Часть 4. Ячи

Дни сливались в монотонную череду: школа – зал – дом – школа. Уборки. Бесконечные уборки. Неделя таяла за неделей, как снег под внезапным апрельским солнцем, оставляя лишь чувство, что я бегу по движущейся дорожке, которая ускоряется с каждым шагом. С каждым новым днём, проведённым в эпицентре этого вороньего гнезда, прятаться в толпе становилось невыносимо сложно. Раньше я растворялась в общем гуле, как капля в море. Теперь же... Теперь каждый взгляд, брошенный в мою сторону, казался прицельным. Чёрная спортивная форма привлекала к себе слишком много внимания. Каждый смех – потенциально над моей неуклюжестью. Школа буквально сходила с ума. Волна ажиотажа после успехов на межшкольных накрыла Карасуно с головой. В коридорах только и слышалось: «Слышал, как Хината вчера прыгнул?», «Видел блок Цукишимы?», «Кагеяма – просто монстр передач!». И грезили клубом все. Девочки из других классов толпились у дверей спортзала, пытаясь хоть краем глаза увидеть тренировку. Мальчишки младших курсов с благоговением смотрели на форму Воронов. Да и другие менеджеры, из других клубов, стали проявлять к нам интерес. К ним. К сильным, ярким, стремительным. А я была тенью при этом сиянии. И эта тень становилась всё заметнее. Каждое «О, это же новый менеджер волейбола!», сказанное за спиной, впивалось в кожу иголками стыда. Мир, который манил своей энергией, вдруг стал сложным, тесным и необъяснимо пугающим. Здесь не оставалось места для тихой жалости к самой себе, для удобного кокона страха. Мамины слова звенели в ушах набатом: «Присоединяться к энергичным людям и не выкладываться на все сто...». Если я отстану хотя бы на полшага сейчас, в этот решающий год, когда они рвутся к Национальным как к священному Граалю... Я уже никогда не смогу догнать. Они улетят вперёд, к своей мечте, а я останусь здесь. В пыли. В тени. Неуклюжий воронёнок, так и не научившийся расправлять крылья. Вздохнув – глубоко, до дрожи в рёбрах, пытаясь втянуть в себя хоть каплю их бесстрашия, – я бросилась возвращать на место разбросанные полотенца. Ткань была ещё тёплой, пахла потом и спортивным гелем – запах их борьбы, их усилий. Мои пальцы лихорадочно сглаживали складки, будто аккуратность могла компенсировать мою нерешительность. Пересчитала бутылки с водой – зелёная, оранжевая, синяя, прозрачная... Десять. Всё на месте. Цифры успокаивали своей чёткостью. На секунду. Потом – порыв. Ноги понесли меня к выходу из зала, почти бегом. Поскорее выскочить! Пока меня не окликнули. Пока Шимидзу-сэмпай не оглянулась и не увидела моего жалкого метания. Я рванула к двери и застыла на пороге. Шимидзу-сэмпай. Она стояла у крана, готовя ведро воды для мытья полов. Простой ритуал. Но как она это делала! Каждое движение – магия тишины и точности. Она отмеряла концентрат лимонного средства – ни больше, ни меньше капли. Ловко перехватила швабру, проверила тряпку. Свет заходящего солнца, пробиваясь сквозь высокие окна, окутывал её силуэт золотистым нимбом. Она была спокойна. Уверена. Незыблема. Полная противоположность моей внутренней буре. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Жар стыда залил щёки. Я скромно потупила глаза, будто пойманная на месте преступления, и рванула прочь – не к выходу, а вверх, в раздевалку. Мои кроссовки глухо стучали по лестнице. Со второго этажа, из полутьмы коридора у женской раздевалки, открывался идеальный обзор. Я прижалась лбом к прохладному стеклу окна, стараясь дышать тише. Наблюдать. Вот она начинает. Ш-ш-шшш... Ш-ш-шшш... Звук швабры, скользящей по полу, доносился даже сюда, тихий гипнотический ритм. Она двигалась плавно, как танцовщица. Широкие, ровные дуги. Вода смывала следы их сегодняшней битвы – крошки пластыря, пятна пота, пыль от падений. И на её месте оставалось зеркало. Чистое, пахнущее лимоном и порядком. Миром, где всему есть своё место. Миром, который она создавала из хаоса каждый вечер. Магия. Грудь сжало. От восторга? От зависти? От осознания пропасти между нами? Я смотрела, затаив дыхание, чувствуя, как по щеке скатывается предательски тёплая слеза. Это было так красиво. Так правильно. И так недостижимо. Я сжимала холодный металл подоконника, и в голове стучало только одно: «Хочу тоже так. Хочу быть полезной. Хочу перестать бояться. Хочу найти своё место в этой магии...». Но стекло под моим лбом было холодным и непреодолимым, как стена между мной и этим совершенством внизу. Пока я могла только наблюдать. И мечтать. И бояться сделать шаг. Казалось, время не просто замедлилось – оно замерло, заворожённое мгновением. Я прилипла лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как внизу с полами было покончено, последний блестящий квадрат паркета высыхал под лучами заката. С уборкой – тоже. Шимидзу-сэмпай стояла посреди своего безупречного царства, сняв олимпийку. Она сбросила её на скамейку тёмным пятном. Затем – распустила волосы. Тяжёлая, тёмная волна рассыпалась по плечам и спине, ловя последние лучи солнца, превращаясь в ореол из жидкого золота. Она стала тем самым идеалом. Тем самым неземным существом, по которому сходили с ума второгодки и на чьём месте мечтали оказаться старшеклассницы. Такая красивая. Линии её профиля были совершенны. Такая сексуальная. Влажная майка обрисовывала изгибы, о которых мы, первогодки, только шептались. И эта родинка у губ... Маленькая, тёмная точка, которая делала кукольное лицо не просто красивым, а роковым. Я заворожённо следила, как она поправила очки, палец невольно коснулся той самой родинки. Моё сердце бешено заколотилось, но уже по-другому. От восторженного трепета. От осознания этой недосягаемой красоты. Только в этот раз обыденная рутина разбилась. Не о тишину зала. О внезапное появление. Нет, я знала. Знала, что кто-то из старших – обычно Кода-сэмпай или Эносита-сэмпай – часто провожает Шимидзу-сэмпая после уборки. Но Савамура-сэмпай? Капитан? Он обычно был погружен в проблемных новичков вроде Хинаты или Ямагучи, в стратегию, в мотивацию команды. Не в менеджеров. И уж точно не вот так просто переступать порог спортзала вечером, когда они оставались вдвоём! Я буквально услышала. Сквозь стекло и расстояние донёсся глухой стук спортивной сумки, брошенной у входа. Затем – тихий шлепок босых ступней по идеально вымытому паркету. Несколько шагов – уверенных, мощных – и он был рядом с ней. Я не слышала их диалог. Только видела, как его тень накрыла её, как он что-то сказал, низко наклонившись. Как она, обычно такая сдержанная, вскинула на него глаза – и в них мелькнуло что-то неузнаваемое. Нежность? Удивление? Вызов? Стыд. Горячий, густой, как смола, залил моё лицо, шею, уши. Я почувствовала, как они горят. «Сбежать!» – пронеслось в голове паническим вихрем. Но ноги стали ватными, тело – каменным. Меня буквально парализовало на месте. Я была мухой, вмёрзшей в янтарь, неспособной оторвать взгляд от запретного зрелища. Поцелуй... Старшеклассники целовались. Это оказалось чем-то, о чём я никогда серьёзно не думала. Абстрактное «встречаются» из сплетен – да. Но вот это? Живое, страстное, здесь и сейчас? Савамура-сэмпай наклонился, его сильные руки обвили её талию, одна – на спине, прижимая, другая в волосах. Его губы нашли чужие губы. И Шимидзу-сэмпай не оттолкнула его. Наоборот. Её изящные пальцы, всегда такие точные и спокойные, вцепились в его белую рубашку на спине, сминая ткань, притягивая его мощное тело ещё ближе. Словно она тонула, и он был её спасением. Или якорем в этом внезапном шторме. Моё сердце предательски остановилось. Не на мгновение. На целую вечность. Воздух застрял в лёгких. Мир сузился до этой точки внизу: его широкая спина, её рука, вцепившаяся в рубашку, слияние их силуэтов на фоне золотого закатного окна. Жар сменился ледяным ознобом. В груди что-то болезненно сжалось. — Боже... — прошептала я беззвучно, губы онемели. — Что я делаю? Это же сталкеринг. Грязное, подлое подглядывание. Нарушение их интимности, их момента. Но я не могла. Не могла оторваться от окна. Не могла заставить ноги сдвинуться с места. Это было гипнотично. Ужасно и прекрасно одновременно. Как смотреть на извержение вулкана – понимаешь опасность, но не можешь отвести взгляд от мощи и красоты стихии. Они были богами, сошедшими с пьедестала. Неприкосновенными идолами, вдруг ставшими живыми, дышащими, страстными людьми. И я, маленький, запуганный воронёнок, подглядывала за их тайным ритуалом. Чувство вины, острое и режущее, смешалось с восторгом, с завистью, со жгучим стыдом. Я нарушила границу. Увидела то, что не предназначалось чужим глазам. И теперь мир Карасуно, который казался таким понятным – борьба, пот, победы – вдруг перевернулся, открыв свою скрытую, пугающую и манящую глубину. А я застряла на своём балконе, застывшая в немом ужасе и восхищении, не зная, как жить с этим знанием и с этим предательством самой себя.