и пугающе интересовал. Некогда неясный шум создавал иллюзию, в которой вновь услышала голос с помехами и скрежетом: — Отклик подтвержден. Морроус переборола себя, отводя взгляд на уже пустой класс. Она помнила о том, как сбежала, хоть это было в бреду. Не думая, она последовала за собой, оказываясь в коридоре. Огибая его, она отворяет дверь спортзала, где уже видит себя на полу, как она напуганно кричит что-то непривычное для слуха. Видит Билли, который действует решительно, будто сразу знал, что делает все правильно. Садится рядом, держит за руки. Ника видит отражение: они вдвоем, а их руки скреплены не только пальцами. Вокруг них прорисовывается золотая нить, которую ранее она не видела или просто не разглядела. Она держала их крепко, создавая неведанную связь, запечатанную самой судьбой. Взгляды, прикосновения — все меркло рядом с этим. — Пространственная нестабильность. Синхронизация усиливается. Эти слова, словно сирена тревоги звучала в голове, пульсировала в висках. Ника жмурилась, закрывала уши, пытаясь заглушить эту тревогу внутри. Хотелось кричать, плакать и звать на помощь, но она понимала — это все не правда. Этого нет, это только в ее голове. Она способна это прекратить.

***

Сирена стихала сама собой. Выдержав паузу, Ника осторожно открыла глаза, опасаясь увиденного. Вокруг тьма и не души. Она подумала, что это действительно все — она вернулась обратно, и стоит только физически открыть глаза, как она вновь увидит спокойно спящую на кровати Мэри. Но увидев вдали фигуры отца и «тети», она понимала, что это далеко не все. Это не запутанность сознания — это просто еще не все. Они сидели на деревянной лавочке, из чего Морроус сделала вывод, что они были в парке. Отец в сером плаще, шляпе и темных очках сжимал сигарету во рту и был чем-то схож с Аль Капоне. Мэри сидела напротив, теребя ручку старой сумки. Ника видела на ней тот же костюм сегодня, а отца выдавали его едва заметные седые волосы, выглядывающие из под шляпы. Из всего она и сделала вывод — отец точно был не только жив, но и на столько близок, на сколько Ника не могла себе представить. — Эксперимент подтвердил гипотезу, — монотонно начал он, медленно потягивая сигарету. — HAR.028 работает: слои памяти вскрываются, как консервная банка, — Александр останавливается, осматриваясь по сторонам, словно боясь быть подслушанным, и в конце подводит итог: — девочка хорошо справилась, она пригодна для долгосрочных задач. Ника почти ахнула, услышав такое о себе со слов отца. Некогда хороший и добрый папа, которого так долго рисовала себе Ника, открывался ей совсем иначе и совсем не так, как она мечтала вспомнить о нем. Он не говорил о ней как о дочери, не говорил как о человеке, а будто о новом устройстве — телефоне или холодильнике, который «пригоден для долгосрочных задач». Эти слова не вызывали боль, а лишь отвращение к нему, к себе за то, что до последнего старалась защищать его, когда было понятно все с самого начала. — А он? — вдруг продолжила Мэри, будто давая Нике ложную надежду, что пусть и с этим ей удалось смириться и работать дальше, но все равно в ней осталось что-то человеческое. — Кто? — ожидаемо удивлено ответил Морозов, ведь не стал бы он помнить о каждом «инструменте». — Харгроув. Что будет с ним? Он задумалась, держа долгое молчание, за время которого успел сделать несколько затяжек сигарет. Сложно дать ответ о том, о чем никогда не думал. — Мне сообщили, что в нем открылся «разрыв». Датчики зафиксировали галлюцинации других волн, и эта непредвиденная осечка привела к такому, — он докурил сигарету, потушив о деревянные перила и выкидывая окурок вперед, за кусты. — Вероятнее всего через несколько лет организм даст сбой. Сердце или мозг в один день перестанут функционировать. Для системы это не потеря. Его роль уже сыграна. Его равнодушный ответ кольнул в самое сердце, заставляя Нику почти скрючиться пополам. Было больно и неприятно слышать, как ее родной отец говорил о неизбежной скорой смерти того, кто лишь случайно оказался заложником его экспериментов. Ему плевать, это очевидно, но поверить в нечеловечность отца Нике больше не составляло труда. Она больше не видела в нем того, чью память трепетно берегла…пусть таковой было не так много. — Вы хотите сказать, что…просто списали его? — ответ удивлял даже Мэри, которая повидала многое, но такие слова потрясли больше, чем пережитое. — Он исполнил свою роль, — повторил Морозов, поднимаясь со скамьи, словно давая понять, что разговор окончен. — Он ведь совсем юноша, — резко крикнула ему в спину Уэтсон, вставая следом. Ее пальцы крепко сжимали ремень сумки. — Он не знал про эту роль и не просил давать ложную надежду. Александр обернулся. На его лице не дрогнул ни один мускул. Словами его не взять, Мэри это знала давно, хоть и продолжала идти до последнего. — В этой игре не спрашивают, кто готов. Спрашивают только, кто выдержит дольше. Его голос как железо: от него и холодно, и тяжело становилось. Мэри с ним лишь чувствовала страх, ведь уже и так сказала много лишнего, пытаясь отчаянно бороться. Только за кого? Конечно, за себя. Она давно занималась ею, докладывая о сообщая каждую минуту жизни Ники, зная об этом лишь лицемерно подкрепляла ее веру в то, что она вылечится. Мэри знала и про Билли, но не пыталась даже помешать этому, если уж знала, как тот небезразличен Нике и что его замешательство очевидно ей не понравится. Нет, Ника не винила Мэри, не винила даже отца. Каждый жил своими заботами, своими мечтами и страхами. Каждый использовал друг друга для себя в своих «корыстных» целей. Они имели на это право, имели право не спрашивать. Но больше принимать в этом участие она не хотела. Тогда ей не дали выбора, поэтому сейчас она без советов и просьб сделает его сама.