Часть 6. Ячи

Дыхание буквально застряло где-то под рёбрами, сжатое ледяным обручем паники. Я пыталась втянуть воздух – короткие, судорожные всхлипы вырывались из горла, но лёгкие отказывались расширяться, словно их сдавила невидимая рука. Глаза, круглые от абсолютного шока и нарастающей паники, не могли оторваться от картины внизу, даже когда разум кричал: «Беги прочь! Беги!» Таращилась. Как загипнотизированная змеёй кролик. Всё происходящее внизу напоминало безумный спектакль абсурда. Два старшеклассника, идолы школы, символы силы и сдержанности... И вот это. Переплетённые тела, влажная кожа, ловящие свет, капли на висках Дайчи-сэмпая... Но парадоксально этот абсурд вызывал не только отвращение. По спине, вопреки воле, пробежала лёгкая, предательская дрожь. Не от холода – от чего-то иного, щекочущего и опасного. Я кожей ощущала влажную прохладу сквозняка, пробирающегося из-под двери и ползущего по моим оголённым коленям. Контраст был невыносим: леденящий воздух снаружи и тот видимый жар, что исходил от них, от их сплетённых фигур. То, как непристойно, как откровенно похабно это выглядело со стороны... Должно было оттолкнуть. Но оно распаляло. Распаляло дикое, стыдное желание – понять. До какой грани ненормального, первобытного безумия способны дойти эти люди? Что движет ими? Этот голод, который читался в каждом движении, в каждой капле пота? От всегда безупречно сдержанной Шимидзу-сэмпая... От капитана, олицетворения ответственности... Я не ожидала такого. Даже слов не находилось. Ни ругательств, ни поэзии. Только пустота и жгучий стыд за них и за себя, за это подглядывание. Мысль метнулась к прошлому. Мой бывший... Если бы он вот так, грубо, без предупреждения, просто поцеловал меня, прижал к стене... Я бы испытала не шок – ужас. Отвращение. Липкие прикосновения его влажных рук, потные пальцы, лезущие под одежду, тяжёлое, пахнущее якисобой дыхание на шее... Всё это вызывало тошноту, желание вырвать, отмыться. Мурашки страха и брезгливости. Сколько я ни пыталась пересилить себя, внушая, что «так надо», «все так делают»... Ничего не выходило. Тело деревенело, сердце колотилось в паническом ритме, а внутри всё кричало «нет!». А тут... Со стороны, сквозь грязное стекло, их поцелуй казался... Нереальным? Да. Но и правильным. Нужным. Как глоток воды в пустыне. Как падение после изнурительного прыжка. В нём не было липкости. Не было пота от страха. Была сила. Была страсть. Было взаимное поглощение, как будто они дышали друг другом. И это пугало и завораживало одновременно. Савамура-сэмпай внезапно двинулся. Подхватил Шимидзу-сэмпай на руки – легко, естественно, как будто делал это тысячу раз. Её ноги, стройные и сильные, мгновенно обвили его мощную талию. Зацепились сзади лодыжками. И никто из них не прервал поцелуй. Ни на секунду. Их рты оставались сплетёнными, даже когда он развернулся, неся её куда-то вглубь зала, к невысокому столику, за котором проводились тренерские совещания. Угол наблюдения сменился резко. Тренерский столик теперь был виден лишь краешком. А они... Они двигались. Через два окна, покрытых слоем уличной пыли и паутиной трещинок, картинка смазывалась, дробилась, становилась мутной, как в плохом сне. Размытые силуэты. Он тёмное пятно мощи. Она светлое пятно, обвившее его. Слитые воедино. Но этого было достаточно. Слишком достаточно. Жар хлынул ко мне в лицо, залив щеки, уши, шею алым позором. Кажется, я покраснела до самых корней волос. Стыд был физическим – жгучим, как ожог. Стыд за них? Нет. За себя. За то, что не могла оторваться. За то, что эта мутная, непристойная картина вызывает внизу живота странное, тёплое томление. За то, что я завидовала. Завидовала Шимидзу-сэмпай не её красоте, а этой дикой, бесстыдной свободе. Свободе принадлежать и быть желанной с такой опустошающей силой. Сквозняк снова лизнул кожу. Я сжалась в комок около окна раздевалки, спрятав пылающее лицо в колени. Дрожала. Но теперь не только от шока. От осознания пропасти. Пропасти между моим отвратительным опытом и этим безумием внизу. Между моим страхом и их яростной, всепоглощающей жизнью. И самый страшный вопрос висел в воздухе, жгучий и невыносимый: «А смогу ли я когда-нибудь хоть на шаг приблизиться к этому? Или навсегда останусь испуганным воронёнком за мутным стеклом?». Когда же я отошла от первого потрясения и смогла вернуть всё своё внимание происходящему там, по ту сторону школьного двора в храме волейбольной команды, краска мгновенно стекла с моего лица. Суговара-сэмпай наблюдал за всем происходящим и сделала неожиданный шаг вперёд. Сердце стукнулось о рёбра, а я пожалела о том, что не уследила, не проконтролировала и не защитила Шимидзу-сэмпай. Вот только за учителями никто не побежал, скандал не поднялся, лишь тень ухмылки скользнула по устам вице-капитана и робкий кивок старшего из менеджеров волейбольной команды, заставили меня напрячься. Суговара-сэмпай в несколько широких шагов достиг двери спортзала и захлопнул её. Щелчок замка в тишине опустевшего двора прозвучал как выстрел. Гулкий, окончательный. Сугавара-сэмпай отрезал спортивный зал от реальности, и мир внизу исчез. Не постепенно, а разом. Как будто гигантская шторка упала перед самым интересным местом в спектакле. Тот самый сквозняк, лизавший мои колени, оборвался. Осталась только глухая, давящая тишина раздевалки и бешеный стук моего сердца, гулко отдававшийся в ушах. Разочарование. Острое, физически болезненное, ударило под дых. Я непроизвольно рванулась вперёд, прижавшись лбом к холодному стеклу, бессмысленно вглядываясь в мутное, пустое теперь окно спортзала. «Нет!» – пронеслось в голове с дикой силой. Только не сейчас! Я должна была увидеть! Должна была понять! Это был голод любопытства, подпитанный стыдом, но оттого ещё более неистовый. До какой грани? Что они сделают там, в полутьме, втроём? Как выглядела всегда безупречная Шимидзу-сэмпай, когда её застукали с капитаном? Ответы остались запертыми вместе с ними за той тяжёлой дверью. Стыд накатил новой, горячей волной, сменив миг эгоистичной ярости. Боже, что я делала? Подглядывала. Как последняя подзаборная вошь. За этими людьми, которые ничего плохого мне не сделали. Которых я уважала. Боялась? Боготворила? Теперь это уважение треснуло, как грязное стекло, сквозь которое я пялилась. Я отпрянула от окна, будто оно обожгло, сжалась на холодном кафеле раздевалки, обхватив колени руками и вжимаясь спиной в шкафчик, чей уже не важно. Ибо стыд и огонь, горящий внутри, был намного яростнее. Щёки горели стыдом, уши пылали. «Стыдно! Стыдно! Стыдно!» – билось в висках в такт сердцу. Я зажмурилась, но перед глазами всё стояли размытые силуэты: мощная спина Савамуры-сэмпая, ноги Шимидзу-сэмпай, обвившие его шею, влажный блеск на губах Сугавары, когда он наклонялся... Непристойные картинки, въевшиеся в сетчатку. Интерес. Гадкий, противный, но неубиваемый. Он копошился где-то под грудой стыда и страха. Щемящее тепло в самом низу живота, та самая дрожь, что бежала по коже раньше, не унимались. Почему? Почему это – эта дикая, публичная близость – вызывало не только отвращение, но и зависть? Зависть к их смелости. К их способности так яростно хотеть и так бесстыдно брать. К тому, что их прикосновения, их потаённые стоны, я почти физически слышала их сквозь дверь, или это было воображение? Почему же оно не вызывало тошноты. А лишь требовало... Телесный, животный ответ. Я попыталась представить себя на месте Шимидзу-сэмпай. Два сильных тела. Два набора рук. Два рта... Мурашки брезгливости немедленно побежали по спине, желудок сжался. Нет. Не смогла. Мой опыт кричал: «Грязь! Боль! Отвращение!». Но внизу живота, вопреки всему, теплилось то самое томление. Противоречие рвало на части. Кто сломан? Они, позволяющие себе такое безумие? Или я, неспособная даже представить нечто подобное без паники? Тишину нарушил приглушённый, протяжный стон. Женский. Шёл явно из-за двери спортзала. За ним – глухой мужской смешок, знакомый, Сугавары. И ещё один стон, уже громче, отчаяннее. Моё воображение тут же нарисовало картину: растрёпанные волосы Шимидзу-сэмпай, тени двух мужчин над ней... Жар снова хлынул в лицо, но теперь к нему примешивался странный, тягучий страх. Не за них. За себя. Что, если это... Не безумие? Что, если это норма? А моё отвращение – щит, стена, которую я сама воздвигла после того единственного раза с отношениями? И что тогда делать с этим щемящим тёплом внутри, которое вопреки стене – просилось наружу? Я вскочила. Ноги дрожали. Сумка с вещами валялась рядом. Я схватила её, не глядя, и побежала. Вниз по лестнице, мимо зловеще молчащей двери спортзала, из которой доносились теперь только приглушённые, нечленораздельные звуки. Бежала, спотыкаясь, задыхаясь, пытаясь убежать от стыда, от разочарования, от навязчивых картинок, от этого щемящего вопроса в глубине души. Но больше всего – от пробудившегося, страшного интереса к тому, что скрыто за дверями не только спортзала, но и собственного страха.