Глава 6: Монстр под кроватью

      Неделя тестов накрыла факультет тяжёлым ритмом. Рут вернулась в аудиторию — собранная, молчаливая, сжатая в себе, словно каждая её фраза теперь имела вес в граммах и не стоило тратить ни слова лишнего. Она отвечала одногруппникам сухо, отстранённо и будто специально ограждая своё пространство от чужих прикосновений.       Подруга чувствовала эту перемену, но не знала, что спрятано за ней. Она помнила, как сама, в свои плохие дни, могла писать Рут и просить:       «Приезжай. Просто будь рядом».       И Рут приезжала — всегда. Но теперь, вернувшись из дома, где прошла через тот самый «перевоспитательный ад» родителей, она не услышала ни одного «Как ты?». Это молчание резало глубже, чем могла догадаться подруга.       На перемене Одри всё же потянулась к ней, чтобы что-то сказать, может, просто поделиться новостью. Но взгляд девушки упёрся в её холодное, отстранённое лицо.       — Рут… — тихо начала она.       — Что? — ответ прозвучал сухо, почти режуще.       В следующую секунду всё же та сорвалась:       — Ты даже не спросила, что со мной было! — слова вспыхнули, как спичка. — Когда тебе плохо, я всегда рядом, а когда мне… ты молчишь!       Она развернулась и вышла из кабинета, хлопнув дверью. Хант машинально рванулась следом, но в дверях уже появился преподаватель, остановив её ровным голосом:       — Садитесь на места.       И Одри, с горячим комком в горле, опустилась за парту, чувствуя, как в груди неприятно дрожит от несказанного.       Где-то в соседнем кабинете из-под полуоткрытой двери звучали не только перелистывание конспектов, но и тема поинтереснее. Конечно, если ведёт Синнер, иначе и быть не может:       — Увлечённость сексуальностью и ролевыми играми — минное поле для этичных отношений с пациентом, — голос скользнул в полутон. — Пациенты часто влюбляются в своих психоаналитиков… угадаете, почему?       — Перенос, — первым откликнулся кто-то с первой парты.       — Потому что терапевт становится образом заботы, — добавила соседка, закручивая прядь волос на палец.       — Или образом родителя, — подал голос высокий парень у окна.       — Потому что до них впервые есть кому-то дело, — протянул Малек, словно рассказывал секрет, известный только ему. — И, отпуская подсознание до физического уровня, как завещал дедушка Фрейд, вы, по сути, подписываете себе приговор. Это буквально приглашение к грядущему иску, с печатью и красной ленточкой.       Он откинулся на спинку стула, скользнув взглядом по студентам.       — Но не переживайте, — добавил он с ленивой улыбкой. — До суда дело дойдёт нескоро. Сначала будут кофе, томные взгляды и ваши глупые шутки, которые вдруг начинают казаться им остроумными.       — Значит, можно считать влюблённость пациента в психоаналитика не просто эмоциональным сбоем, а проявлением глубинных защитных механизмов и попыткой управлять терапевтическим процессом?       — Верно, — сухо кивнул профессор, переводя взгляд с Лэйн на остальных студентов. — Влюблённость пациента — это не просто «эмоциональный сбой», а часть трансфера, глубоко укоренённого в бессознательном. Это попытка проецировать на терапевта собственные желания и страхи, управлять ситуацией, получить контроль над эмоциональной нестабильностью.       Он медленно прошёлся взглядом по аудитории и продолжил, понижая голос до уверенного, методичного тона лектора:       — Трансфер — базовое явление в психотерапии, описанное ещё Фрейдом, — когда пациент бессознательно перенаправляет чувства и ожидания к терапевту. В случае романтических чувств это может привести к осложнениям в терапии, особенно если терапевт не умеет распознавать и управлять этими динамиками.       Малек сделал паузу, словно подчеркивая важность сказанного, и добавил:       — В судебной психиатрии, которую мы встретим на втором курсе, подобные случаи — это не редкость. Пациенты часто оказываются в уязвимом состоянии, и эти чувства могут перерасти в попытки манипуляции или эмоционального шантажа. Этические нормы требуют от психотерапевтов чёткого удержания профессиональной дистанции, но и понимания психодинамики этих процессов.       Он слегка улыбнулся, почти насмешливо:       — В реальности же это гораздо сложнее, чем учебники пытаются объяснить. Влюблённость — далеко не всегда романтика, иногда это способ пациента выжить в своих внутренних конфликтах через терапевта.       После чего взгляд Синнера сосредоточился на следующем студенте, будто приглашая к обсуждению.       Одри застучала в дверь кабины уборной, почти отчаянно:       — Рут, открой, мы должны поговорить.       Дверь вдруг распахнулась с резкостью, и Рут, сжавшись в углу, встретила взгляд Одри холодным отказом. Но та не собиралась отступать, бросившись к ней с обвинениями:       — Это не я игнорировала тебя! Ты знаешь, как меня достало, что ты можешь просто взять по среди учебного года забить на всё и спокойно отдыхать, когда я постоянно прикрываю твою спину! Что ты не ценишь это! Ты всегда была такой — своей собственной королевой эгоизма, и именно поэтому я больше не хотела слушать, как ты рассказываешь, где была и с кем, и в каких клубах. Я прикрывала твою пятую точку в универе, Рут, а ты…       Рут перебила:       — Когда ты вела себя как психопатка, я терпела и поддерживала. Многое.       Одри сорвалась:       — Я не бухала с незнакомыми парнями и не шаталась по барам! Не просила меня забрать! Ты вечно где-то пропадаешь и…       — А я, может, и гуляю, но хоть в своё удовольствие, а не выгибаюсь на стримах перед мужиками за деньги!       Взмах руки — тетрадь взмыла в воздух и приземлилась рядом с Рут.       — Сама разберёшься, раз ты такая самостоятельная!       Рут не отступила, следом бросая слова:       — Ты считаешь Лэйн бесчеловечной лицемеркой? Может, стоит взглянуть в зеркало хотя бы раз? Помни мои слова: наступит день, когда ты потеряешь не только меня, но и всё остальное. И тогда эти слова вернутся к тебе.       Дни превратились в однообразный серый марафон — бесконечная гонка за первенством, где каждая мелочь казалась решающей. Девушки все реже обменивались словами, переставая даже притворяться, что им интересно друг с другом. Одри же оставалась отстранённой, почти не обращая внимания ни на кого, кроме собственных учебных материалов и, изредка, на виртуальные сообщения от незнакомца в интернете.       Сначала ей казалось, что кто-то наблюдает за ней из тени, но она пыталась отмахнуться от таких мыслей, как от безумных фантазий. Однако вскоре тот самый «ненормальный» вновь появился у дверей её квартиры, и сомнения обрели плоть. С тех пор она проверяла запоры дверей по нескольку раз в день, невольно впадая в навязчивую бдительность.       Связь с полицией давалась с трудом. Звонки сопровождались безразличием и официальными формулировками. Одна капитанша — строгая женщина в форме — пояснила, что без прямых доказательств угроз или нападения их возможности ограничены. Пока фактов нет, дело не возьмут. Одри осталась наедине с тревогой и неопределённостью, ощущая, как её личное пространство сжимается под тяжестью невидимой угрозы.       Ночь снова обманула: в густой темноте привиделось не то, что было на самом деле. Сердце кольнуло, но вместо ожидаемого ужаса на мониторе вспыхнуло изображение: два накрашенных глаза смотрели прямо в камеру, словно задавая безмолвный вопрос. Взгляд был слишком близким, слишком личным, будто этот человек знал, что Одри сейчас замерла, вглядываясь в него, и не могла отвести глаз.       Когда женские ноги стали блистать у университета уже с шести утра? Когда неровная чёрная полоска на веках вдруг получила красивое название «стрелки»? И с какого момента тёмные закрашенные круги под глазами начали говорить не о болезни, а о бессонных ночах, прожитых в погоне за чем-то важным?       — Слушаешь, Одри? — голос Рафаила прорезал поток её мыслей.       Книга захлопнулась прямо перед лицом, глухо щёлкнув, и она, не сказав ни слова, поднялась. Холодная вода в умывальнике стала её единственной попыткой проснуться.       Тест за тестом менялся в её руках, словно карточки в колоде, и только Синнер сейчас был живым свидетелем её прогресса. Имя Одри Хантер уверенно держалось в верхних строках, и Лэйн, молча, вела пальцем по списку, останавливаясь именно на её фамилии.       Имя Давида же героиня давно не встречала — ни в рейтингах, ни в контактах телефона. «Бывший»… Если бы это слово было наградой, а вручение проводила сама Одри, он получил бы первое и последнее место одновременно. Вернее, все три места. Но мог ли он вообще называться таковым? Бог свидетель, он был единственным.       Она представила себя на стадионе, ярко залитом прожекторами. Гул толпы сливался в неразборчивый шум, от которого слегка звенело в ушах. На трибунах мелькали флаги, кто-то выкрикивал её имя. Одри бежала по дорожке, держась за ленточку, которую никто не пытался перерезать, потому что финиш здесь был чисто символический.       На пьедестале — три ступени, но все таблички гласили одно: «Одиночка». Она шагнула на самую высокую, и ей вручили лавровый венок, точно такой, как на античных играх, только листья почему-то были из пластиковых оливок. На груди блеснула медаль — массивный круглый диск с надписью: «Первое, последнее и всё остальное место».       Она подняла её над головой, кивнула воображаемому жюри и мысленно поблагодарила всех, кто сделал этот триумф возможным. Толпа зааплодировала. Давид, где-то в самом дальнем ряду, пожал плечами — и исчез.

***

      Лэйн сидела на заднем сиденье, тихо, будто растворившись в шорохе шин по асфальту. Она молча смотрела вперёд своими округлыми, почти бездонными чёрными глазами, в которых хранилась какая-то непостижимая, детская настороженность. Мать вела машину, не оборачиваясь, сжав губы в тонкую линию. Между ними тянулась тишина, густая, как зимний воздух в тех местах, где остался отец.       Он был далеко — на другом материке, на закрытом военном объекте с сухим и безликим названием «Сибирь». Учёный, такой же, как и мать, только не вернувшийся в Америку. Её жизнь когда-то была совсем другой: родилась Лэйн в Северной Каролине, в обычной семье, где отец работал в офисе некоторое время. А родители, уже немолодые, и не думали о детях. Когда мать всё же забеременела, врачи осторожно предлагали не рисковать, но они решили оставить ребёнка.       Роды оказались тяжёлыми, а дом, куда она попала, — чужим. Там говорили правильные слова, но между ними не было тепла. Всё вращалось вокруг того, как семья выглядит со стороны, а не вокруг того, что чувствует маленькая девочка.       В один серый день мать просто отвезла её к чужим людям, назвав их «приёмной семьёй» и обещая, что это ненадолго. Лэйн тогда было пять. Она не понимала, что это «ненадолго» растянется на всю жизнь. Мать исчезла, вернувшись к мужу на базу. А потом пришли новости, что и она, и отец погибли — как, никто толком не объяснил.       С тех пор Лэйн росла тихой, замкнутой, будто всегда находилась за невидимой стеной, которую сама же и выстроила.       — И долго мы будем в это играть? — его голос звучал лениво, но взгляд цеплялся за неё.       — Тебя что-то не устраивает?       — В постели? Вовсе нет… — ухмылка скользнула по его лицу, но он не успел договорить.       — Хорошо, — тихо перебила она, почти не глядя в его сторону.       Она избегала разговоров о них, потому что сами отношения начались самым нелепым образом. В тот день, когда Ян, её бывший, собирался сделать предложение, она уже честно предупреждала, что весь этот цирк с серьёзностью и кольцами её не прельщает. Он не слушал. Он всё равно пришёл с бархатной коробочкой в кармане. А она разорвала всё в одну секунду, сказав правду, от которой у него будто выбило воздух из лёгких: что в те вечера, когда они брали «передышку» в отношениях, она ночевала вовсе не у своей приёмной семьи, а под открытым звёздным небом, на заднем сиденье машины, рядом с Каином.       Пока она сидела на кровати, её бёдра прижимались к груди мужчины под ней. Багровый свет, сочившийся из трещин в стенах, отбрасывал тени на его пепельно-белые волосы и аристократические черты лица. Это был Каин — или, может, Ян? Её разум был пуст, как выжженная пустыня, и ей было всё равно. Её шрамы — тонкие белёсые линии на запястьях, рваные следы когтей на бёдрах — зудели, но она не чувствовала их, как не чувствовала ничего, кроме механической потребительности двигаться дальше.       Лэйн наклонилась, её пальцы зацепили край его чёрной водолазки, ткань натянулась, обнажая его грудь, где висела цепь с крестом, поблёскивающая в тусклом свете. Она стянула водолазку через его голову, её движения были медленными, почти ритуальными, но лишёнными тепла. Каин смотрел на неё, его глаза горели, требуя её взгляда, но Лэйн избегала их, её лицо всё также оставалось бесстрастным. Она склонялась ниже, её губы нашли цепь на его груди, язык подхватил холодный металл креста, слегка потянув его, вкус железа смешался с её дыханием. Его кожа была горячей, но Лэйн не замечала этого: её разум скользнул в воспоминание.       Как она была с Яном, её пальцы стягивали бинты с его шеи, медленно разматывая ткань, пропитанную чем-то резким, лекарственным. Под бинтами открылись шрамы — глубокие, рваные, переплетённые с тёмными лоскутами кожи, пришитыми в отчаянии. Она смотрела на них без эмоций, её пальцы скользили по его неидеальной коже. Ян смотрел на неё, его тёмно-зелёные глаза искали её душу, но она не отвечала, продолжая разматывать бинты, словно это могло что-то изменить.       Лэйн моргнула, возвращаясь в реальность. Цепь Каина всё ещё была у её губ, крест холодил её язык. Она не подняла глаз, не встретила его пылающий взгляд, хотя чувствовала его тяжёлую, удушающую ауру. Каин шевельнулся под ней, его руки легли на её бёдра, пальцы задели шрамы, но Лэйн не вздрогнула. Она продолжала, её движения были механическими, безэмоциональными, будто она выполняла ритуал, который давно потерял смысл. Её губы скользнули по его груди, следуя за цепью, но её разум был пуст: ни Каин, ни Ян не могли заполнить эту пустоту.       Каин наклонился ближе, его пальцы сжали её подбородок, пытаясь заставить её посмотреть в его глаза, но девушка не подняла взгляд, её лицо осталось отстранённым, её губы продолжали двигаться по его коже, игнорируя его требование. Она была здесь, но её не было — её тело действовало, но душа была где-то далеко, за шрамами, за крестом, за бинтами Яна.       Время постепенно сгладит острые края, и всё забудется — именно в этом кроилось счастье. Она не задерживалась надолго на одном направлении, легко меняла векторы интересов, словно исследуя себя сквозь разные призмы знаний. И вот, без долгих раздумий, её внимание привлекли лекции Синнера, чьи речи, полные иронии, цинизма и неожиданной проницательности, умели удерживать взгляд и мысль, заставляя переосмысливать привычные подходы.       — Поймите, в вашей работе крайне редко встретится пациент, который аккуратно уложится в рамки академических томов, написанных когда-то почтенными умниками. Да, они многое предусмотрели, это бесспорно. Но судебный психиатр почти всегда действует в условиях нехватки информации. Никто не даст вам неделю на беседы с обвиняемым, никто не отправит его в стационар, чтобы вы спокойно понаблюдали. Придётся выуживать факты по крошкам: что-то из прошлого, что-то из чужих рассказов, выспрашивать у коллег мельчайшие детали… иногда — заглядывать туда, куда, казалось бы, лезть неприлично.       Кто бы мог подумать, что слова Синнера будут восприняты всерьёз — настолько, что кто-то решится рыться в его личном пространстве, заглядывать в бельё, перебирать файлы на ноутбуке. И нашли там вещи, что годятся только для взрослой аудитории.       В учебной части Микаэль раздражённо шагал между столами, громко выражая возмущение: «Какой позор для профессора!»       Малек, каменным лицом сканируя его движение, мельком взглянул через плечо на Сомнуса. Тот, с хищной улыбкой, медленно хлопнул в ладони, изображая недовольство, и сказал: «Ну и отлично. Давно хотел решить проблему с первым курсом, значит всё на плечи Синнера».       Малек едва заметно вскинул бровь, бросил что-то язвительное в ответ и, не церемонясь, вышел из кабинета.       «Не переживайте, Сомнус, я уверен, ваши студенты переживут и эту трагедию вашей высокой нравственности».       Лэйн поднималась по деревянной лестнице, осторожно касаясь пальцами гладких корешков книг, разглядывая изящные символы на них, медленно собирая тома по восточной философии и культуре. С каждым шагом она понимала, что нужно взять ещё больше, но груз в руках рос, а ноги уставали. В какой-то момент лестница под ней заскрипела, и девушка потеряла равновесие.       В следующее мгновение она почувствовала крепкие руки, подхватывающие её тело, и, обернувшись, увидела Рафаила.       — Спасибо… — выдохнула она, пытаясь выпрямиться, но руки парня всё ещё крепко поддерживали её.       — И что ты здесь собираешься нарыть? На следующую встречу клуба мы ещё не выбрали тему. — спросил он, слегка наклонив голову.       Лэйн, всё ещё ощутив поддержку его рук, открыла одну из книг, аккуратно развернув страницы. На желтоватой бумаге перед глазами предстали древние карты и фотографии руин. Она провела пальцами по тексту, читая вслух с лёгким трепетом:       — Пальмира… — начала она, — город-оазис в Сирии, важный центр торговли и культуры, где смешались влияния греков, римлян, персов… Посмотри, здесь храм Баала, колонны, сохранившие резьбу, а вот эти руины — остатки амфитеатра…       Девушка аккуратно села на ступеньку рядом с парнем, держа книгу на коленях. Она перевернула страницы и задержала взгляд на фотографиях колонн и руин.       — Храм Баала… — начала она, голос чуть дрожал от волнения, — его строили в первом веке нашей эры. Центральная святыня была посвящена богу-громовержцу, и архитектура… смотри, — она провела пальцем по рисунку, — колонны, портики, все выстроено так, чтобы взгляд сразу устремлялся к алтарю. Внутри росписи и резьба символизировали плодородие, власть и покровительство города.       Рафаил внимательно слушал, слегка наклонившись, словно и сам погружался, но не до конца осознавал зачем это ей.       «И было во дни после Иисуса, сына Навина, что сыны Израиля забыли Господа, Бога своего, и обратились к Баалам.       И возжгли они курения на холмах высоким, и возлили возлияния под деревьями ветвистыми.       И воздвигли жертвенники господину чужих народов — Баалу, владыке гроз и жатвы, супругу Астарты.       И служили ему срамом, и приносили жертвы детей своих в огонь, чтобы умилостивить идола,       И делали мерзости, которых не заповедал Господь (Суд. 2:11–13; Иер. 19:5).       И возревновал Господь, и предал их в руки врагов.       И поднимались пророки, взывали к народу, говоря:       «Отвернитесь от Ваалов, ибо нет в них дыхания жизни, но только глина и бронза!»       И пришёл день на горе Кармил.       Пророк Илия сказал: «Если Господь есть Бог, последуйте Ему; если же Баал — ему последуйте».       Четыреста пятьдесят пророков Баала взывали от утра до вечера, крича: «Баал, услышь нас!» —       но не было ни голоса, ни ответа.       А Илия воззвал к Господу, и сошёл огонь с небес, и пожрал жертву, и воду, и камни (3 Цар. 18).       И восстал Ииуй, царь Израиля, и хитростью собрал всех служителей Баала в храм его,       И повелел воинам: «Поражайте их!» — и не осталось ни одного из них в живых.       И разрушен был храм Баала, и стал он местом нечистым до сего дня (4 Цар. 10:18–28).       И сказано было в Писании:       «Баалы исчезнут из уст народа Моего, и не будут более поминать имени их» (Ос. 2:17).       — Знаешь, кто теперь руководит проектом Одри? — Лэйн прищурилась, держа в руках книгу, которую только что вытащила с верхней полки. — Синнер. Профессор судебной психиатрии.       Она листнула страницы, будто ища нужное место, но на самом деле просто тянула паузу.       — Это была моя идея. Месяц назад мы сидели в кабинете, и я в шутку сказала: «Если бы кто-то взял Баала из Ветхого Завета и проследил, как из проклятого идола он превратился в объект археологического туризма». Малек тогда улыбнулся, но я рассчитывала, что я пройду с ним.       Она захлопнула книгу чуть громче, чем стоило бы.       — А теперь эта «просто идея» идёт на грант. Только без меня. Вместо меня там Одри, и он — её научрук. Вот так и становятся Баалами: сначала отворачиваются от тех, кто был рядом, а потом кланяются другим.       Что-то явно изменилось, и Лэйн тоже не оставалась в стороне, наблюдая, как те загорелись её идеей. Она не собиралась терять момент. Стоило лишь завершиться циклу психиатрии, как в аудитории появилась Хелен Грей — та самая, чьё имя уже ходило по факультету вполголоса. Лэйн быстро, почти незаметно для других, сумела расположить её к себе. Несколько встреч, ненавязчивые вопросы, демонстрация своих заметок — и вот уже Хелен сама предложила стать её научным руководителем.       «Патология органов дыхания при долгосрочном воздействии токсинов» не особо заинтересовала Лэйн, но шанс поработать упускать было нельзя.       Студентка шла за профессором в лабораторию с ощущением, мечтая о провале конкурентки. Подготовленные столы, аккуратно выстроенные микроскопы, полки с фиксированными образцами — всё это говорило о том, что ошибки стоили слишком дорого.       — Сначала — отбор образцов, — начала Грей, направляя девушку к шкафу с пронумерованными контейнерами. — Лёгкие лабораторных моделей, подвергшиеся различным токсинам, отсортированы по длительности воздействия и концентрации. Нам важно сравнить морфологию тканей.       Лэйн аккуратно извлекла контейнер, держала его так, будто это хрупкая анатомическая реликвия. Она рассматривала лёгочную ткань через стеклянные пластины, пальцы едва касались края, даже дрожь не смела быть видимой. Грей настраивала микроскоп:       — Смотри на бронхиолы. Видишь утолщение стенок? Это результат длительного воздействия химических соединений. Обрати внимание, как эпителиальные клетки деформированы и местами атрофированы.       Лэйн аккуратно записывала наблюдения, отмечая цветовые изменения тканей, появление фиброза, местами точечные некрозы. Грей подходила, наклонялась, показывая точку на образце:       — Здесь! Начал аномально формироваться, затрудняя газообмен. А тут — клетки дыхательного эпителия мутировали под воздействием токсинов.       Она аккуратно переносила образцы на отдельные планшеты, следила, чтобы каждый кусочек ткани не пересох и не потерял микроэлементы для дальнейшего анализа.       — Теперь микроскопическое исследование сосудов лёгких, — продолжала Грей. — Заметь, как мелкие капилляры сужены, заполнены эритроцитами в необычных местах. Это уже последствия хронической интоксикации.       Лэйн прижимала планшет к микроскопу, на глазах у нее возникал узор кровеносных сосудов, атрофированных тканей, а Хелен тихо направляла:       — Медленно. Внимательно. Не пропускай ни одного очага.       Через несколько часов работы девушки уже знали, как микроскопическая картина воспалений и фиброзов коррелирует с тяжестью воздействия. Лэйн делала заметки, а Грей комментировала:       — Ты уже видишь закономерности. Сравнивая образцы с контролем, можно определить токсичность веществ и предсказать, какие изменения обратимы, а какие приведут к хронической дисфункции.       Когда цикл работы закончился, Лэйн отставила планшеты, глубоко выдохнув, а Хелен улыбнулась:       — Ты справилась. Это только начало. Через неделю мы начнем моделирование на новых образцах, чтобы проследить динамику патологий.       Лэйн опустилась по лестнице, ощущая, как каждый шаг отдаляет её от стерильного света лаборатории, а мысли всё ещё висели между клетками лёгких и микроскопическими сосудами. На первом этаже она замедлила шаг, задержалась у трибун, откуда открывался вид на спортивный зал. Каин стоял там, форма прилипала к телу, капли пота скользили по линии шеи, руки сжимали мяч. Он заметил её взгляд и, едва заметно подмигнув, улыбнулся сквозь напряжение на поле. Она лишь слегка кивнула в ответ, подразумевая, что сегодня вернётся домой одна.       Гуляя по коридору, Лэйн ненадолго задержалась в кабинете книжного клуба. Противоположная стена была занята художественными полотнами — там же она впервые встретила Яна. В груди едва теплился отголосок той встречи, а черные пряди волос пробирались сквозь пальцы, когда она нервно сжала их. Знала ли она тогда, что не способна любить по-настоящему? Уже не важно.       Страшнее всего было ощущение, что он может узнать, как до сих пор её взгляд тайно скользит по кругу художников, чтобы увидеть его тёмные работы. Ведь ничто так ясно не раскрывает внутренний мир художника, как его полотна. Но сегодня перед ней лежала лишь тьма — чёрный ворон.       Если бы он знал, сколько раз её пальцы едва касались его полотен, как она тайно обводила высохшие мазки, возможно, он не сдержал бы удивления. Он мог бы ухмыльнуться, с лёгкой насмешкой, или же замереть, прочувствовав глубину её скрытого внимания. А может, сделал бы то, чего она никак не ожидала: позволил бы ей остаться рядом, наблюдать, словно признавая её тихую преданность искусству, оставляя без слов то, что никогда нельзя было озвучить.       Закрыла глаза на мгновение, и перед внутренним взором ожило воспоминание с Яном. Она снова была рядом, склоняясь к его набинтованной шее, наблюдала, как кисть, покрытая свежей краской, ведёт линии по холсту. Тепло его тела, запах растворителя и краски — всё это смешалось с едва уловимым напряжением между ними. Она видела, как его взгляд сосредоточен, губы чуть сжаты, её пальцы будто сами вспоминали прикосновения к высохшим мазкам, аккуратно, почти священно, повторяя контуры. И даже теперь, спустя время, сердце отозвалось тихой дрожью, понимая, что художник создаёт не просто картину, а мир, в который она была одновременно вовлечена и чужда.       Она чуть наклонилась к телефону, пытаясь ухватить руку, воспоминание оставалось плотным, почти материальным, но звонок от Анны прорезал это пространство, пронзительно и резко, выдернув из видения. Руки сжались на столе, сердце на мгновение сбилось с ритма. Она моргнула, вернувшись в реальность, а ещё секунду назад привычные линии, тени и тепло парня растворились в звонке.

***

      Хант стояла девочкой-паинькой до последнего, разворачивая материалы. Балл подрос заметно, ощутимо, но об этом знали только они. Синнер молчал, не сказал ни слова о своей доле, не огласил правила, не сформулировал условия, проверял реакцию, наблюдал, как она выдерживает давление, и это было испытание, которое нельзя было измерить никакими цифрами или формальными критериями, которое не предназначалось для оценки кем-либо ещё, кроме него, и которое, возможно, разрушало её привычное ощущение контроля, заставляя понимать, что здесь нет рамок, кроме тех, что он сам установил, а игра началась задолго до того, как она осознала её правила.       …перелистывала таблицы и графики, прижимая карандаш к губам, но мысли её куда-то улетали. Синнер наклонился через стол, подмечая, что она опять не следит за объяснением.       — Хант, ты опять не слушаешь. Совсем.       Она замялась, но молчала, не успев возразить. Он вернулся к графикам, скользя пальцем по диагоналям таблиц. Вздохнула и снова сконцентрировалась. Теребила края листа, глаза слипались, плечи опускались. Синнер скосил на неё взгляд и, едва улыбнувшись, сказал с едкой насмешкой:       — Похоже, у нас недоспавшая студентка. Может, пригласить тебя к себе отоспаться?       Она промолчала, стиснув губы, но внутренне всё зашевелилось. Недовольство скользнуло по её лицу, мгновенно заметное для него. Он прищурился, словно проверяя реакцию, и вернулся к таблицам, оставляя её с этим тихим раздражением, которое она тщательно пыталась спрятать за сосредоточенным взглядом.       Малек склонился чуть ближе, подмигивая привычной прямолинейной насмешкой, и начал расспрашивать о том, что она упоминала однажды — о своей религиозной семье.       — Ты говорила о родных… о культе, — сказал он ровно, но с интересом в голосе. — Расскажи, что там происходило.       Она замолчала на секунду, медленно перевела взгляд в сторону окна. Потом тихо начала:       — В нашей деревне поклонялись… культ был. По ночам церковь превращалась в храм идеологии… что-то вроде тотальной преданности. Отец… он больше всех сходил с ума в этом бреду.       — А остальные? — уточнил Малек, наклоняясь ближе.       — Культ был распространён в ближайших окрестностях, — продолжала Одри, будто проглатывая воспоминания. — Я знала немало семей, следующих ему.       Малек невольно улыбнулся, не скрывая интереса:       — Баал… отец всего сущего. Но ты понимаешь, это не должно быть так буквально, — сказал он, переходя к обсуждению существа.       Одри тут же встряла, почти дерзко:       — Неотрицание существования Баала — это одно, но вера в идею, что он реально может что-то, это другое. Люди путают власть, страх и культ.       Он приподнял бровь, не ожидая такой прямоты, но в голосе чувствовалась лёгкая улыбка, опёрся локтями о стол, скрестив пальцы, и спокойно сказал:       — Баал как миф, как фигура — существует. Его описания, легенды, культовые практики — всё можно изучать, анализировать, понимать. Но вера в бога, в высшую силу, в чудеса — нет. Это человеческая потребность приписывать смысл хаосу.       Одри нахмурилась, глаза вспыхнули:       — То есть ты отрицаешь, что бог реально влияет на мир? Что вера может вести, оберегать, вдохновлять?       — Влияние — это влияние человеческое, социальное, психологическое, — ответил он ровно, будто читал лекцию. — Люди создают богов, а не боги создают людей.       Она сжала руки в кулаки:       — Ты совсем не понимаешь… вера даёт людям силы, направляет, помогает пережить невозможное. Ты видел, что она делает с теми, кто верит?       — Вижу, — слегка улыбнулся, зацикливая внимание на ней. — Но сила веры — в их голове, а не на небесах. Она существует как феномен, но не как сущность.       — Если вы не верите во всё это, — начала она, — зачем выбрали именно эту тему?       Он улыбнулся уголком рта:       — Потому что суть проекта вовсе не в вере, Одри. Не в религиозных догмах, не в культовых практиках. Всё это лишь инструмент. Истинная цель проекта… — он сделал паузу, опустив взгляд на аккуратно расставленные бумаги, — заключается в понимании того, как мы определяем добро и зло. То, что перевернёт устоявшиеся представления.       Одри замерла, не отводя взгляда, пытаясь уловить смысл в бреду профессора.       — И вы покажете мне это? — спросила она почти шёпотом.       — В один день, — кивнул он, опершись на стол, — а пока ограничимся бумажной работой. Каждый документ, каждая строчка — шаг к пониманию того, что, когда-то, станет гораздо большим.       Он вернул ей папку с материалами, и их руки едва соприкоснулись, но это было тихое обещание.       Вечер опустился тяжёлым свинцовым покровом, когда Одри возвращалась домой. Ступени лестницы под ногами скрипели так, будто сами предупреждали о чужом присутствии, либо о её больной фантазии. И всё же записывать своё имя в список пациентов клиники «Гудлам» хотелось меньше всего. Она замедлила шаг, почти прислушиваясь к каждому шороху. Гостиная встретила её тихой пустотой, но что-то казалось не на месте: свет от настольной лампы отражался странным, дерганым блеском на полу.       Компьютер в спальне был включён. Экран голубел в темноте, Хант пробежала взглядом замки и двери: все были на месте, но тревога не отпускала. Она замерла, когда в тот же момент телефон завибрировал в руке. Уведомление от профессора всплыло на экране. Сердце пропустило удар. Он закидал её файлами — снова, как всегда, без предупреждения.       Рука дернулась к полке, где стояла мягкая игрушка с встроенной камерой, которую дала Фелония из полиции. Она подключила её к компьютеру, села и включила запись.       На экране — её собственная спальня. Сначала всё выглядело нормально, пустая комната. Но постепенно внимание сосредоточилось на полу у кровати: тень, неуместная и неподвижная, потом движение. Камера зафиксировала, как незнакомец проник внутрь, беззвучно скользя по комнате, и, ужас, залез под кровать всего через пару минут после того, как она вошла.       В груди защемило от паники. Каждая клетка кричала: «Не двигайся». Она тихо прокручивала в голове план выхода, понимала, что шаг неверный — и это может стоить ей жизни.       С тихим, почти предательским ужасом она обернулась к кровати. Тьма под ней шевелилась. Каждый звук, скрип досок, шорох одежды, стук сердца — всё сливалось в один удушающий ритм. Она мысленно прокручивала, как осторожно выскользнуть из комнаты, но не успела.       Холодная и сильная мужская ладонь сжала её лодыжку. Паника ударила через край. Одри дернулась, но движение только усилило хватку. Телефон в руке дрожал, голос Синнера на линии звучал прерывисто, послышался только прощальный короткий крик студентки.       Она зажмурилась, сжала зубы, стараясь не поддаваться ужасу, каждое мгновение ощущая, как дыхание срывается, как тьма становится плотнее, а руки чужого человека — безжалостнее. Мужчина начал тянуть её вглубь комнаты, сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Она цеплялась за всё, что попадалось под руки, стараясь удержаться, но сила чужих рук была реальнее её жалких попыток.       Он резко дернул её к столу, припечатывая к нему плечом. Одри зажмурилась, отчаянно пинала его в живот, пытаясь освободиться. На мгновение хватка ослабла — и она, вдыхая долгожданный кислород, закричала: «Помогите!»       Но этот крик прервался мгновенно. Мужчина нагнулся, с силой закрыв ей рот ладонью. Его сумасшедший, безжалостный взгляд встретился с её глазами. Паника смешалась с оцепенением. Это был тот самый псих, тот, кого она боялась в своих мыслях. И теперь понимание, что это не фантазия, не иллюзия, заставило сердце подпрыгнуть от ужаса.       Не знала, что чувствовать: радость за то, что её тело ещё может сопротивляться, или безысходность, потому что реальность оказалась куда страшнее всех её кошмаров. Она пыталась дышать, пытаясь найти хоть малейшую возможность вырваться, а руки чужого человека сжимали её как тиски.       Пальцы рвались к ножницам, лежавшим на столе, но чужие не отпускали её. Каждый сантиметр свободы давался кроваво и мучительно. Голова девушки внезапно ударилась о стену, и звук глухого удара заставил кровь забиться в висках. Она отползала на спине, скользя по полу, волосы сползали на лицо и закрывали обзор. Сердце бешено колотилось, а дыхание сбивалось с ритма.       И в последний момент, перед тем, как успеть схватить хоть что-то, она видела только руки мужчины, тянущие её к себе.