Часть 3. Шимидзу

Наблюдать за первогодками было поучительно. Как младшие вороны, они яростно клевали гранит волейбольной науки, пытаясь расколоть его за неделю то, на что у других уходили месяцы. Их неистовый блеск в глазах, готовность падать и вскакивать, игнорируя ссадины и усталость – в этом узнавался стержень Карасуно. Прямо живое воплощение всех тех диких историй, что ходили о нашей школе. Идеальная почва для роста. И хаоса. Но один росток требовал особого внимания. Ячи-чан. Она была как тень на ярком солнце – присутствовала, но растворялась, стоило на неё посмотреть прямо. Её движения были отрывистыми, взгляд скользил по полу, стенам, потолку – куда угодно, лишь бы не встретиться с чьим-то. Подозрительно? Скорее, тревожно. Она не просто боялась – она боялась до мурашек. Я видела, как мелкая дрожь пробегала по её плечам, когда рядом проносился Танака с громким криком, как она вздрагивала от внезапного свистка Укай-сэнсэя. И всё же, сквозь этот страх, как солнечные лучи сквозь тучи, пробивались другие нотки. Грусть. Глубокая, тихая. И отстранённость, словно она наблюдала за всем происходящим из-за толстого стекла. Потерянный птенчик, выпавший из гнезда слишком рано. Он жаждет тепла стаи, её шумной близости, но каждый шорох крыльев заставляет его сжаться в комочек, боясь быть растоптанным. Она хотела внимания и бежала от него одновременно. — Киёко, — низкий, спокойный голос разрезал размышления, а тень накрыла мою записную книжку. Я не вздрогнула, ощутив знакомое присутствие. — Тебе не кажется, что последнее время наш новый менеджер стала ещё более дёрганной? Дайчи стоял рядом, вытирая шею полотенцем. Капли пота блестели на его сильной шее и висках. Я медленно подняла взгляд от графы «успешные блоки» в статистике. Его карие глаза, обычно такие уверенные, сейчас были внимательными, слегка нахмуренными. Он тоже заметил. — Думаю, — сдержанно кивнула я, закрывая блокнот. Запах его пота, соли и тёплого хлопка смешивался с вездесущими ароматами зала: резины, лака и пыли. — Но не знаю, что с ней делать. Прямой подход... — Я слегка помедлила, представляя картину: моя рука на плече Ячи, её широко распахнутые от ужаса глаза, багровеющее лицо. — Если её испугать сильнее. Она на месте со стыда взорвётся. — Хочешь сказать, что ты уже положила на неё глаз? — усмехнулся капитан Карасуно. Внезапно его лицо озарила широкая, чуть озорная улыбка. Знакомая искорка зажглась в глазах. Табун мурашек действительно пробежался у меня по спине, но я не подала вида. Дайчи умел быть невыносимо прямолинейным в своих шутках. Я снова открыла блокнот, будто проверяя запись, избегая его взгляда. — Дайчи, — мой голос прозвучал ровно, но с лёгким укором. — Не говори глупостей. Мы говорим о новичке, которому нужна помощь, а не о... Я не стала договаривать. Ему нравилось видеть эту мою слабинку, редкое смущение под маской невозмутимости. — Ладно, ладно, я же шучу, — он мягко подмигнул, и напряжение спало. Его смех был тёплым и немного глуховатым от усталости. — Ты же знаешь, я всегда за команду. И за наших менеджеров – особенно. — Последние слова он добавил тише, с искренним теплом. — Иди уже, горе капитан, — я махнула рукой в сторону площадки, где остальные уже начинали разминку перед следующим сетом, мои пальцы снова обхватили ручку, выводя аккуратные цифры напротив имени Цукишимы. — Твои подопечные без тебя скучают. — Я провожу тебя? — Савамура поставил пустую бутылку с водой на скамейку с характерным стуком и обернулся ко мне через плечо. В его позе не было напора, только привычная, надёжная готовность. Летний зной, казалось, не касался его выносливости. Вопрос был риторическим. Мы оба знали ответ. Тёплая волна разлилась по груди, смягчая усталость. Прохлада вечера после духоты зала и его тихое, ненавязчивое присутствие рядом. Это был маленький ритуал, островок спокойствия в море их бесконечной энергии. — Хорошо, — ответила я, и мягкая, почти незаметная улыбка сама собой коснулась моих губ. Не та, что для команды – ободряющая, сдержанная. А другая. Личная. — Тогда до вечера, Киёко, — он махнул мне рукой, его широкая спина уже разворачивалась к площадке, где Нишиноя уже что-то кричал, подбадривая Хинату. — До вечера, Дайчи, — прошептала я в ответ, зная, что он не услышит через шум. Но это было неважно. Я встряхнула головой, словно сбрасывая наваждение. Посторонние мысли – в сторону. Передо мной лежали обязанности: статистика, проверка запаса ленты для пальцев, планирование закупки напитков на завтра. Летний зной висел в воздухе тяжёлым, липким покрывалом, заставляя каждое движение, быть чуть более медленным, а мысли – чуть более вязкими. Но он же и подгонял: хотелось побыстрее закончить, свернуть папки, выключить свет и вырваться на улицу, где уже стелились вечерние тени и обещали глоток прохлады. Лишь бы успеть до того, как последние лучи солнца окончательно растопят день. Лишь бы ощутить этот глоток свободы и тишины после шумного дня. И предвкушение спокойной дороги домой. В надёжной компании. Так, за обычной рутиной – скрипом паркета под кроссовками, гулким стуком мячей, переходящим в мерный топот уборки, – и подошёл к концу этот круговорот вечерней тренировки. Парни взялись за инвентарь и швабры с привычным, слегка разрушительным энтузиазмом. Яростно, шумно и неумело. Танака гонял швабру, как атакующий шпагой, расплёскивая воду из ведра, которое Хината и Ямагучи едва удерживали. Нишиноя, крича, что-то про «скорость и точность!», протирал скамейку с такой энергией, что казалось, сотрёт лак. Цукишима с выражением величайшей скуки на лице вяло подметал свой сектор, а Кагеяма, нахмурившись, пытался поставить мячи в идеально ровный ряд, попутно ворча на нерадивых. Я стояла в сторонке, прислонившись к стойке с мячами, и посмеивалась про себя. Этот хаос был частью их ДНК, частью очарования Карасуно. Мои глаза, однако, невольно искали её. Ячи-чан. Она топталась у края разгрома, держа в руках тряпку, как незнакомый, опасный предмет. Её взгляд метался от швабры в руках Нишинои к мокрому следу Танаки, затем к моим рукам – и тут же отскакивал вниз, к собственным кроссовкам. Пальцы её сжимали и разжимали ткань. Взять швабру? Казалось, этот вопрос висел над ней огромным, пугающим знаком. Но торопить Ячи-чан я не спешила. Терпение тоже часть моей работы. Прошло чуть больше месяца. Для воронёнка, только выпавшего из гнезда в бурлящий мир Карасуно, это миг. Резко менять образ жизни, пробиваться сквозь толпу таких шумных, ярких личностей – весьма непросто. Пусть наблюдает. Пусть привыкает к ритму, к запахам, к грохоту. Пусть обвыкнет. Насильно в стаю не затянешь – она должна сделать шаг сама. Пусть даже очень маленький. Завтра. Или послезавтра. Наконец, последний мяч был водружён на место, последнее недовольное ворчание Кагеямы стихло. Парни, мокрые, усталые, но всё ещё переполненные адреналином, гурьбой повалили в сторону душа, оставив за собой мокрый след, разбросанные тряпки и слегка помятый, но живой зал. Он затих, наполняясь вечерней прохладой и моим единоличным распоряжением. Тишина после их ухода была почти звенящей, нарушаемая только капаньем воды из опрокинутого ведра Танаки. Я вздохнула, но в уголках губ играла тень улыбки. Приступаю. Сначала – вернуть вёдра и швабры на место. Пластик был прохладным и слегка липким от раствора. Потом – собрать разбросанные полотенца (одно явно Танаки – по характерному узору). Аромат пота, мыла и спортивного геля ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом влажной уборки. Я методично складывала ткань, мысленно уже строя планы на вечер. Быстро забежать в раздевалку, переодеться... Дайчи ждёт у ворот в девять. Вспомнив его сегодняшнюю убийственную серьёзность во время разбора сложной подачи соперника – брови сведены, взгляд острый как бритва, – я не смогла сдержать тихого хихиканья. Он был таким сосредоточенным. Почти грозным. И бесконечно надёжным. Капитаном Карасуно. Ш-ш-шшш... Ш-ш-шшш... Звук моей швабры, плавно скользящей по полу, стал медитативным ритмом. Я выписывала широкие, ровные дуги, смывая следы их бурной деятельности, оставляя за собой глянцевую, пахнущую лимоном чистоту. Со двора доносились последние звуки затихающей школы: удаляющиеся смех и крики наших волейбольных маньяков, хлопанье дверей, скрип велосипедов. Они спешили домой – к ужинам, урокам, отдыху – чтобы завтра вернуться сюда вновь. К этому залу. К сетке. К мячу. К друг другу. И я ощущала единство. Острое, тёплое. Стоя здесь, одна в почти пустом зале, слыша их уходящие голоса, чувствуя их незримое присутствие в каждом уголке – в затёртом пятне у сетки, где Хината отрабатывал падения, в царапине на колонне от особенно мощной подачи Асахи, в забытой на скамейке запасной повязке на запястье... Я была частью этого круга. Частью их безумия, их стремления, их дома. Моя швабра, мои записи, мои заботы о чистоте и порядке – это были нити, которыми я была вплетена в ткань Карасуно. Не менее важные, чем их удары и блоки. Потому что без этого гнезда, чистого и готового, вороны не смогут лететь. Последний поворот швабры. Пол сиял, отражая последний луч заходящего солнца, пробившийся сквозь высокое окно. Я поставила швабру на место, перевела дух. Тишина была теперь полной и глубокой. Осталось только выключить свет, запереть дверь и пойти навстречу вечеру. И той убийственно серьёзной тени у школьных ворот, которая, я знала, сменится тёплой, спокойной улыбкой, как только он меня увидит. Завтра всё начнётся снова. А сегодня... Сегодня была хорошая тренировка. И зал был безупречен. Вечерняя прохлада, ворвавшаяся в зал с открытой двери, лишь слегка коснулась разгорячённой кожи. Я стянула олимпийку, оставив на скамейке тёмный комок ткани с бело-оранжевыми полосами Карасуно. Под ней осталась простая белая майка, пропитавшаяся потом до состояния второй кожи. Ткань прилипла к спине, подчёркивая лопатки, к животу, холодная и липкая там, где не успела высохнуть. Воздух, коснувшийся влажной кожи, вызвал мурашки. Я вздохнула, ощущая усталость, приятно разлившуюся по мышцам. Пальцы автоматически потянулись к заколкам, удерживавшим тёмные волосы в строгом хвосте. Распустила. Тяжёлые пряди рассыпались по плечам и спине, пахнущие шампунем, потом и пылью спортзала. Поправила очки, протёрла линзы краем майки, чтобы мир снова стал чётким... И услышала. Тихий, сдержанный смешок. Знакомый. Тёплый. Идущий от двери. Достаточно было едва заметно повернуться – движение, от которого влажная майка натянулась на груди. В проёме, залитом последним багрянцем заката, стоял он. Дайчи. Его мощная фигура казалась ещё внушительнее на фоне угасающего света. Он был в простой белой рубашке с расстёгнутым воротом и закатанными по локти рукавами. Ткань, тонкая и мягкая, не скрывала, а подчёркивала рельеф мощной мускулатуры груди, спины, бицепсов, играющих под материей при малейшем движении. Широкие плечи почти заполняли дверной проём. Он смотрел на меня, и в его карих глазах, обычно таких сосредоточенных, светилось что-то невыносимо нежное и чуть озорное. — Я думала, ты будешь ждать меня у ворот, — голос звучал чуть хрипловато от усталости. Я вскинула бровь, выражая немое вопрошание, и уставилась на него, пытаясь скрыть внезапный прилив тепла к щекам под его пристальным, восхищённым взглядом. Вид его здесь, в моём царстве, после ухода команды, был неожиданно интимным. — Прости, — его голос был низким, бархатистым, как вечерний воздух. Он легко скинул уличные ботинки, не глядя, оставив их у порога. — Не смог удержаться. Дайчи сделал шаг внутрь, его босые ступни бесшумно ступили на блестящий от недавней уборки паркет. Он даже не взглянул на свою спортивную сумку, бесцеремонно упавшую рядом со входом. — Так, сильно хотел посмотреть на тебя... — он сделал паузу, его взгляд скользнул по моим распущенным волосам, влажной майке, усталой позе, — в твоей привычной среде обитания. Когда ты не начеку. Когда ты просто... Киёко. — Я тебе что, — фыркнула я, пытаясь вернуть хоть каплю невозмутимости, но чувствуя, как предательская улыбка тянет уголки губ. — Птичка в клетке или зайчик под наблюдением? Для пущей убедительности я шлёпнула его открытой ладонью по плечу. Мускулы под тонкой рубашкой были твёрдыми как камень. Он даже не дрогнул. — Нет, — его усмешка стала шире, теплее. Он шагнул ближе, сокращая дистанцию до минимума. Его запах – чистый хлопок, едва уловимый мужской одеколон и что-то неуловимо его, спортивное и надёжное – смешался с запахами зала и моим потом. — Ты... — он наклонился чуть ниже, его дыхание коснулось моего лба, — наше главное сокровище. Без тебя этот зал – просто коробка. А мы – просто шумные мальчишки. Не успела я даже отреагировать – ни на его слова, от которых сердце ёкнуло и замерло, ни на его внезапную близость. Сильная, мощная ладонь легла на мой затылок, пальцы вплелись в ещё влажные у корней волосы. Его прикосновение было одновременно властным и невероятно бережным. Он притянул мою голову ближе, мягко, но неотвратимо. Моё тело инстинктивно подалось навстречу. И тогда... Губы. Его губы нашли мои, мягкие и уверенные. Плен. Мир сузился до точки соприкосновения. Всё остальное – прохлада зала, запах лимона с пола, усталость в мышцах, даже мысль о том, что дверь открыта – заткнулось и вышло прочь. Остался только этот поцелуй. Глубокий, неторопливый, словно он хотел передать через него всё, что сказал словами, и даже больше. Тепло разлилось от губ по всему телу, смывая остатки усталости, заменяя её сладким, дурманящим головокружением. Мои руки, сначала беспомощно повисшие вдоль тела, сами нашли его талию, вцепившись в мягкую ткань рубашки, притягивая его мощное тело ещё ближе. В ответ его вторая рука обвила мою спину, прижимая так, что я почувствовала каждый мускул его груди сквозь тонкие слои ткани нашей одежды. Здравый смысл действительно вышел прочь, растворившись в тишине опустевшего зала и шёпоте влажных поцелуев.