Часть 2. Ячи

Слова мамы эхом отдавались в груди, горячим уколом совести. «Присоединяться к энергичным людям и не выкладываться на все сто процентов, значит, принижать старания этих людей». Я сжала мокрый от пота рукав спортивной куртки, не в силах отвести глаз от Шимидзу-сэмпая. Она двигалась по краю зала, словно лёгкая тень, не привлекающая внимания, но неотъемлемая часть картины. Её руки, ловкие и точные, поправляли сетку, проверяли натяжение – движения, отработанные до автоматизма. Удивительная. Прекрасная. И такая недосягаемая. В её сдержанности была сила, которую я не могла даже понять. Ни лишнего слова, ни лишнего жеста – только то, что нужно команде. И команда платила ей безграничным доверием. Даже когда Танака-сэмпай, получив мячом в затылок (снова!), лишь громко рассмеялся и тут же рванулся за отскочившим снарядом, а Нишиноя-сэмпай выкрикнул что-то воодушевляющее про «дух Карасуно», – их взгляды, скользя к Шимидзу-сэмпаю, говорили: «Всё под контролем. Мы здесь». Даже самые отчаянные волейбольные идиоты, признавали её тихий авторитет. И среди первогодок их хватало, не зря же нас прозвали Воронами. И я среди них. Мысль всё ещё вызывала лёгкое головокружение. Этот шумный, бурлящий энергией мир, где крики сливались со стуком мячей, а пот пах амбициями… Здесь было и моё место. Пусть пока я чувствовала себя как едва оперившийся воронёнок, неуклюже переваливающийся на тонких лапках, едва понимающий, как расправить ещё пушистые крылышки. Но я была здесь. И ни разу, ни единого мига, я не пожалела об этом. Этот хаос был моим домом. Желание помочь буквально горело в кончиках пальцев. Глядя, как Шимидзу-сэмпай методично собирает разбросанные бутылки (оранжевая – точно Танаки, зелёная – Ямагучи-куна), я мысленно уже была рядом. Подойти. Предложить. Хотя бы подержать корзину. Но ноги будто вросли в пол ступеней. Страх, холодный и липкий, сковывал горло. Старшеклассники… Они были как гигантские, шумные птицы с мощными крыльями. Танака-сэмпай с его оглушительным смехом, Нишиноя-сэмпай с его пронзительным взглядом и взрывной энергией, даже обычно спокойный Савамура-сэмпай казался невероятно огромным и значительным. Вспомнилось прощальное барбекю после лагеря: дым от углей, запах жареного мяса, гул голосов. Я прижалась к стене, пытаясь стать невидимкой, сердце колотилось так, что казалось, его слышно сквозь шум. Кода-сэмпай окликнул меня, спросил, не хочу ли курицы... Я, кажется, только пронзительно пискнула и чуть не уронила тарелку. «Помереть от страха» – это было не преувеличение. А старшие менеджеры? Киёко-сэмпай и Юки-сэмпай? Они казались такими взрослыми в тот момент. Словно нас не разделял один или два года, а минимум десяток лет. Девушки, с которыми я сидела за одни столиком, казались такими спокойными, умелыми, знающими своё место и делающими его идеально. Как они так могут? Как они подходят к этим неистовым болванам без тени робости? Даже Бокуда-сэмпай не смел возражать и послушно плёлся за своим менеджером. Я медленно стягивала спортивные штаны, чувствуя прохладу воздуха на разгорячённой коже. Ткань формы пахла потом, лаком для пола и чем-то неуловимо своим – запахом Карасуно. В зеркале мелькнуло моё отражение: взъерошенные волосы, слишком широко распахнутые глаза, лицо, всё ещё раскрасневшееся от недавних попыток хоть как-то помочь с разминкой (я так и не решилась подать мяч Кагеяме-куну, отдав его Ямагучи-куну). Неуклюжий воронёнок. Я поймала взгляд Шимидзу-сэмпая через открытую дверь раздевалки. Она как раз наклонилась, чтобы подкатить к стойке мяч, который укатился под скамейку. Её движения были плавными, грациозными, полными спокойной уверенности. Ни тени суеты. Она начинает обход зала. Мысль пронзила меня, как ток. Вот она идёт вдоль скамеек, её взгляд скользит по полу, выискивая забытые вещи, мусор, следы тренировки. Каждый шаг – это шаг по моему страху. Наверное, стоило найти в себе смелость… Не, наверное... Нужно! Мамины слова снова всплыли в памяти, жгучие. Принижать их старания своим бездействием? Нет. Я присоединилась к Воронам. К Карасуно! Даже птенцу нужно учиться летать. Даже если для начала – просто подобрать одну бутылку. Одну. Рядом с ней. Я резко вдохнула, запахнув полы школьной блузки. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но теперь в этом биении был не только страх. Была крошечная, дрожащая искра – желание доказать. Себе. Им. Ей. Завтра. Завтра, когда солнце снова осветит блестящий от уборки пол, я попробую сделать шаг. Маленький, неуверенный шаг неуклюжего воронёнка навстречу своей стае. Навстречу её бесшумному, безупречному примеру. Я закивала сама себе, подкрепляя эту хрупкую решимость. Завтра. Обязательно завтра. Но ноги снова отказались слушаться, приковав меня к дверному косяку раздевалки. Я застыла, приоткрыв рот, забыв даже дышать. Сквозь широкий дверной проём открывалась картина, которая завораживала меня каждый раз. Когда парни мыли полы – Танака-сэмпай с азартом гонял швабру, как меч, Нишиноя-сэмпай выписывал ею виражи, а Хината и Ямагучи неуклюже толкали одно ведро на двоих – это было эпично. Грохот, брызги, крики, энергия, бьющая через край. Настоящая битва с грязью. Но у Шимидзу-сэмпай... Это было иное. Танец. Медленный, полный безмолвной грации. Её руки, нежные и сильные одновременно, сжимали тряпку, выжимая воду в ведро с тихим плюх-плюх. Движения швабры были плавными, почти медитативными: вперёд – лёгкий нажим, назад – плавный скользящий взмах. Ш-ш-шшш... Ш-ш-шшш. Ритмичный шелест был единственным звуком, сопровождавшим её. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, ловили мельчайшие брызги, превращая их в мимолётные радуги вокруг неё. Она скользила по только что вымытому полу, оставляя за собой зеркальную гладь, пахнущую лимоном и чистотой. Каждый её шаг, каждый взмах был исполнен такой сосредоточенной красоты и полезности, что у меня снова перехватило дыхание. Она не просто убирала – она восстанавливала порядок мироздания в пределах этого зала. Так, я и простояла, заворожённая, почти не мигая. Время потеряло смысл, растворившись в мерном ш-ш-шшш и игре света на мокром полу. Осознание пришло, только когда Шимидзу-сэмпай выпрямилась, отставив швабру в сторону, и провела тыльной стороной ладони по лбу, смахивая невидимую пылинку. Конец. Спектакль окончен. Зал сиял, готовый к завтрашнему сражению. А я... Я всё ещё торчала тут как столб, ничего не сделав! Паника, острая и жгучая, ударила в виски. «Идиотка! Тряпка! Опять!» — пронеслось в голове. Я рванулась назад, в раздевалку, спотыкаясь о собственные ноги. Кроссовки – эти мои дурацкие «красавки» с бантиками, которые вдруг показались символом моей нелепости – были скинуты впопыхах. Школьные туфли налезали криво, я даже не завязала шнурки. Главное – бежать! Быстрее! Пока меня не заметили, пока Шимидзу-сэмпай не обернулась и не увидела этого немого, бесполезного наблюдателя. Я выскользнула из раздевалки, сбежала со второго этажа, нырнув в прохладные, синеватые сумерки школьного двора. Воздух пахнул влажной травой и приближающимся вечером, но я не чувствовала облегчения. Сердце колотилось, как загнанное животное, кровь гудела в ушах. Я почти бежала, опустив голову, пытаясь раствориться в сгущающейся полутьме. И бам! Я влетела во что-то твёрдое, но упругое. Запах стирального порошка, тёплой хлопковой ткани и чего-то знакомого, спортивного. Я отшатнулась, потеряв равновесие, и едва не рухнула на асфальт. Взгляд, полный ужаса, метнулся вверх. Сугавара-сэмпай. Он стоял, слегка покачиваясь от толчка, его обычно добродушное лицо отражало искреннее удивление. В его руках была спортивная сумка Карасуно. — Ой! — вырвалось у него, больше инстинктивно, чем с упрёком. — П-п-простите, С-Сугавара-сэмпай! Простите! Проститепожалуйста! — слова вылетали пулемётной очередью, спотыкаясь друг о друга. Жар стыда залил лицо и шею, стало душно даже в прохладе вечера. Я склонилась в низком, почти девяностоградусном поклоне, так быстро, что мир потемнел в глазах. — Я не смотрела, куда иду! — казалось, на моём лице можно жарить якисобу. — Оченьпрошупрощения! — Эй, эй, полегче! — его голос прозвучал спокойно, даже с лёгкой усмешкой. — Ничего страшного. Ты цела? Не ушиблась? Но я уже не слышала. Волна паники смыла всё. Я выпрямилась как пружина, бросила ещё одно скомканное «Извините!» и рванула прочь, не в сторону выхода, а вглубь школьной территории – туда, где темнели глухие стены за раздевалками. Ноги несли сами по себе, пока я не врезалась спиной в прохладный кирпич укромного уголка. Только тут, спрятавшись в глубокой тени, я позволила себе согнуться, упереться руками в колени и задышать. Воздух врывался в лёгкие со свистом, сердце бешено колотилось о рёбра. Глаза предательски застилала влага. — Идиотка... Полная идиотка... – прошептала я хрипло, вытирая ладонью лицо. Ком в горле мешал глотать. Столкновение с Сугаварой-сэмпаем – таким добрым, таким нормальным! – стало последней каплей. Мамины слова о «принижении стараний» звенели в ушах колоколом. Как я могу даже мечтать помочь Шимидзу-сэмпай, если не могу просто нормально извиниться перед Сугаварой-сэмпаем? Не могу поднять глаза? Не могу сказать двух слов без запинки? Всё же надо было как-то переломить собственную застенчивость и начать уже думать головой. Эта мысль, такая ясная и правильная, горела внутри. Но прямо сейчас, в этом тёмном углу, с дрожащими руками и мокрыми от стыда глазами, она казалась невыполнимой миссией на другой планете. Мой мозг был пуст, кроме гула паники и жгучего желания провалиться сквозь землю. «Пока не выходило.» Это была не констатация факта. Это был вопль беспомощности маленького воронёнка, запутавшегося в собственных перьях. Как расправить крылья, если каждая клеточка тела кричит: «Спрячься!»? Из-за угла донёсся смех – звонкий голос Хинаты и более низкий, спокойный ответ, похожий на Ямагучи. Они шли к выходу, не подозревая о моей маленькой драме за стеной. Я прижалась к кирпичу сильнее, затаив дыхание. Мир энергичных людей, к которому я так стремилась, казался сейчас бесконечно далёким и недоступным. А я оставалась здесь. В тени. С кроссовками в руках и головой, полной стыда. Когда же немного отпустило, и я хотела сделать шаг в сторону школьных ворот, меня опять остановили голоса, на этот раз более игривые и взволнованные. — Шимидзу, — голос сэмпая был таким лёгким и плавным, — я провожу тебя до дома? — Коши, — это обращение по имени заставило похолодеть и вспыхнуть от стыда одновременно, вот так легко и просто, по имени, — ты ждал меня всё это время? — Не мог же я позволить тебе, бродить одной по улице, — улыбнулся тот нежно и ласково. — Пошли, Дайчи, обещал купить булочки, заодно проверить, чтобы наши первогодки не убились, случайно. — Ах, — прикрыв рот ладошкой, третьегодка рассмеялась и позволила забрать свою сумку. А я словно сталкер, подсматривающий за чем-то личным, отпрянула в тень и с недоверием смотрела на то, как широкая ладонь сжала хрупкие пальчики. Два силуэта покинули школьный двор, а я сползла по стеночке вниз, не понимая, что вообще тут творится!