Глава 5: Лиса под столом

      Они сидели в кухне уже полтора часа. Мать положила ладони ровно на колени, будто позировала для статуи, а отец барабанил пальцами по фарфоровой кружке с надписью «Paris, je t’aime», которую Рут купила в секонд-хенде за доллар. Тишина в квартире была настолько неестественной, что даже звук капающей из-под крана воды напоминал тиканье предсмертного таймера.       Ключ провернулся в замке. Дверь распахнулась, и девушка влетела в квартиру, запах дешёвого рома и сладкого табака распластался по коридору. На ней было мужское пальто, небрежно наброшенное на голое плечо, а из-под него торчала бретелька бюстгальтера. Следом за ней, пошатываясь, вошёл парень с косичками и татуировкой на шее — что-то вроде языческого солнца.       — Ты что… — отец поднялся, но его голос утонул в грохоте, с которым бутылка выпала из руки Рут и покатилась к дверце шкафа.       Мать встала медленно. Словно из гроба. Глядя на Рут, как на собственную дочь только в теории — с ужасом и отстранённым сочувствием.       — Что это? — прошептала она.       Рут моргнула. Три раза. Потом громко, надрывно, будто выплёвывая смех из лёгких, рассмеялась.       — Мама? Папа? А вы чего здесь? У нас что, семейный ужин? Только вот стол занят. Придётся стоя.       Парень хмыкнул, но, заметив лица родителей, моментально сбросил с лица всё веселье.       — На выход, — сказал отец, глядя прямо на него. — Сейчас же.       — Да ладно вам, — пробормотала дочь. — Он мой гость. А вообще, это моя квартира, помните?       — Это наша квартира. Мы платим за неё. За учёбу. За твою еду. За то, чтобы ты не превращалась в уличную ведьму, которая… Прости, Господи… на кухонном столе.       Рут застыла. Мать повернулась к ней: лицо побелело, только глаза налились тяжёлой яростью.       — Мы думали, что вырастили хорошую дочь, молимся за тебя каждый вечер. А ты…       — А я живой человек. Понимаешь, мама? Жива. Я дышу, я ем, я трахаюсь, в конце концов, я ошибаюсь — и всё это сама, без ваших молитв и без сраного святого духа, который висит у вас на каждой стене. Просто прекратите лезть в мою жизнь! Я взрослый человек, который в состоянии думать, что хорошо для него, что плохо. И знаете, мне было хорошо. Меня устраивало всё!       Отец резко отодвинул стул. Мать всхлипнула. Парень уже ушёл: он понял, что был только прелюдией к трагедии.       — Ты позоришь нас, — процедил отец. — Мы хотели как лучше и на что ты тратишь…       — А вышло как всегда, — перебила Рут. — Вы лепили из меня жертву, мессию, святую. Но я не воскрешу ваших мёртвых ангелов. Я — не вы. Я не чокнутый последователь этого культа, моё видение жизни не крутится вокруг замыкающихся рук, этих дебильных белых одеяний и сраных собраний. Да, сам представляешь? Мне никогда не нравилось всё это. Вот это. — швырнула одежду с вешалки. — Или это. Это и это… И это!       Она стояла в дверях кухни, будто на краю. И в этот момент было непонятно, кто именно упадёт — она или они. Она всё же продолжала высказывать своё недовольство жизнью и надрывая голос, выкидывала всё, что касалось этой самой доставшей её жизни.       Мать тихо произнесла:       — Мы не узнаём тебя.       Рут уже хотела бросить ещё одну острую фразу, но в следующую секунду отец оказался рядом — слишком близко. Его рука резко сомкнулась на её запястье, как капкан, с хрустом, который был почти слышен.       — Что ты… — она взвизгнула, но голос сорвался. — Папа, отпусти!       — Ты плюёшь на всё, чем тебя кормили. Ты… ты — осквернение, — прошипел он, сжав руку сильнее. Его лицо исказилось не злостью — нет, священным гневом, фанатичным, тем, что нельзя уговорить или унять. Глаза стали стеклянными, как у человека, который слышит не твой голос, а приказы извне.       — Посмотри на себя, — процедил он. — Пропитана спиртом, развратом, чернотой. Я отдал тебя храму, я вёл тебя к завету, я ночами…       — Ты не отдавал меня мне, — сквозь зубы процедила, пытаясь вырваться. — Ты строил из меня проклятую послушницу!       — Ты обещана, — выкрикнул он. — И ты исполнишь то, что должно! Мы не позволим тебе стать дверью для тьмы!       Его рука дрожала — не от слабости, а от ярости, накопленной годами. Он не бил её, но хватка на запястье пульсировала болью, как клеймо. Девушка стиснула зубы, сдерживая крик. Слёзы брызнули из глаз — не от боли, а от унижения. Настоящие фанатики…       — Отпусти, — прошептала она. — Или я сломаю тебе пальцы и всё равно уйду.       Мать не шевельнулась. Стояла в дверях, как изваяние, в идеально выглаженной юбке и с бледным лицом, на котором не было ни одной морщины, даже от тревоги.       — Не посмеешь, — наконец выдохнула она. Но не к отцу. К Рут.       И это было страшнее, чем ярость отца.       — Значит, так? — прошептала Рут. — Вам бы легче было похоронить меня в храме, чем увидеть, как я живу?       Отец резко отпустил её, будто обжёгся. Рут отшатнулась, обхватив запястье. Там уже расползался тёмно-лиловый, как отметка, синяк.       — Мы тебя больше не знаем, — сказал он.       Она прошла мимо, в спальню, и захлопнула дверь так, что со стены упал семейный снимок, разбившись стеклом вниз. Села на полу, прислонившись спиной к кровати. Сердце колотилось, как будто отец всё ещё сжимал запястье. Она дрожащими пальцами натянула наушники, включила музыку погромче: что-то грязное, хрипящее, с басом, как будто звук мог вытолкнуть воспоминание об отцовском голосе.       Злость брызгала в висках, пульсировала в пальцах, царапала под рёбрами.       «Вы меня не знаете» — она повторяла про себя. «Вы никто мне. Никто».       Потом захотелось встать. Умыться. Выйти. Доказать, что она не испугалась. Она сняла наушники, пошла к двери и дёрнула ручку.       Щёлк. Не поддалась. Девушка замерла. Дёрнула ещё раз, сильнее. Рывок. Ещё.       — Что?.. — прошептала она, и дёрнула ручку обеими руками. — Что за чёрт?       Она стучит.       — Откройте!       Пауза. В доме тихо. Слишком.       — Эй! — голос срывается. — Это уже… это уже не смешно!       Она бьёт кулаком по дереву. Потом другой.       — Мама? — крик в пустоту. — Отец? ОТКРОЙТЕ!       Ни шагов. Ни тени. Только воздух.       Рут снова дёргает ручку, пытается впихнуть ногтем щеколду, вдавливает плечо в дерево. Бесполезно.       — Вы… вы же не всерьёз, да? — уже говорит тише. — Просто… просто хотите, чтоб я подумала. Чтобы…       Она прислоняется лбом к двери. Слёзы снова набегают — теперь не злость, а стыд, страх, какое-то возвращающееся чувство из детства, из того времени, когда дверь в её комнату тоже иногда запиралась «на время молитвы».       — Мама… — теперь почти шепотом. — Мам, я не такая. Я не плохая. Я просто…       Тишина гудит в ушах громче любой музыки.       — Пожалуйста…       Не сразу нашла в себе силы коснуться экрана. В этом движении было что-то постыдное, как будто она вновь тянулась к тому, кто не мог (или не хотел) её спасти. Пальцы дрожали. Она провела ими по стеклу, задержалась на букве «О» в имени «Одри», словно извиняясь за то, что в эту ночь не способна быть ни сильной, ни рациональной.       Сначала она попыталась отправить сообщение. Короткое. Нелепое. Почти детское.       «Эй…»       Но значок загрузки вращался медленно, лениво, как будто даже телефон теперь принадлежал не ей, а служил тем, кто сидит за стеной с ключами от всех дверей. Она выругалась — не громко, почти шёпотом — и снова бросила взгляд на верхнюю строку экрана. Wi-Fi был отключён. Они сделали это. Выключили её из мира.       Остался только звонок. Неизбежная прямота голоса, от которого не отгородишься пунктуацией и не спрячешь глаза. Она нажала на имя. Гудки. Длинные, тягучие. За это время успела утереть слёзы с щек, спрятать колени под подбородок и выучить наизусть трещинку в обоях напротив.       — Алло… — голос подруги был тихим, глухим, как будто она лежала лицом в подушку.       Рут медленно выдохнула.       — Прости, что поздно… Я просто хотела сказать, что в ближайшее время… меня не будет.       — Угу.       — Ну, в универе. Если спросят, ты можешь… можешь сказать, что я заболела. Или что-то случилось. Или… да всё что угодно.       — Ага…       — Со мной всё в порядке. Правда. Просто… обстоятельства.       — Кхм. Да, отдыхай.       Ответы были не злые и не равнодушные — скорее, уставшие, как будто Одри не вынырнула до конца из своей собственной тьмы и теперь разговаривала, держась за нити чужих слов, даже не понимая, в каком месте находится собеседница. Рут ещё долго держала телефон у уха, даже когда звонок уже закончился. Не потому, что надеялась услышать что-то ещё. Просто смотрела в пол и переваривала произошедшее.       Потом достала сигарету одну… вторую. Закурила вслепую, дрожащей рукой поднося ко рту сигарету — очередную, в этот вечер уже ненужную, как и всё остальное. Серый дым обвивал её лицо и вздымался вверх, прямо в глаза, а она выдыхала его со словами, которые когда-то звучали как молитвы, а теперь больше походили на проклятия — испепелённые, бессильные, выскальзывающие сквозь зубы, но всё ещё обращённые к Нему.       «Смотрите на меня сквозь замочные скважины… Я здесь. Я слышу. Довольны?»       Тем временем, в другой части города, где ночь была не такой зловещей, но не менее тяжёлой, Одри смотрела на себя в зеркало, как на незнакомку, которую случайно встретила на улице и которой теперь нужно улыбаться из вежливости. Рут снова не ответила как надо. Рут снова была где-то в своём мире. Слово «напарница» вызывало в ней лишь горечь и воспоминания, как в детстве, когда никто не забирал её из школы. Одинокое ожидание. Пустота.       Благотворительный вечер уже висел над ней. Послезавтра. Гостевой список утверждён. Экспозиция подготовлена. Осталась только та самая мелочь: с кем выйти на сцену, кому передать слово, если дыхание собьётся. В целом, не она организатор и ведущая, однако в волонтеры отдалась и подвести нельзя было.       Одри отложила щётку, снова взглянула в зеркало. Белёсая полоса у корней, едва заметная другим, но для неё кричащая. Как рана. Она схватила краску, словно желая стереть не возраст, а само родство. Седина была мерзким, неуместным наследием — молчаливым напоминанием о той части семьи, которую она предпочитала не обсуждать. Особенно теперь, когда волосы перестали виться, и её собственная причёска всё больше напоминала не матери, не подруг, а зловещего дядюшки Сомнуса, с его гладко зачёсанной маской и словами, которые всегда начинались с улыбки, а заканчивались страхом.       — Завтра, — выдохнула она, резко зачерпывая краску. — Об остальном я подумаю завтра. Без неё.

***

      День с самого утра складывался криво — даже солнце, вылезшее из-за облаков, казалось каким-то блеклым, будто и оно потеряло интерес к происходящему, и ярмарка лишь добивала остатки терпения. Благотворительная ярмарка уже шумела на всю округу: на площадке сновали волонтёры, перебрасывались шутками, таскали коробки, что-то развешивали, спорили о расстановке столов. С теми лицами, на которых написано «мы всё ещё надеемся, что это будет весело», хотя из-за натянутых улыбок уже пробивалось изнеможение. Воздух был пропитан запахами горячей выпечки, жареного миндаля и сладких пряностей, перемешанных с ароматом свежей краски от недавно покрашенных стен павильона.       Где-то в дальнем конце, в полосах искусственного света и сладковатого запаха дешёвой ваты, маячила Анна, наклонившаяся к прилавку, что-то рассматривающая с таким вниманием, будто там лежал ключ от всех её проблем. Через минуту она уже вертелась на месте, а потом вновь, слегка склонившись над прилавком, изучая разложенные вещи, нехотя обернулась, будто поймав чей-то взгляд, и, не найдя в толпе того, кого искала, вернулась к своей ленивой манере — села на край стола, небрежно закинув ногу на ногу.       Её подруга, если это слово вообще применимо к их странному союзу, вела себя куда более эффектно. Чёрное платье чуть выше колен, плотный корсетный лиф, из-за которого спина была затянута шнуровкой, и плотно зашнурованными сапогами, тянущимися до середины бедра. Волосы, недавно покрашенные в густой чёрный цвет, отливали синеватым блеском. Она шла между рядами, держа в руках поднос, на котором лежали крошечные закуски, и сами эти закуски были не банальными тарталетками или канапе, а аккуратными фигурками в виде крыс с острыми хвостиками, ушками и крошечными глазами из перца. Гости реагировали по-разному: кто-то морщился, кто-то с восторгом хватал «грызуна» за хвостик и откусывал.       Мимо проходил Ноа. Он отметил, что образ ей шёл — эта мрачная, чуть готическая подача и уверенность. Сказать что-то более развёрнутое он не успел: желудок, уже возмущённый каким-то чужим угощением, дал о себе знать. Лицо его было чуть бледнее обычного, а в руке он держал смятый бумажный пакет. И поэтому его невольный комплимент прозвучал глухо, в бумажный пакет, в который он с мрачным достоинством выдохнул остатки своей гордости:       — Тебе идёт, — бросил он мимоходом, едва успев остановиться, чтобы перевести дух.       И тут же, как будто вспомнив о своей беде, наклонился к пакету, производя внутри него не самые благозвучные звуки.       Одри тоже не заставила себя долго ждать, притворно потянулась к подносу Лэйн, и демонстративно, почти вызывающе, выхватила одно из «лакомств» в виде крысы. Лэйн ответила на её испытующий взгляд холодной усмешкой и сухим:       — Нет, я их не отравила.       Но, когда мимо снова прошёл всё тот же Ноа, всё ещё бледный и с бумажным пакетом в руках, в глазах Одри на мгновение мелькнуло сомнение. Лэйн, закатив глаза, смерила её взглядом и, с нарочитой ленцой, заметила:       — Интересный костюм выбрала… Зайка с обложки Playboy?       Одри сдержанно улыбнулась, скользнув мимо, но, едва оказавшись вне досягаемости насмешки, в памяти вспыхнуло утро и весь абсурд того, как она оказалась в этом наряде.       День с самого начала не задался. В учреждение она явилась в костюме ведьмы, но кто-то «позаботился» об эффектности, испортив его так, что на людях появляться было невозможно. Решение, как это часто бывает, подкинул случай: Мэй, с характерной своей лёгкой беспечностью, протянула свой наряд: чёрное боди, прижимающееся к телу как вторая кожа, и ободок с длинными чёрными ушами. Образ был бесстыдно горяч, но имел один крошечный нюанс: Мэй была на размер-другой худее.       Хант, уже обессиленная и мысленно готовая сдаться, поднялась в кабинет наверху, решив переодеться там, пока не успела испугаться и отказаться. Она ещё пыталась втиснуться в этот чёртов костюм сама, когда в дверях мелькнула тень профессора с интересной репутацией. Поначалу он ограничился язвительным замечанием по поводу женских визгов, раздающихся из-за дверей, но, приглядевшись, с насмешкой предложил помощь.       Она, стараясь не показать смущения, попросила его отвернуться. Он молча подчинился, но когда дело дошло до плотной шнуровки на спине, всё оказалось сложнее. Малек, стоя вплотную, потянул одну петлю рукой, вторую зажал в зубах, удерживая натяжение, а другой рукой ловко подтянул следующий ряд. Одри, уже потеряв терпение, опёрлась ладонями о массивный профессорский стол, слегка прогнувшись, чтобы он смог дотянуться.       Ситуация была далека от комфортной, но в его безэмоциональном лице что-то изменилось: тень интереса, почти незаметная, скользнула в уголках взгляда. На мгновение он задержался, рассматривая ровную линию её спины и лёгкое движение лопаток под кожей, а затем, будто ничего не было, вернулся к делу.       Слова, сказанные между ними, в тот момент казались будничными, а теперь, в воспоминании, приобретали совсем иной оттенок.       — Тяните сильнее… — выдохнула она, пытаясь ухватиться за край стола, чтобы не потерять равновесие.       — Терпение, Хант, — тихо отозвался он за спиной, подтягивая шнурок. — Терпи, почти всё вошло.       Она тогда только закатила глаза и пробормотала:       — Ты… Вы не представляете, как это неудобно…       — Зато вид того стоит, — обронил так спокойно, будто комментировал лекцию. — Держи ровнее плечи, костюм и без того слишком мал, не стоит усугублять.       — Да я и так едва дышу, — фыркнула она, пытаясь расправиться. — По-вашему, это нормально?       — Нормально — понятие относительное, Хант, — отозвался он, натягивая последний ряд. — Для науки мы тратим годы на неудобства, а вы не выдерживаете пяти минут ради маскарада.       — Сравнили тоже, — пробормотала она, обернувшись. — У науки хотя бы есть цель.       — А у вас? — поднял он серые глаза на её шею.       Она запнулась, сжала пальцы на ободке с ушами.       — Просто… пережить этот вечер, — выдохнула.       Малек чуть приподнял бровь, но ничего не ответил, только сделал шаг назад, освобождая её пространство.       — В таком случае, — сказал он после паузы, — совет: держите спину прямой. Даже в чужом костюме можно выглядеть достойно.       Знала бы она, как обернётся этот день — может, запланировала бы посещение Альма-матер на другой. Желательно, без поддразниваний профессора. С другой стороны, сложно стесняться кого-то «с 9:00 с пн до пт», если ты сама неизменно лезешь ему в глаза, пусть и со своими целями. Сейчас, вспоминая это, Одри поняла, что любая случайная душа, зашедшая в кабинет в тот момент, могла бы решить, что там происходит что-то совсем не академическое. Особенно если учесть, что она стояла, наклонившись, а он — вплотную позади, одной рукой удерживая натяжение, другой медленно продвигаясь выше по шнуровке.       Да, тогда она только фыркнула, не придав значения. А теперь, под взглядами толпы и в этом чёртовом костюме, эти фразы эхом отдавались в голове, заставляя губы непроизвольно тронуться тенью улыбки.       Одри достала телефон, без особого энтузиазма пролистала контакты и задержала взгляд на имени Давида. Утром он уже холодно отказался заменить Рут и пойти с ней, сославшись на «важные дела». Разумеется, эти «дела» наверняка сводились к тому, чтобы целый день отлёживаться в своей обители, не притронувшись к делам вовсе.       Палец скользнул ниже, почти касаясь имени Рафаила. Она ещё толком не решила, действительно ли стоит ему звонить, может, он передумал, когда всё же ощутила лёгкое прикосновение к плечу, осторожное, но уверенное.       Одри обернулась. Перед ней стоял он — в чёрной рубашке с тонкими белыми полосами, расстёгнутой настолько, что взгляд сам скользил вниз, к линиям пресса. На голове у него сияло что-то, подозрительно похожее на нимб, а за спиной расправлялись белые крылья, словно он вырвался из какой-то дерзкой библейской иллюстрации.       На секунду девушка чуть растерялась, а потом взгляд зацепился за длинную серьгу, свисающую с его уха. Не отрывая глаз, она машинально протянула руку, чтобы поправить её.       Где-то уже вдалеке, между прилавками, Лэйн прищурилась, наблюдая, как её заместитель по книжному клубу слишком уж любезно склонился к Одри, явно сокращая дистанцию не только физически.       Вечер обещал быть нескучным. Вернее, с Рафаилом — Одри действительно могла бы обрести крылья.       Он предложил ей прогуляться вдоль рядов, и Одри, хоть и сделала вид, что обдумывает, согласилась. Поначалу она шла чуть впереди, задавая темп — эта её уверенная поступь выдавала в ней доминантную интровертку, привыкшую держать контроль в руках. Рафаил же шёл рядом, чуть в стороне, будто подстраиваясь, но при этом тонко направляя её взгляд на нужные прилавки.       Они останавливались то у девушки, продающей домашние свечи в баночках с сухоцветами, то у стола с забавными кружками и гравировкой. Одри скептически коснулась пальцем кружки с надписью «Мисс Совершенство», и Рафаил, сдерживая улыбку, тихо сказал:       — Ты бы удивилась, насколько это попадает в цель.       Он покупал то, что ей приглянётся: кусочек пирога у студентов кулинарного клуба, редкую книгу с иллюстрациями от стенда филфака, пряный чай у восточного факультета. Одри, хоть и старалась сохранять независимость, всё же принимала угощения, и каждый раз, когда их руки встречались, задерживала взгляд чуть дольше, чем требовалось.       — У тебя талант, — заметила она, когда он умудрился выторговать для неё старинный браслет у надменного парня с исторического факультета.       — Договариваться? — приподнял бровь Рафаил.       — Нет, — она медленно улыбнулась. — Сбивать меня с толку.       Он чуть наклонился, чтобы услышала только она:       — А я думал, это наша общая черта.       Одри не ответила — только позволила себе едва заметную улыбку, и в этот момент она действительно почувствовала, что с ним вечер может пролететь быстрее, чем ей бы хотелось.       На импровизированной сцене, сложенной из деревянных досок и задрапированной бордовыми полотнищами, Анна стояла с микрофоном в руках.       — Все средства, собранные на этой ярмарке, будут направлены в фонд поддержки семей, оказавшихся в трудной финансовой ситуации, а также на закупку оборудования для адаптивных курсов, благодаря сотрудничеству с…       «Бла-бла-бла».       — …это позволит тем, кто сегодня стоит за этими прилавками, завтра учиться и работать в равных условиях с другими…       В стороне от сцены зайка и ангелок как раз подошли к очередному столу, где продавались тетради с ручными обложками.       — Напоминаю, — тихо сказала девушка, складывая руки на груди, — мы сюда пришли помогать, а не скупать всё, что ты считаешь «милым».       — Помогать можно по-разному, — отозвался он с лёгкой улыбкой, но всё же взял с прилавка тяжёлую коробку, чтобы перенести её на соседний стенд. Шёл он чуть впереди, не торопясь, и попутно рассказывал:       — Кстати, у нас в группе наконец-то утвердили мой проект. Там, правда, всё ещё спорят, но я смог выбить пару дополнительных встреч. И, между прочим, меня впервые попросили вести обсуждение…       — Давно ты знаком с Лэйн? — перебила Одри, остановившись и чуть прищурившись.       Рафаил обернулся, держа коробку на руках, и, словно ничего особенного не произошло, ответил:       — Мы в одном книжном клубе университета. И всё.       Он произнёс это спокойно, без заметных пауз, но в уголках его губ мелькнула лёгкая, почти рассеянная улыбка, как будто он прекрасно понимал, что этот вопрос не случайный. Она молча смотрела на него пару секунд, будто пытаясь уловить что-то между строк. Потом кивнула, добавила:       — Понятно… Знаешь, я тоже хочу в него вступить.       Парень чуть приподнял бровь, но не стал ничего уточнять.       — Хорошо.       Когда Рафаил отдалился поставить подпись участия, Одри осталась за прилавком одна. Изредка проходящие мимо студенты останавливались, бросали на неё оценивающие взгляды — особенно парни, и в некоторых этих взглядах читался тот самый примитивный интерес, который она всегда умела распознавать с полусекунды. Девушка провела взглядом очередного такого и невольно подумала, что люди иногда похожи на пешки: достаточно чуть толкнуть в нужную сторону, и они послушно двинутся туда, куда ей нужно.       Пластмассовый стаканчик с соком медленно прокручивался в её пальцах. Она смотрела сквозь световые блики в окна университета, и в голове вдруг всплыл рассказ Давида о том, что среди преподавателей тоже встречаются те, кто падок на женские манеры и тонкие игры. И в голове она прокручивала: «Кто угодно… но только не Синнер». Всё же в нём она не сомневалась.       Сама мысль о заигрывании с этим профессором показалась ей отвратительной, почти оскорбительной для самой себя. И всё же… возможно, однажды стоило бы раздобыть ключи. Не от его сердца — от кабинета, где, наверняка, найдётся что-то по-настоящему интересное.

***

      Утро лениво плелось сквозь узкие щели жалюзи, оставляя на столе бледные полосы света. Одри сидела, подперев подбородок ладонью, а в другой — уже изрядно погрызенная ручка, пластик на ней был в мелких зазубринах. Экран ноутбука светился пустыми результатами поиска.       Вчерашняя встреча клуба всё ещё стояла перед глазами: книжный магазин, аромат кофе, тихий гул голосов. Лэйн, узнав её, только чуть приподняла брови и вежливо кивнула, но уголки губ остались неподвижными. Зато Рафаил, заметив, как Одри вопросительно посмотрела на него, лишь легко развёл руками — мол, сам не в курсе, но не возражает.       Она сначала собиралась отсидеться в тени, но тема обсуждения — о том, как меняется восприятие героя, если повествование ведётся от лица ненадёжного рассказчика — зацепила. И Одри, почти не заметив, как, вмешалась: привела пару примеров из любимых романов, сравнила авторские приёмы, даже вызвала пару коротких смешков в зале.       А сейчас… экран снова мигнул: «Информация недоступна. Страница приватная». Лэйн оказалась непробиваемой в сети. Хант откинулась на спинку стула, прикусила ручку чуть сильнее. Пожалуй, ей придётся искать ответы вживую, а не через холодное свечение экрана.       Раскрутившись на своём стуле, она подкатилась уже к монитору компьютера. Увы, на экране оказался не долгожданный перевод, а новое уведомление от незнакомца на сайте. С тяжёлым вздохом взгляд упал на баланс в углу: цифры неприятно резали глаза. Денег оставалось мало. С её упрямством клянчить она не умела, но отвечать всё же придётся: уже несколько недель ни стримов, ни встреч.       Клик. Профиль пустой: без фото, без описания. Лишь подписки. И то там только её ник: «Huntersgirl1». А имя пользователя зацепило: «PaterAdulterius». Она невольно фыркнула, представляя себе очередного латинизированного любителя мрачного пафоса.       Сообщение от него было коротким:       «Охотница всегда знает, что зверь идёт за ней. Но что, если он уже внутри?»       Она перечитала дважды. Слишком… персонально. И точно не в духе случайного посетителя. Либо просто похотливый психопат.       — Я бы с радостью усадила вас в психиатрическое кресло и провела полный анализ, — озвучила свой ответ Одри, — но сегодня у меня нет настроения.       — Очаровательно. Какая-то барышня из интернета уверена, что сумеет поставить мне диагноз.       Она чуть прищурилась, уголок губ дрогнул. Процентов девяносто, что мой профессор психиатрии думает точно так же, — отметила она про себя. Но уступать не собиралась.       — Видите ли, уверенность в собственных выводах — это профессиональное и… иногда смертельно опасное качество. Так что, возможно, мы оба переоцениваем друг друга.       — Хорошо. Что же так омрачило твой вечер, что даже экран не смог тебя отвлечь?       — Сомневаюсь, что «какой-то незнакомец из интернета» сумеет найти способ проникнуть в чужую голову.       — В голову влюблённого человека, милая, проникнуть проще простого. Вопрос только, какую цель я там преследую.       — Месть.       — Ммм… Месть — это прекрасно. «Это блюдо, которое подают холодным». Скажи мне, если бы перед тобой на столе лежал тот самый человек, которого ты недолюбливаешь, как бы ты поступила?       Вопрос звучал не просто так.       — Представь, что ты и палач, и исследователь. Не просто мстительница, а судья над собственными страхами и сомнениями. Как далеко ты готова зайти ради своего удовлетворения?       Он не спрашивал, он почти утверждал, раскладывая перед ней на воображаемом столе все варианты: от хладнокровного расчёта до безудержной ярости, но с неизменной целью понять, что месть не акт, а процесс долгий и холодный, который требует не только расправы, но и последствий этих действий.       — Представь, — продолжал он, — что этот человек не просто лежит перед тобой. Он — живой организм, с трещинами и ранами, с теми же страхами и слабостями, что и ты. Твой «объект» не просто враг, а отражение твоих собственных демонов. Разве не любопытно?       Незнакомец словно сам заигрался с ней в «больничку», заставляя почувствовать вкус власти и одновременно ответственности.       — Ты можешь сломать его, разложить по кускам, изучить каждую трещину, каждое движение мышц. И в этом процессе научишься распознавать собственные раны, собственные страхи. Месть — это не о том, чтобы разрушить другого. Это путь к себе. К холодному, отрешённому, непоколебимому себе.       Он сделал паузу, словно ожидая, что Одри переварит эту горькую пилюлю.       — Но будь осторожна, — добавил он с ледяной усмешкой, — эта «холодная» месть может обернуться ожогом, который прожжёт тебя изнутри. И тогда уже не будет разницы, кто был жертвой, а кто палачом.       Девушка отвечает:       — Это блюдо-подношение осталось бы нетронутым. Мне неприятна кровь — ни своя, ни чужая. Я не из тех, кто готов пачкать руки ради…этого.       — Прекрасно. Чистота — иллюзия, которую многие лелеют, пока не столкнутся с настоящим телом — дряблым, уязвимым, обнажённым до костей и нервов. Его невозможно понять, не разодрав на части, не изучив каждый нерв, каждый сосуд, каждую каплю тьмы, протекающую по венам. Ты говоришь о неприязни к крови, но без крови не бывает жизни и смерти — нет ничего более истинного и неприкрытого. Месть — это хирургический нож, а не грязные руки. Разрезая, ты очищаешь и понимаешь себя, его, мир. Без этого любое «нетронутое» блюдо становится гниющим в твоих мыслях.       Одри:       — Зачем ты тратишь время на эти бессмысленные разговоры? На этот сайт заходят не для философствования. Или насиловать мозги тебе больше по душе?       — Едва ли. Здесь гораздо больше девушек, которые сами ставят меня на колени — во всех смыслах. Такие куда интереснее, чем меланхоличные мыслители.       Через минуту печатает последнее:       — Пока не намерена возвращаться к этому.       Резко выключает монитор.

***

      Аудитория постепенно опустела — шелест тетрадей, приглушённые шаги, лёгкие разговоры, постепенно угасавшие. Профессор неспешно складывал работы, его взгляд задержался на последнем листе, который передала Одри.       — Ярмарка, — произнёс он ровным голосом, будто обращаясь не к ней, а к самому себе, — как прошла?       Одри не стала отвечать. Лишь сложила руки в груди.       — Следуй за мной.       Дверь лаборатории открылась перед ними, холодный свет и стерильность встретили их. Она вдохнула, почувствовав знакомый запах антисептиков.       В белом халате, с перчатками на руках, стоял уже профессор, его лицо без выражения, но в глазах светился хищный интерес. Взгляд, способный прожечь насквозь, словно он видел её страх и сомнения и находил в них утешение.       — Поможешь мне? Обещала ведь, — его голос был ровным, словно предложение, от которого невозможно отказаться, — Сегодня ты будешь ассистировать.       Хант почувствовала, как внутри всё сжалось, холодный комок тошноты подступил к горлу. Не на это она соглашалась. Её привычный страх крови и запаха живого мяса, этот первобытный ужас, бросил вызов её сознанию. Но она не могла отступить — не сейчас, когда всё уже на кону.       — Держись, — прошептала она самой себе, собирая в кулак последние остатки воли.       Малек ловко взял скальпель, и, не отрывая глаз от лягушки, начал медленно и уверенно разделять её, словно играя в кукловода, бережно и безжалостно одновременно. Его хирургические манипуляции были точны.       — Рефлексы, — проговорил он, словно рассказывая урок, — даже в самом простом организме есть своя логика, своя хрупкая красота. Это не просто животное, это механизм. Твой страх, твои эмоции для него не более чем шум. Врач не лечит чувства, он лечит тело.       Староста сжала губы, чувствуя, как мутнеет взгляд, будто где-то глубоко внутри её головы звучит эхом эта холодная правда. Она пыталась не смотреть на лягушку, но взгляд срывался, ловил каждый миг, когда лапки расползались в стороны, а красноватая кровь просачивалась между пальцами.       — Ты держишься, — тихо произнёс мужчина, заметив её напряжение. — Не каждый сможет остаться здесь и не потерять сознание. Многие бегут, не выдержав запаха и вида.       Он повернулся, глаза наполнились странной, почти болезненной удовлетворённостью, и на секунду в них промелькнуло то, что она не могла точно определить — смесь презрения и восхищения.       — Интересно, — продолжил он, — что для тебя важнее, страх или контроль над собой? Иногда сильнее всего в человеке именно то, что он боится признать.       Девушка не могла ответить. Она только знала, что сейчас, здесь, в этом холодном помещении, где лягушка стала объектом научного эксперимента, она почувствовала себя одновременно и куском этого живого механизма, и тем самым бесконечно уязвимым существом, которое всякий момент может сломаться.       Малек снова взял скальпель, и с тихим, почти медитативным шёпотом продолжил объяснять каждую деталь про мышцы, нервы, реакции. В его голосе не было ни капли жалости, ни тени сомнения. Только холодный, клинический интерес.       Одри же крепко сжала кулаки, стараясь удержать себя от позывов к тошноте, от желания убежать, от необходимости закрыть глаза и забыть всё это, но в глубине сознания понимала: урок не в крови и боли, а в том, что она сейчас учится быть сильнее собственного страха.       Одри сделала глубокий вдох, чувствуя, как холод проникает в самое нутро её существа. Вскрытия — это не её стихия, и этот факт она знала слишком хорошо. Ещё не настал тот период, когда её тело впервые столкнётся с биологическими циклами взросления — тем роковым мостом, который по закону природы ведёт к неизбежной встречи с мёртвой материей. Ну ладно, может, слишком много даётся этому значения. Тогда, проще говоря, ещё не было того момента, когда она встретит свой первый настоящий цикл — тот самый, что должен был подготовить её к неизбежному соприкосновению с анатомической реальностью. Сейчас же перед ней живая, хоть и крошечная, но всё ещё бьющееся существо, которое предстоит рассечь, и задача разрезать его казалась ей почти кощунственной.       Она сглотнула, чувствуя, как внутри поднимается смесь отвращения и безысходности. Её профессиональная гордость и стремление стать врачом требовали выстоять, но профессиональная гордость — слабый щит перед первобытной брезгливостью.       «Жизнь — это трагикомедия теней на стенах пещеры сознания, где каждый акт насилия над живым — лишь отражение страха перед собственной смертностью и забвением».       Но сейчас — совсем другое дело: лежит перед ней не мёртвое тело, а живое, пусть и крохотное, страдающее существо. И эта реальность ломала все её представления о «холодном научном эксперименте».       — Надень перчатки, Хант, — проговорил Малек, голос его звучал одновременно мягко и непреклонно, словно директива свыше, которая не оставляет выбора.       Одри, преодолевая внутреннее сопротивление, медленно потянулась за перчатками. Малек осторожно взял руку девушки и медленно направил её пальцы к коже лягушки, лежащей на холодной металлической подложке стола.       — Первым делом, — объяснил он, — нужно сделать срединный продольный разрез по линии белой брюшной полосы — от нижнего края челюсти до таза. Используй скальпель аккуратно, с легким нажимом, чтобы не повредить внутренние органы.       Хант ощутила лёгкое сопротивление кожи под лезвием, а затем тонкая линия разреза стала открываться, обнажая розоватую брюшную полость.       — Теперь бережно, — продолжал Малек, — зажми края кожи пинцетом и, стараясь не задеть мышечные слои, расправь рану.       Он подвёл пальцы к мышечным фасциям — плёнкам, покрывающим мышцы.       — Следующий шаг — рассечение поверхностных мышц брюшной стенки. Делаем небольшой горизонтальный разрез с обеих сторон от продольного разреза, чтобы создать клапан, который можно будет аккуратно отогнуть.       Одри аккуратно поддевала ткань, чувствуя под пальцами упругость мышц, а Малек указывал, как не повредить кровеносные сосуды, проходящие здесь в виде тонких, едва заметных жилок.       — Видишь, здесь проходят сосуды — осторожно обходи их, — наставлял он, — чтобы не спровоцировать кровотечение.       Открыв доступ к брюшной полости, перед ними предстал бледно-розовый кишечник, обвивавшийся вокруг внутренних органов.       — Следим за перитонеальной оболочкой: она тонкая и легко повреждается. Теперь аккуратно поддень её пинцетом и отодвинь в сторону.       Малек наблюдал за руками девушки и наводил, подсказывая ей, когда нужно увеличить усилие, а когда быть предельно деликатной.       — Переходим к осмотру мышц лапок, — продолжал он, — здесь важно проверить рефлексы. Удерживай лапку за пальцы, а я введу небольшую дозу раствора калием, чтобы стимулировать мышечные сокращения.       Одри вводила препарат тонкой каплей, замечая, как мышцы сокращаются под воздействием химии.       — Это классический тест нервно-мышечного ответа, — пояснил профессор, — отражение взаимодействия периферических нервов с мышечной тканью.       Закончив, он убрал пинцеты и дал Одри салфетку, чтобы она аккуратно очистила поверхность. Девушка стянула перчатки, чувствуя, как на ладонях остаётся холодный влажный след. Бросив их в сторону с тихим шлёпком, она рванулась к раковине, руки дрожали, но сознание требовало от неё действовать. Вода хлынула прохладой на её лицо, смывая липкую влажность, заставляя биться сердце чуть ровнее.       Вдруг мягкая, но уверенная ладонь легла ей на лоб — Малек, ухмыляясь, придерживал её, словно стараясь удержать от падения.       — Спокойно, — проговорил он с едва заметной насмешкой в голосе, — это только начало. Интересно, как пройдут ваши занятия по анатомии.       Одри вытерла лицо, чувствуя, как кровь приливает к щекам, но слабость ещё не отступила.       — Жаль, — добавил он, — что я не застану момент, когда ты начнёшь бледнеть по-настоящему.       Малек склонился ближе, опираясь ладонями о край стола, так что его тень полностью накрыла Одри. Он кивнул в сторону зафиксированной на препаровальном лотке лягушки, уже смоченной формалином.       — Глупо наделять жизнь этой амфибии метафизическим смыслом. Перед тобой объект исследования, а не трагическая жертва. Из двух зол мы выбираем меньшее: сейчас — это работа с простейшей анатомической моделью. Могла бы оказаться крыса, с куда более сложной неврологической организацией.       Его голос стал чуть тише, но резче, когда он повёл её руку с инструментом.       — Латеральный разрез по брюшной стенке — от области под печенью к тазовому отделу, скальпель под углом сорок пять градусов. Не рви ткани, используй острое рассечение. Теперь фиксируй пинцетами края, вскрывай грудобрюшную перегородку… Вот так. Не бойся, здесь нет ничего, что ты не сможешь пережить.       — Хватит, — дрогнул голос, но она постаралась, чтобы это прозвучало твёрдо. — Просто…       Он наклонился ближе.       — Остановиться? — в его тоне не было ни насмешки, ни жалости — только сухая констатация. — А что же это за психиатр, если он не способен выдержать обычную эмоциональную нагрузку? Ты же не впервые видишь, как что-то умирает, Хант.       — Не о чём-то, а о живом существе, — она резко подняла на него глаза. — И да, я не обязана выключать эмоции.       Его губы едва заметно дрогнули в полуулыбке, но взгляд остался холодным.       — Мило, — произнёс он негромко, почти ласково. — Как ты обнажаешь свои клыки.       Он выпрямился, но не отступил, словно намеренно давая ей время ощутить это странное сочетание давления и уважения к её сопротивлению.       «Разве можно претендовать на то, что ты разберёшься в извилинах человеческой психики, если не в состоянии выдержать элементарный разрез брюшной стенки?»       Она уже хотела ответить, но, отступив назад, задела локтем край стола. Металлический поднос, скатившись, громко звякнул об пол. Одри, потеряв равновесие, оступилась и упала, задев рукой край стола с инструментами.       — Чёрт, — выдохнула она, поднимаясь на локоть. На ладони расплывалась свежая, длинная царапина: кожа разошлась, и в неглубокую рану уже стекалась алая кровь.       Профессор без лишней спешки подошёл, взял её за запястье и, не спрашивая разрешения, потянул к раковине.       — Сядь. Не сгибай пальцы, — сказал он сухо. Открыл кран, подставил её руку под струю прохладной воды. — Первичная промывка. Удалим загрязнения и остановим капиллярное кровотечение.       Холодная вода обожгла кожу. Девушка хотела отдёрнуть руку, но его хватка была крепкой.       — Это всего лишь эпидермальное повреждение, — продолжал он, как будто читал лекцию. — Безопасно, если правильно обработать. Йод или хлоргексидин — предпочтительно второй, он не оставляет ожогов на тканях. Вроде лежал тут…       Он взял марлевую салфетку, смочил её и, не меняя нейтрального выражения лица, аккуратно провёл по краям раны.       Синнер, закатив глаза, коротко выдохнул:       — Великолепно. Пока от тебя в этой лаборатории — только беспорядок, а теперь ещё и травма в придачу. Потрясающий вклад в науку.       Он окинул её взглядом и с сухой насмешкой добавил:       — В таком виде тебе тут вообще не место.       Но когда заметил, что студентка сидит на краю стола, глядя в пустую точку на металлической поверхности, будто перестала слышать его слова, он молча подошёл ближе. Протянул руку, взял её за запястье и мягко повернул ладонью вверх.       — Сильно болит? — спросил он уже без сарказма.       Она, чуть опомнившись, подняла глаза — в её взгляде ещё теплилась привычная сила, но что-то в нём смягчилось. Мужчина нагнулся, поднял с пола её очки, которые выпали, когда она бросилась к раковине. Ловко убрав с её лица пару выбившихся прядей, он надел их на неё, поправив дужки за ушами. Одри молча кивнула, показывая, что всё в порядке.       На его лице уже не осталось привычного издевательства. Она спрыгнула со стола, поправила халат и, застёгивая его, спокойно сказала:       — Постараюсь отнестись к этому с холодным разумом.       В следующую секунду Синнер неожиданно потянул её на себя, ухватив сзади за ремешок медицинского халата. Одри рефлекторно выпрямилась, но он уже одной рукой собрал её волосы в аккуратный хвост.       — В лаборатории с распущенными так не стоит ходить, — сказал он ровно, но в движении было что-то странно личное, почти отцовское.       Одри почувствовала это, но ничего не ответила. Лишь выдохнула, стараясь, чтобы он не заметил, как этот жест задел её больше, чем она хотела бы.       На длинном столе, покрытом серой резиновой подложкой, лежали ряды инструментов. В прозрачных колбах стекала мутноватая жидкость, отбрасывая на белую плитку дрожащие блики. Девушка, чуть склонившись, держала в руках стеклянную пипетку, боясь нажать сильнее, чем следует. Он стоял рядом, выше и неподвижнее, чем показался ей вначале, — строгий, словно скульптура из металла и белого фарфора.       — Не спеши, — произнёс он. — Смотри на мениск раствора, иначе измерения будут неточными.       Сначала она ловила его слова, как указания учителя: сухие, безличные, будто для любого ученика, который мог бы стоять на её месте. Он подходил ближе лишь для того, чтобы поправить её хватку или убрать лишнее напряжение в пальцах. Но в какой-то момент, когда он задержал руку на её запястье, направляя движение пипетки, она ощутила в его прикосновении не отчуждённую педантичность, а едва уловимое, глубоко личное внимание, как отец, поддерживающий дочь за локоть, чтобы та не оступилась.       Раствор с шипением коснулся стенок колбы. Она непроизвольно втянула воздух — голова вдруг закружилась от резкого запаха. Её веки дрогнули, ресницы сомкнулись, а в темноте за ними заклубился тяжёлый, вязкий мрак. Он тут же отвёл лицо, словно не хотел, чтобы она видела вблизи его выражение, и холодно, но тихо сказал, почти над самым её плечом:       — Сосредоточься.       Она уловила его профиль в краю зрения — чёткий, с напряжённо сжатой линией губ, и в этом ракурсе он уже не казался только наставником. Теперь он руководил ею иначе: не просто поправляя руки, а удерживая её в границах собственной воли, словно оберегая, отказался от издёвок с препарированием лягушки.       Коррозия разъедала структуры, где удерживалось содержимое, и теперь оно просачивалось наружу, выдавая внутренние дефекты, разрушая целостность. Разъедало и то, в чём хранилось, и теперь проливалось наружу, выдавало себя, рвало на куски ту хрупкую оболочку, что Одри пыталась беречь не столько от мира, сколько от себя самой. А он? Синнер, в своей манере прямолинейности и иронии, метил её как неуклюжую, неуместную переменную в уравнении, при этом не упуская момента изучить реакцию, вычислить слабые точки, заложенные в её лице.       Девушка сходила с ума. И вот теперь ей начинало казаться, что в этом мрачно-саркастическом тоне, в той колкости, что он пускал в её адрес, мелькнуло нечто иное — едва заметное, почти незримое отеческое восхищение. Парадоксально, но именно это придавало его взаимодействию сложную многогранность, которая разрывала стандартные шаблоны научного дистанцирования. Это было не просто учительское требование, не циничный издёв. Это было… нежное, болезненное, противоречивое, что-то отцовское, скрытое под слоями профессионализма и отчуждения.       Зачем? К чему эти внезапные утешения, эти тонкие жесты внимания? Одри пыталась убедить себя, что это лишь плод её надуманных страхов — классический «daddy issues», как назвал бы этот бред кто-нибудь с улицы. Но в глубине души она знала: нет случайностей. И это «няньчество» было именно тем, что так остро резало её внутренние раны, так вызывало одновременно желание оттолкнуть и нужду в том, чтобы его принять.       Хант, наконец, набравшись смелости, спросила, не укроется ли за обещаниями продвижения жестокость, которую так искусно демонстрировал Синнер.       — Если я всё же прорвусь в рейтинге и выберу тебя научруком, — проговорила она ровно, — будешь ли ты требовать от меня этой же безжалостности? У меня же не выйдет. Неужели ты получаешь удовольствие, наблюдая, как я мучаюсь?       Синнер на мгновение замер, затем с холодной усмешкой и едва уловимым сарказмом ответил:       — Жестокость не метод наказания, а механизм выживания. Научись читать её между строк, понять её язык, и она перестанет быть врагом.       Она молча кивнула, внутренне ощущая раскол — с одной стороны, презрение к этому цинизму, с другой — понимание правды.       — Наверное, на этом наши пути и разойдутся.       С этими словами швырнула перчатки на стол, сорвала с себя халат и, не оборачиваясь, вышла из лаборатории, оставляя за спиной и преподавателя, и ту запутанную, хрупкую сеть напряжения, что висела между ними, балансируя на краю уважения и ледяного отчуждения.       В голове метались мысли: как Синнер умудрился заставить её вновь прожить эти мучительные моменты? Его холодный профессионализм, скрывающийся под маской безразличия, словно играл с её душой, выжимая из неё всё, что было спрятано глубже любых слов.       Проходя по пустым коридорам, Одри чувствовала, как раздражение медленно поднимается изнутри, разъедая каждый шаг. Синнер заставил её пережить то, что она пыталась забыть, и теперь груз этих воспоминаний тяжело давил на плечи. Она остановилась у его кабинета, ладонь ощутила знакомую холодную гладь металлической ручки, и та поддалась без сопротивления. Вздохнула, толкнула дверь.       «Казус со студенткой ничему не научил профессора».       В комнате уже была другая фигура — высокая, с чёрным каре и строгим образом, она стояла у шкафа и перебирала папки, не спеша, будто в поисках чего-то важного. Это была Хелен Грей — профессор нейропсихологии, как сама дисциплина, в белой блузке и чёрной юбке-карандаш.       Студентка встретилась с её взглядом и, не скрываясь, тихо поздоровалась. Хелен кивнула в ответ, не отрываясь от папок.       — Надолго? — спросила она, не оборачиваясь, и протянула Одри ключ. — Закроешь сама, когда уйдёшь.       Девушка взяла ключ, чувствуя тяжесть ответственности, которую он символизировал, и медленно направилась к столу профессора судебной психиатрии. Пока Грей покидала кабинет, её фигура растворилась в коридорном свете, Одри облегчённо выдохнула. Может быть, всё обойдется.       Она медленно провела пальцами по холодным металлическим ручкам, одна за другой дергая их на себя. Коробки с аккуратно подписанными ярлыками, папки с аккуратно выстроенными документами, срезанные наугад листы и распечатки.       Одна из полок, отделённая от остальных плотной дверцей с замком, стойко сопротивлялась её попыткам открыть. Неотъемлемая преграда в этом порядке — без ключа сюда не попасть. Одри, напрягая взгляд, приблизилась к шкафу у окна. Тени вечера ложились на обложки книг и корешки папок, гладкие и матовые, с пометками, шифрами и неясными заголовками.       Пальцы провели по ним, останавливаясь на каждом. Чем больше она пыталась сосредоточиться на поисках, тем яснее понимала: без ключа этой полки она ни к чему не доберётся, а без доступа к секретам профессора всё её расследование — лишь тщетное бдение в пустоте. Надежды таяли.       Вдруг коридор наполнили приближающиеся шаги — всё громче, тверже, неотвратимо. Сердце в груди сбилось в бег, инстинкт подсказывал: прячься. За спиной осталась узкая щель между шкафом и стеной, куда девушка молнией устремилась, едва успев укрыться.       Но едва дверь зашумела, и Малек толкнул её, чтобы войти, как Одри почувствовала, что пространство за спиной исчезло: его руки сжимали её в ловкой хватке, лишая движения. Словно зверь, застигший добычу в самом укрытии.       Профессор нахмурил брови и пристально посмотрел ей в глаза — в его взгляде читалась смесь раздражения и ожидания объяснений, словно он требовал, чтобы она оправдала своё неожиданное появление и вмешательство. Она медленно собрала мысли, решая, как выкрутиться — молчать и прятаться или дать ответ, который не даст ему повода усомниться в её намерениях.       Синнер хмыкнул, с легкой иронией в голосе:       — Хант, я знаю, что ты способна на большее, чем этот детсадовский взлом шкафчиков, — произнёс он с издёвкой. — Хочешь серьезной работы — докажи, что можешь мыслить глубже, а не просто лазить по кабинетам.       Одри выдохнула, оказавшись в паре сантиметров от его лица — напряжение между ними стало почти осязаемым. Синнер, наблюдая за властной девушкой, застигнутой врасплох, не мог понять, ранит ли это её эго или возбуждает, вместо раздражения на лице появилась холодная удовлетворённость. Не говоря ни слова, он щёлкнул замком, запирая дверь на ключ, и с лёгкой иронией произнёс:       — Прошу.       Синнер усмехнулся, взглянув на девушку, — неожиданно его тон стал мягче, почти игривым:       — Неужели наши пути всё же пересеклись? Может, я и готов помочь тебе исправить твои баллы. Но скажи, чем ты готова отплатить взамен?       Одри, не моргнув, ответила твёрдо:       — Готова на всё. В пределах разумного.       Он окинул взглядом наручные часы, лениво снял их и, не отрываясь, произнёс:       — Отлично. Тогда лезь под стол.       Одри, на миг задержав взгляд на его лице, с недоумением подняла глаза.       В этот момент в дверь послышался громкий стук. Синнер вздохнул, встал и отпер дверь.       Вошёл Микаэль — второй профессор судебной психиатрии, лицо его выражало явное раздражение. Его голос разнёсся по комнате, сыпались претензии, касающиеся учебной части — предмет, по которому они явно не сошлись во мнениях.       Одри, сидя под столом, с явным неудовольствием наблюдала за разборкой.       Синнер, не обращая внимания на гневную тираду коллеги, прошёл к своему столу, уселся с лёгкой ухмылкой — смешанным чувством издёвки и интереса то ли к Одри, то ли к недовольству Микаэля.       Сидя под столом, девушка представляла себя заключающей сделку с самим дьяволом. Только этот дьявол носил черный костюм, иногда белый халат, обожал сарказм и не разменивался на мелочи. Она словно подписывала контракт, где вместо крови — сухие лекции и бесконечные придирки. Малек, конечно, не предлагал ад с огнём и копытами, но обещал адские испытания на грани терпения. Вот так — обменяй свою душу на пару зачётов и вечные мозговыносы в лаборатории. Сделка, от которой не сбежать и с которой смешно даже спорить.       Малек сидел, откинувшись на спинку, пальцы переплетены в замок, взгляд чуть прищурен, будто сама невинность, облечённая в дорогой костюм.       — Я к этому не причастен, — проговорил он лениво, с интонацией человека, которого обвинили в краже чьей-то любимой ручки.       Микаэль, напротив, наклонился вперёд, на губах опасная ухмылка.       — Конечно, — протянул он, — ты же у нас внимательно смотришь только за женскими… (Задницами, хотел было он сказать, но в отличие от некоторых, всё же, был прилежен).       Одри, притаившаяся под столом, едва не закашлялась. Слова задели в голове смешок, но тут же выстрелили картинкой: Малек с моноклем и блокнотом, скрупулёзно фиксирующий изгибы юбок и плавность походок, как профессор, ведущий научное исследование. А что? Имеет место быть.       — А что, — Синнер чуть наклонил голову, и по голосу стало ясно, что он развлекается, — я должен любоваться твоей?       Тишина на долю секунды замерла, а потом напряжение рассыпалось в воздухе сухим хрустом. Девушка под столом закусила губу, чтобы не хихикнуть вслух, и почувствовала, как ладони вспотели от странного смешения: неловкости, любопытства и какого-то озорного интереса, который, похоже, Малек умел вызывать не только в Микаэле.       Микаэль, с видом человека, которому отдано право вершить академическую судьбу, уселся прямо напротив, хотя он просто принёс вырученные бумаги от Сомнуса. На стол лёг аккуратно сложенный листок, и он, не теряя времени, начал зачитывать план второкурсников.       — План умников второго курса, — объявил он, так, будто собирался зачитывать приговор, а не студенческие инициативы.       Малек, как будто случайно, придвинулся ближе. Его локоть оказался рядом с бумагами Микаэля, плечо — в опасной близости к нему. Он склонился над листом, вглядываясь в каждую строчку, будто это вопрос жизни и смерти. Одри уже приготовилась зевнуть про себя, но краем глаза заметила, как Малек, вальяжно потянувшись, подвинулся ближе. Слишком близко. Так близко, что край стола перестал быть между ними надёжной границей. Студентка вынужденно под столом сжала колени. Слишком близко. Слишком близко к его брюкам, чтобы это можно было списать на простое стечение обстоятельств. Она слышала, как Микаэль увлечённо продолжает:       — Часы… отдаём тебе, Малек, — кивнул он, водя пальцем по списку.       Синнер наклонился, заглядывая в бумаги через плечо, его нога легко коснулась её бедра под столом, будто случайно. Но это «случайно» длилось подозрительно долго для девушки.       — Щедро, — усмехнулся тот, явно не обрадованный такой «делёжкой».       Микаэль, разумеется, читал вслух ровным голосом, а Малек тем временем переглядывался с ним, обсуждая пункты и делая вид, что полностью поглощён текстом.       — Сомнус… — с ноткой раздражения бросил Малек, явно задетый делёжкой обязанностей. — Куда и ты смотрел.       Микаэль лишь кивнул, словно не заметив укола.       А вот Одри заметила и укол, и то, как Малек чуть сильнее подался к столу, и то, как его колено почти невинно коснулось её ноги. Она слушала сухие детали про распределение времени, но где-то на краю сознания понимала, что единственная, кому сейчас некомфортно в этой сцене, — это она.       Склоняясь к полке в столе за папкой, Малек краем глаза заметил, что пока Микаэль уже уверенно расселся напротив, не замечая ничего кроме своих бумаг, а Одри по иронии судьбы оказалась ближе, чем ей хотелось, — вплоть до ощущения фактуры его брюк, не меняя ленивого выражения лица, он поднял палец к губам, коротко — «тшш». Затем, будто между делом, протянул ей сложенный листок.       На нём неровными «Синнерскими» буквами было выведено:       «Не хочу, чтоб мой недруг видел меня со студенткой в моём кабинете. Плевал я на свою репутацию, позаботься о своей, Хант».