Часть 8. Ячи

Всю ночь я провела в дурном наваждении. Тени зала преследовали меня даже под одеялом, где я пыталась спрятаться от собственных мыслей. Подсмотренные сцены вставали перед глазами как живые, навязчивые и невероятно яркие: золотистый закатный свет, выхватывающий из полумрака слившиеся силуэты; влажный блеск на губах Савамуры-сэмпая, когда он оторвался от Киёко-сан; мощные руки, сжимающие её тонкую талию; тот жаркий, немой диалог взглядов между капитаном и внезапно появившимся Сугаварой-сэмпаем. Каждый кадр проигрывался снова и снова, как заевшая кинолента, дополняясь воображаемыми деталями – трением кожи по коже, прерывистым дыханием, скрипом тренерского столика под весом двух тел. Запах лимонного средства для пола, пыли и чего-то другого, острого и животного, казалось, витал в моей комнате. Теперь был понятен их истинный смысл. Эти вечерние «проводы» старшей менеджер, эта особая близость, витавшая между командой и Киёко-сан – всё обрело пугающую, но захватывающую ясность. Это не было пошлым или грязным, как мне казалось вначале. Это было иным. Диким. Свободным. Как полёт стаи воронов против ветра – дерзкий, синхронный, не признающий условностей. Их смелость не пугала теперь. Она манила. Гипнотизировала. В ней была та самая сила, которой так не хватало мне – сила безоглядно доверять, отдаваться, принадлежать. И тот резкий, гулкий щелчок замка, прозвучавший в тишине двора, когда Сугавара-сэмпай захлопнул дверь спортзала, отрезав меня от нереального происходящего внутри… Он отдавался в висках тупой болью, печаля до глубины души. Это был не просто звук. Это был щелчок капкана, захлопнувшегося между мной и иной реальностью. Реальностью, где страх растворялся в жарком дыхании, где стыд сгорал в пламени взаимного желания, где «команда» означало нечто безмерно большее, чем просто совместные тренировки. Я стояла в раздевалке, прижавшись спиной к холодному металлу ящика, и чувствовала себя изгнанницей из Эдема, который сама же и подсмотрела. Глухая тишина за тяжёлой дверью была страшнее любых звуков – она была полна невысказанного, недосказанного, недопонятого. Что происходило там, в полумраке, среди знакомых скамеек и сетки? Какие слова шептались? Какие прикосновения заставляли Киёко-сан выгибаться на столе, издавая те самые, долетавшие до меня сквозь толщу дерева, протяжные, отчаянные стоны? Моя рука невольно сжалась на груди, пытаясь заглушить странное, щемящее тепло, разливавшееся внизу живота. Это было похоже на голод. На жажду. На неутолённое любопытство, перерастающее в нечто большее. Где-то глубоко внутри, под слоями страха и забитости, в самом ядре моего существа, зрело смутное, но яростная жажда. Жажда не просто увидеть. Жажда прочувствовать на себе. Позволить этому безумию, этой всепоглощающей волне накрыть с головой. Смыть скорлупу страха, стереть память о липких, неприятных прикосновениях бывшего, о его тяжёлом дыхании, вызывавшем только тошноту. Я хотела узнать, каково это – быть желанной с такой силой. Быть центром внимания не осуждающих, а восхищённых взглядов. Чувствовать не отвращение, а ту самую сладкую истому, от которой немеют ноги и темнеет в глазах. Хотела, чтобы сильные руки держали меня не как хрупкую безделушку, а как равную участницу этого дикого танца. Чтобы чьи-то губы – уверенные, настойчивые – заставили забыть о распахнутых дверях и возможных свидетелях. Чтобы щелчок замка звучал не как приговор одиночеству, а как начало тайны, доступной только избранным. Слова, как заклинания, крутились в воспалённом мозгу, прожигая сознание: Команда… Вороны… Гнездо… Они больше не означали просто клуб, форму, мячи и пот. Они обрели новый, огненный смысл. «Команда» – это сплетённые в темноте тела, общие стоны, доверие, граничащее с безумием. «Вороны» – не просто прозвище, а состояние души: чёрные, дерзкие, свободные от условностей, живущие по своим правилам под сводами своего храма. «Гнездо» – больше не просто спортзал. Это святилище, где рождалась их особая магия, где хаос тренировок сменялся иным, интимным хаосом, таким же жарким и всепоглощающим. Каждое слово въедалось в мозг раскалёнными прутьями, оставляя неизгладимый след – смесь зависти, невероятного влечения и горечи от осознания собственной нерешительности. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить внутренний шторм. То самое стекло окна раздевалки, к которому я прижималась лбом, было холодным и непреодолимым, как стена между мной и их миром. Но за этой стеной бушевал вулкан страсти, и его жар достигал даже меня, запертой в своей клетке страха. И в глубине души, под всеми слоями стыда и растерянности, крепло крошечное, но упорное семя решения. Семя, которое могло либо погаснуть от страха, либо прорасти сквозь асфальт сомнений, устремившись к тому самому запретному теплу. К их гнезду. К их безумию. К их полёту. На следующий день после откровенного разговора с Шимидзу-сан мои мысли отскакивали шальными осколками, как мячи после неудачной подачи. Я несколько раз подходила к ней утром, когда зал ещё пах свежевымытым полом и пылью, поднимаемой первыми мячами. Ладони у меня были влажными, а сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно сквозь скрип кроссовок по паркету. Каждый раз, когда я открывала рот, слова застревали в горле, превращаясь в невнятное мычание. Она ловила мой взгляд над стопкой свежих полотенец или журналом статистики, и в её глазах читалось терпеливое ожидание. Но страх сковывал меня крепче любой ленты для пальцев. Занятия шли мимо меня, весь школьный день прошёл… Просто прошёл. Ни обсуждения волейбольной команды, ни смешки в мою сторону, уже не тревожили. Всё моё пространство сжалось до размеров желания в груди. Только ближе к концу вечерней уборки, когда зал опустел, оставив после себя знакомый хаос из разбросанных бутылок и мячей у сетки, я, наконец, собралась с духом. Запах лимонного средства для пола, смешанный с потом и резиной, висел в воздухе. Шимидзу-сан методично протирала скамейку, её движения были такими же плавными и точными, как всегда. Я подошла так близко, что почувствовала лёгкий аромат её шампуня. — Киёко-сан! — мой голос прозвучал громче, чем я планировала, и эхом отозвался под высокими сводами. Я вздрогнула от собственной смелости. — Что случилось, Хитока-тян? — она обернулась, слегка приподняв бровь над оправой очков. — Я решила… — выдохнула я, едва слышно, опуская глаза на только что вымытый, блестящий паркет, отражавший тусклый вечерний свет из высоких окон. — …что тоже так хочу. Жар хлынул мне в лицо, щёки горели, как после изнурительного спринта. Я вцепилась в край своей формы, пытаясь унять дрожь в пальцах. Слова вырвались тихим, но решительным шёпотом. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Ты о чём, Хитока? — Шимидзу-сан отложила тряпку, её взгляд стал внимательным, изучающим. Понимание мелькнуло в её карих глазах, и уголки губ дрогнули в почти незаметной улыбке. О нет. Сердце упало куда-то в ботинки. Неужели ей надо проговаривать это? Вслух? Я сглотнула комок в горле, ощущая, как жар охватывает уши и шею. — Ну, вчера вы мне говорили… О… О них… О том, как у вас… — я замолчала, бессильно махнув рукой, не в силах подобрать нужные слова. Стыд был липким и всепоглощающим. — А ты об этом, — она сделала шаг ближе, её голос стал тише, интимнее. — Почему надумала? Я глубоко вздохнула, пытаясь собрать мысли в кучу, как разбросанные мячи. В её тоне не было осуждения, только искренний интерес. — Вы были правы, — я посмотрела ей прямо в глаза, стараясь казаться увереннее, чем чувствовала. — Я вчера всю ночь всё обдумала. И поняла, что хочу так же. Чтобы было не страшно. Не больно. Чтобы знали, как и чего хотят. Чтобы можно было на кого-то положиться. И даже если совершишь ошибку, тебя никто не будет в этом винить и всегда предложит помощь. Но я только не поняла. Вас вчера ждали сразу Савамура-сан, Азумане-сан и Сугавара-сан. — Так, иногда бывает, — она пожала плечами, как будто говорила о совместной тренировке. — Это весело, когда не только один на один. Командная работа, понимаешь? — Киёко-сан, а вам… — я снова сглотнула, — никогда не было больно? — Нет, — ответ был твёрдым, без тени сомнения. — Причём даже не буду уточнять в каком плане, — она посмотрела на меня так прямо, что я невольно выпрямилась. — За всё время никто из них меня никак не обидел и не сделал больно. Никогда. Даже очень наоборот, — на её губах задержалась мягкая улыбка. — Думаю, они это обсуждают между собой. Делится опытом, так сказать, — её взгляд стал немного отстранённым, задумчивым. — С каждым разом… С каждым из них… Всё становится лучше. И лучше. Грудь сжало от чего-то тёплого и щемящего. Зависти? Надежды? — А как… — мой голос снова стал тихим, — как я смогу это сделать? С чего начать? — А с кем бы ты хотела сделать это в первый раз? — спросила она просто, как будто спрашивала о предпочтениях в спортивных напитках. — Есть мысли? Я чувствовала себя потерянным птенцом, выпавшим из гнезда. Новая волна страха накатила на меня. Я растерянно покачала головой, ощущая, как краска снова заливает лицо. — Даже не знаю. Я искренне не могла выбрать, — каждый из старшеклассников казался огромной, недосягаемой горой. — А вы что думаете? — спросила я, ища опоры в её опыте. — Я бы предложила выбрать кого-то из третьегодок, — сказала она уверенно. — Они опытнее, знают правила нашей договорённости. И умеют быть внимательными. — А как понять, согласятся ли они меня «провожать» или нет? — я посмотрела на свои неуклюжие кроссовки. — Может, я им вообще не нравлюсь? Голос дрогнул. Шимидзу-сан положила тёплую руку мне на плечо. Её прикосновение было неожиданно успокаивающим. Она чуть наклонилась, чтобы поймать мой опущенный взгляд. В её глазах не было пошлости, только понимание и лёгкая ирония. — Хитока, — её голос звучал мягко, но с ноткой той самой «капитанской» твёрдости, что была у Савамуры-сана. — Ты им нравишься. Пусть это звучит грубовато, но это дружба плюс физиология. Очень приятная, но физиология. Хочешь, чтобы сегодня кто-нибудь из них тебя проводил? Прямо сейчас? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неумолимый. Внутри всё сжалось от страха, но сквозь него пробивалось другое чувство – острое, жгучее желание переступить порог. Желание не быть больше тенью. Я замялась, чувствуя, как дрожь снова пробегает по рукам. Но потом, собрав всю волю в кулак, я выпрямилась и посмотрела ей прямо в глаза. — Я, — выдохнула я, и это слово далось мне невероятным усилием, голос всё ещё дрожал, но в нём прозвучала решимость. — Хочу. Очень хочу. Улыбка Шимидзу-сан стала шире, теплее. Она кивнула, словно ожидала именно этого. Не говоря ни слова, она повернулась к центру зала, где Савамура-сан, Азумане-сан и Сугавара-сан что-то оживлённо обсуждали у сетки, их силуэты выделялись на фоне темнеющих окон. Она поднесла пальцы ко рту и громко свистнула – коротко, резко, как сигнал к началу игры. Все трое мгновенно обернулись. — Дайчи! — её голос, звонкий и уверенный, легко долетел до них. — Подойди на секунду! Сердце у меня бешено заколотилось, когда я увидела, как мощная фигура капитана отделилась от группы и направилась к нам. Его шаги были твёрдыми, уверенными, эхом отдаваясь в переполненном народом зале, где парни активно махали тряпками и швабрами, создавая видимость уборки. Я невольно отступила на полшага назад, чувствуя, как подкашиваются ноги. Его карие глаза, обычно такие сосредоточенные на площадке, сейчас с любопытством перебегали с Шимидзу-сан на меня. — Что случилось, Киёко? — спросил он, остановившись рядом. — Сможешь сегодня провести Хитоку до дома? — спросила Шимидзу-сан, её тон был деловым, но в нём сквозила лёгкая улыбка. — Ей нужна надёжная компания. Его запах – смесь пота, чистого хлопка и чего-то неуловимо мужского – накрыл меня. Я опустила взгляд, изучая трещинки на паркете у своих ног. Взгляд Савамуры-сана устремился на меня. Я почувствовала его на себе, как физическое прикосновение – тяжёлое, оценивающее. Казалось, тишина длилась вечность. Потом его лицо озарила широкая, открытая улыбка, которая сделала его вдруг моложе и менее грозным. — С удовольствием! — его бас прозвучал тепло и искренне. Он повернулся ко мне полностью, и его мощная тень накрыла меня. — Хитока, — он произнёс моё имя так, будто делал это тысячу раз, хотя раньше обращался только формально. — После того как я помогу Киёко запереть зал, я весь в твоём распоряжении. В его глазах светилась та самая надёжность, о которой говорила Шимидзу-сан. Не было ни намёка на пошлость или превосходство, только готовность помочь. Облегчение, сладкое и головокружительное, разлилось по телу, смывая часть страха. Я собрала остатки мужества и подняла на него глаза. — Буду ждать, Савамура-сан, — прошептала я, и мой голос, наконец, не дрогнул. Когда он кивнул и отошёл обратно к другим третьегодкам, чтобы что-то им быстро объяснить, Шимидзу-сан обернулась ко мне. Её глаза светились одобрением. — Почему вы выбрали именно его? — спросила я тихо, всё ещё не веря, что это произошло. — Доверься мне, Хитока-тян, — сказала она просто, но в её словах звучала непоколебимая уверенность. — Дайчи классный. Он знает, что делает. И он не причинит тебе вреда. Никогда. Теперь иди переоденься. И жди его у ворот. Не бойся, тебе же понравилось наблюдать за ним. Ты знаешь, что он никогда не предаст. Она положила руку мне на плечо ещё раз, на мгновение. А затем улыбнулась своей таинственной улыбкой, поправила очки и словно этим сказала, что знает о моём постыдном и таком интимном желании следить за ней. Я кивнула, не в силах сказать больше от шока и потрясения. Повернулась и пошла к раздевалке, чувствуя, как земля слегка плывёт под ногами. За спиной я услышала её голос, зовущий остальных третьегодок: — Дайчи, Асахи, Коши! Я уже бегу!