Часть 3. Теплица

Экко осторожно снял все старые бинты с обожженной руки, чтобы снова смазать ожоги лекарственным кремом. Память о каких-либо точных пропорциях, кажется, отшибло еще в ту секунду, как он заработал сотрясение. Пришлось намешивать ингредиенты, по большей части, интуитивно. Но приятная прохлада состава уже понемногу снимала раздражающую боль, заменяя ее терпимым, едва ощутимым покалыванием. Он старательно принялся накладывать новые бинты. Движения медленные, точные, чтобы лишний раз не вызвать неприятных ощущений. Это требовало концентрации, и Экко старался не отвлекаться, но взгляд то и дело возвращался к Джинкс. Она не вставала, практически не двигалась и не разговаривала с ним. Кажется, будто она намеренно избегала его взгляда, но он не мог перестать смотреть в ее сторону снова и снова. Джинкс лежала неподвижно, уставившись на стену. Там, среди трещин, сохранились едва заметные следы их детских рисунков. Когда-то давно они служили доказательством, что это место принадлежит только им. Что это их убежище от взрослых и от любой жестокости внешнего мира. Теперь же эти отголоски прошлого выглядели странно и чужеродно. Экко почувствовал, как где-то внутри неприятно сжалось. О чем она думает, глядя на них? Он посильнее затянул последний виток бинта, закрепил край, и отложил остатки в сторону. В груди появилось странное напряжение. Ему отчаянно хотелось хоть как-то прорвать этот барьер молчания и отчуждения между ними. - Ты помнишь? - тихо спросил он, не уточняя, о чем именно. Джинкс едва заметно напряглась, словно его голос вырвал ее из глубоких, тревожных мыслей. - Да, - ответила она коротко, без эмоций. Экко притих, прикусив нижнюю губу. Он хотел продолжить разговор, попытаться приблизиться к ней хоть на миллиметр, но слова застряли где-то в горле. Джинкс выглядела болезненно тонкой и напряженной, обнимая себя руками за переломанные ребра. Ребра, которые он сам сломал ей. Эта мысль причиняла ему почти физическую боль, словно теперь эти переломы были у него внутри, глубоко, там, где не достать никакими бинтами и мазями. Он горько усмехнулся самому себе. Каким же наивным дураком он оказался. Думал, что спасение, забота и это тихое, полузабытое место сотрут годы ненависти и боли. Что стоит ему только привести ее сюда, как прошлое тут же вернется, и они найдут путь назад друг к другу. Он думал, что увидит ее благодарность, что в ее глазах мелькнет хотя бы искорка той самой Паудер. На что он вообще надеялся? Что между ними возникнет доверие, когда столько лет они провели в безмолвной войне, когда каждый шаг навстречу означал шаг к пропасти? Смешно и горько осознавать, как он заблуждался, упорно игнорируя очевидное. Внутри нарастало глухое раздражение - на себя, на нее, на всю эту невозможную, мучительную ситуацию. Он так хотел верить, что поступает правильно, по-человечески. Но правда была в том, что он ждал от нее чего-то невозможного, почти жестокого. Он хотел, чтобы она простила его так же легко, как он готов простить ее. Он ожидал благодарности за спасение, которое было его собственной потребностью, а не ее просьбой о помощи. Сейчас, глядя на нее - сломанную, измученную, неспособную даже взглянуть ему в глаза, - он понимал, насколько это было эгоистичным и наивным. Но почему на душе так паршиво. Разве он не мог просто отвернуться, забыть, отпустить, оставить все так, как есть. Почему он чувствовал себя виноватым, хотя логика твердила ему обратное. Может быть, потому что в ее разбитом теле он видел отражение своих собственных решений и ошибок? Может, ему казалось, что это он сам лежит там, сломанный и никому не нужный, отчаянно цепляющийся за остатки достоинства и гордости? Или, может, все было еще проще и куда больнее: он не хотел признавать, что та часть его самого, которая когда-то любила Паудер, так и не сумела ее окончательно отпустить. И вот он сидит здесь, посреди этой заброшенной теплицы, среди обломков своего детства, глядя на девушку, которую сам едва не убил, и ждет… А чего он ждет? Прощения? Примирения? Или хотя бы признания того, что они не чужие? В груди его что-то сжалось и не отпускало, не позволяя ему сделать вдох до конца. Чувство тупой безысходности тяжело опустилось на плечи, заставляя его ощущать себя старше и усталей, чем когда-либо раньше. Экко еще несколько секунд сидел, напряженно стиснув зубы. Глухое чувство, что все идет не так, подпитывало его раздражение. Чтобы хоть немного отвлечься, он уставился на стену, усеянную выцветшими детскими рисунками. А какие из них еще можно разобрать? Возможно, стоит подойти ближе, рассмотреть повнимательнее. Вдруг среди каракулей он найдет способ понять Джинкс. Найдет хоть намек на то, как разбавить это тягучее молчание. Он поднялся, опираясь здоровой рукой о стену, и осторожно шагнул вперед. Стоило ему немного приблизиться, как краем глаза он уловил ее резкое и нервное движение. Джинкс напряглась, прижимая ладони к груди. Экко невольно замедлил шаг. Что-то в ее жесте показалось ему слишком знакомым и неправильным. Экко снова и снова ловил себя на мысли, что Джинкс ведет себя странно. Сначала он не был уверен, списывая все на тревожность и взаимную настороженность между ними. Но теперь он видел отчетливо: стоило сделать хоть шаг в ее сторону, как он замечал этот рефлекторный жест, повторяющийся из раза в раз. Словно она пыталась что-то скрыть защитить, уберечь от посторонних глаз. Он нахмурился, ощутив неприятный холодок, пробежавший по позвоночнику. Неужели он что-то упустил? Что, если она ранена куда серьезнее, чем он предполагал? Возможно, на ее теле были раны, которых он просто не заметил. В конце концов, он не позволил себе тщательно осмотреть ее тело, когда она была без сознания. Особенно в тех местах, где он не считал правильным даже задерживать взгляд. - Джинкс, - произнес он тихо, стараясь не пугать ее и не усиливать напряжения, - если ты ранена… скажи мне. Я не буду… ничего делать против твоей воли. Но если тебе больно… Он притих, ощущая, как неприятный жар поднимается к его щекам. Это звучало глупо. Он и так заботился о ней больше, чем должен был - зачем теперь стесняться своих слов? Тем не менее, даже эта мысль не заставила его чувствовать себя комфортнее. Сейчас любое неосторожное движение могло снова разрушить это тонкое, хрупкое подобие перемирия. Джинкс выдохнула, но промолчала. Лишь сильнее прижала ладони к груди, будто теперь уже осознанно пряча от него нечто важное. Ее глаза метнулись к нему - настороженные, яркие, словно она опасалась, что он вот-вот узнает ее тайну. Но за страхом и подозрительностью, Экко уловил едва различимую тень… чего-то иного. - Джинкс… - его голос был низким, сдержанным. - Что ты прячешь? Она обернулась через плечо, приподняв бровь, будто только что услышала старую шутку. - Свою грудь от твоих взглядов, - фыркнула она с хриплой, издевательской усмешкой. - А ты чего ожидал? Что я заныкала там пушку? Она даже сделала жест - наигранно, театрально обняла себя руками, чуть склонив голову набок. Глаза при этом сияли той самой колкой искрой, которую он помнил с детства - когда Джинкс шутит, потому что боится, и прячется, потому что на самом деле не знает, как еще реагировать. Защитная реакция. Но он не рассмеялся и не расслабился. Наоборот. В нем что-то сдвинулось, будто детали начали складываться в одну цельную, тревожную картинку. А не может быть, что…? Ну конечно. Камень все еще у нее. Он вдруг ясно это понял. Почти физически ощутил. От осознания и злобы пальцы непроизвольно сжались в кулак. Насколько легко можно было не догадаться. И насколько она была готова защищать то, что считает своим. Даже от него. Теперь он видел ее яснее, чем за последние несколько лет. Он выдохнул, медленно, с трудом. Его взгляд невольно метнулся к ее груди, но уже не с любопытством или растерянностью. А с тем тяжелым, горьким пониманием, которое больше не спрячешь. - Он опасен. Ты сама это знаешь. Он тебе не нужен, правда. Позволь мне забрать его и вернуть создателям. В ее глазах разгоралась ярость, будто он внезапно вторгся на территорию, которую она решила защищать любой ценой. - Он слишком важен, - продолжил Экко, пытаясь сохранить голос ровным и уверенным, - ты не представляешь, на что он способен. Пилтовер… - А что мне эти пилтошки? И с каких пор ты на их стороне? - резко перебила она, ее голос был холодным и чужим. - Ты думаешь, я отдам тебе единственное, что у меня есть? И что ты сделаешь с ним? Вернешь в их красивые, сияющие башенки? Он вдруг ясно осознал, что разговаривать бесполезно. Потому что она уже смотрела на него упрямо и с вызовом. В груди болезненно сжалось. Если он не заберет камень сейчас, последствия будут ужасными. Для нее и для всего города. И она не отдаст его. Не по доброй воле точно. Джинкс первой нарушила тишину. - Ну давай, - протянула она, с резкой, кривой усмешкой. - Подойди и попробуй забрать. Джинкс думала, он не сможет. Не позволит себе, не посмеет залезть к ней под одежду, даже ради хекстековского самоцвета. Она ставила на это. Но Экко не отпрянул. Колкие шутки на него больше не сработают. - Прости, - прошептал он почти беззвучно, прежде чем сделать еще один шаг, готовясь к неизбежному. Экко не отвел взгляд. Ни разу. В его голове, сухо и с иронией, промелькнула мысль: Что тут такого. Всего лишь залезть кому-то под одежду ради потенциально нестабильного источника энергии. Джинкс замерла. - Эй, - голос дрогнул, но она все еще пыталась изобразить подобие улыбки. - Ты что, всерьез?.. Он не отвечал. Просто приближался. Тогда она отшатнулась, резко, почти неуклюже, пытаясь отползти назад. - Не смей! - выдохнула она, уже без бравады. - Я тебя убью, если тронешь! Экко остановился на секунду, будто взвешивал, где именно проходит грань между необходимым и недопустимым. - Мне плевать, что ты думаешь, - сказал он. - Если ты не отдашь его сама, я все равно… - НЕТ! - она закричала и обняла себя двумя руками, защищая камень, как ребенок защищает последнюю игрушку от мира, который вечно все отбирает. Джинкс отползала назад, упорно пытаясь увеличить дистанцию между ними. Она тяжело дышала, хрипло, болезненно, сжимая зубы каждый раз, когда резкая боль пронзала сломанные ребра. В ее глазах застыли паника и вызов одновременно. Наконец ее спина уперлась в холодное стекло. Бежать было больше некуда. - Не подходи, - прошипела она сквозь стиснутые зубы, почти умоляюще, хотя голос все еще сохранял ноты яростного упрямства. Экко не ответил. Просто приближался, подавляя в себе любые сомнения. Решимость была слишком сильной, чтобы он мог отступить сейчас. В один резкий рывок он оказался прямо перед ней, схватив ее руки и грубой силой пытаясь развести их в стороны. Она вскрикнула, зашипела от боли, и это на мгновение остановил его, словно боль, пронзившая ее тело, эхом отдалась в его собственной груди. Но это длилось лишь секунду. Он переборол себя, игнорируя ее отчаянные попытки сопротивления. Джинкс дернулась, пытаясь впиться ногтями в его обожженные руки. От резкого прикосновения к ранам перед глазами потемнело, боль вспыхнула так ярко и остро, что ресницы Экко мгновенно намокли от слез. Но он не отпустил ее, только сильнее прижал ее к стеклу, навалившись всем весом. Одной рукой он стиснул ее тонкие запястья, зафиксировав обе руки над ее головой. Они замерли, прижавшись друг к другу в странной, напряженной близости. Он слышал, как громко, лихорадочно стучит ее сердце, как судорожно и сбивчиво она дышит, и как в такт этому дыханию вздымается и опускается ее грудь, почти касаясь его собственной. Их глаза встретились всего на миг. В ее взгляде была смесь гнева, стыда и… чего-то еще, что он не мог понять, но отчего его собственное дыхание стало чаще и тяжелее. - Прости, - снова произнес он хрипло, с трудом выталкивая это слово, словно оно причиняло ему боль не меньше, чем ее сопротивление. Экко неуклюже, дрожащей рукой проник под тонкий слой ее одежды. Она вздрогнула, напряженно выдохнула и застыла, отвернувшись. Кончики его пальцев нащупали гладкую, прохладную поверхность хекстекового самоцвета. Экко застыл. Сердце забилось так громко, что, казалось, даже Джинкс слышит его. Кожа под его ладонью была горячей и мягкой, и эта неожиданная близость вызвала в нем резкую волну смущения и вины. Он еще держал камень между ее кожей и своими пальцами. Только сейчас он понял, что его рука задержалась чуть дольше, чем нужно. Напряжение стало почти осязаемым, горячим, болезненным. Ни он, ни она не решались пошевелиться. Хотя могли бы. Должны были. - Ты действительно так боишься остаться без него? - спросил он тихо, слишком мягко в контексте происходящего. - А ты… - она сглотнула и ответила хриплым шепотом. - Ты действительно можешь просто взять его… вот так? Экко сжал челюсть. Он быстро, почти испуганно, выдернул руку, крепко сжимая камень. Крупица необузданной энергии блеснула синевой между их телами. Джинкс даже не пыталась оттолкнуть его. Ее плечи поникли, взгляд метнулся куда-то вниз, словно она хотела спрятаться от его глаз, от этого мгновения, от того, что только что между ними произошло. Что-то дрогнуло. Да так, что обратно уже не развернуть. Но вдруг в ее глаза вспыхнул дикий, безумный огонь - знакомый и смертельно опасный. Экко не успел отреагировать, слишком поздно осознав ошибку, и в следующее мгновение Джинкс с яростью впилась зубами в его раненую руку, прямо сквозь свежие бинты. Боль взорвалась в сознании слепящей вспышкой. Он не смог подавить короткий, надрывный крик. Пальцы непроизвольно разжались, и камень с лязгом упал на бетонный пол, прокатившись куда-то в сторону. Они одновременно рванулись за ним. Сзади раздался звон. Джинкс, оттолкнувшись, разбила ногой стекло. Посыпались осколки, воздух полоснуло холодом. Экко бросился на пол, вытягиваясь вслед за сверкающим самоцветом. Она уже ползла на четвереньках, с глухим стоном, будто каждое движение ломало изнутри. Еще один короткий рывок, и ее пальцы первыми коснулись гладкой поверхности самоцвета. Она судорожно сжала его в кулаке, прижимая к себе, и победно, почти хищно посмотрела ему прямо в глаза. - Отдай, - выдохнул он. - Ты не в состоянии… - Попробуй, - прошипела она. Экко замер, лежа на холодном полу. Боль и злость затуманили рассудок, но в глубине души он знал, что ситуация только что стала еще более опасной и непредсказуемой, чем была прежде. Теперь между ними не просто камень. Теперь между ними - война. - Это не конец, - хрипло сказал он, с трудом садясь. Глаза горели решимостью, силы были на исходе. - Для нас с тобой не бывает конца, Экко. Он схватил ее за плечо и неловко, одной рукой, притянул к себе. Они катались, тяжело дыша, сцепленные, как двое безумцев. Его движения были резкими, грубыми от паники, отчаяния и ярости вперемешку с чем-то еще, неоформленным, тлеющим под кожей. Джинкс под ним тяжело и громко дышала. Ее кожа блестела от пота. Глаза сверкали. Она была загнана в угол, но не спешила сдаваться. Джинкс круто обернулась, вырвалась. Камень снова оказался в руке, и она, не думая, с судорожным движением, поднесла его к губам. Экко замер. - Не смей. Джинкс. Она взглянула на него с дикой решимостью. - Я проглочу его, Экко, клянусь. Ты меня знаешь. Думаешь, не сделаю? И вправду. Он ее знал. До мозга костей, до всех ее крайностей. Джинкс ухмыльнулась и, не сводя с него взгляда, разжала губы. Камень тут же исчез у нее во рту. Экко рванулся вперед. Вскинул руку. Пальцы судорожно скользнули по ее челюсти. Она сжала зубы, дернулась. - Нет… Нет, черт! - прохрипел он Сердце Экко сжалось до боли. Хекстек-самоцвет. У нее во рту. Малопонятный источник энергии, который неизвестно какую реакцию вообще может выдать. Его разум вопил от ужаса, но тело двигалось быстрее мысли. Он обхватил ее сзади, прижал, держа подбородок. Она отбивалась, но он все же был сильнее. Рука сама потянулась к горлу, пальцы сомкнулись на нежной коже. Он проник в ее рот, не давая себе ни секунды на размышление. Горячее дыхание, скользкий язык и яркая вспышка осознания - насколько все это безумно. Его пальцы нащупали камень, и он с усилием вытащил его наружу. Он только что вынул камень у нее прямо из глотки. Он резко отпрянул назад, тяжело дыша, держа самоцвет в дрожащем кулаке. Джинкс всхлипывала. Не плакала - рычала, как загнанное животное. Лицо ее побелело, а губы дрожали. Он с трудом поднялся на ноги и отступил. - Ты больна, - выдохнул он, смотря на нее сверху вниз. - И этот камень тебя не исцелит. - А ты... Она не договорила. Глаза Джинкс были все еще влажными, покрасневшими, в уголках - следы бешенства, только что бушевавшего в ней. Но теперь в этом взгляде было нечто новое. Смесь удивления и чего-то вроде.… признания? Он не понимал этот взгляд, а оттого пугался его. Ее внезапная покорность вызывала лишь подозрение. Она боролась, как зверь, царапалась, кусалась, пыталась проглотить проклятый самоцвет. А теперь…? Она вдруг выдохнула и улыбнулась. Медленно. Азартно. Экко застыл, кровь в ушах гудела, пальцы все еще помнили тепло ее рта. Злость медленно закипала в нем. Какого черта вообще происходит. Он брезгливо вытер влажную руку о штанину и убрал камень в карман, не отводя взгляда от безумных глаз. - Ты как хозяин собаки, которая подобрала на улице какашку, - внезапно выдала она. - А ты, - ему потребовалось несколько секунд, чтоб подавить приступ ярости, - ты не просто сумасшедшая, Джинкс. Ты отлетевшая нахуй. Она больше не двигалась. Не тянулась к камню. Только смотрела. И в этой тишине Экко вдруг понял: если он останется - случится что-то, о чем он может пожалеть. Он уже не мог отличить гнев от вины. И не знал, чего в нем больше - страха или отвращения. Кулаки его сжались до боли, слова рвались к горлу. Те, что он не должен произносить. И еще… этот чертов камень. Он не должен быть рядом с ней. Ему нужно уйти. Вырваться наружу, вдохнуть ночь, дать кулакам ударить стену, позволить мыслям разорваться на куски, пока снова не соберет их в одно: что теперь делать. Экко распахнул дверцу, холодный воздух ворвался в теплицу. Прочь, подальше отсюда. Подальше от нее. *** Частично разобранный воздушный борд, прислоненный к парапету, отражал тусклый свет маленького фонарика. Металлический корпус треснут, а половина начинки требовала замены. Но все еще можно было попробовать его восстановить. Вокруг раскиданы инструменты – пара отверток, плоскогубцы, моток кабеля, портативный паяльник – в общем все, что Экко додумался прихватить сегодня с собой. Он не рассчитывал, что возьмется за это всерьез, скорее надеялся занять руки и мысли. И вот теперь он задумчиво чесал затылок, обреченно уставившись на старые шестеренки. За раз тут не управиться. Как минимум, придется возвращаться за инструментами и деталями. Но он продолжал пытаться дальше, ведь спешить было некуда. За спиной тишина. Теплица дышала ночной прохладой. Сквозь полуоткрытую, покосившуюся дверь, что держалась на одной петле, тянуло чуть влажным воздухом с привкусом меди и бетона. Он чувствовал ее взгляд из глубины полумрака, тяжелый и настойчивый. Джинкс не подходила, только наблюдала. Экко не смел оборачиваться. Не знал, что мог бы прочесть в ее лице. После всего, что случилось, ему потребовалось время, чтобы остыть. Слишком много всего всплыло тогда. И все же он вернулся, хотел убедиться, что Джинкс идет на поправку. Ему по-прежнему было не все равно, хотелось этого или нет. Экко склонился над сердцем борда, оценивая примерный объем работы. Он был сосредоточен, но не настолько, чтобы не услышать за спиной легкий шелест. Почти бесшумные осторожные шаги. Было странно, сидеть вот так на крыше, под ночным небом, и чувствовать за спиной ее присутствие. Как тогда, в детстве, когда она подкрадывалась, чтобы закрыть ему глаза ладонями. Угадай кто. Экко украдкой взглянул в ее сторону. Джинкс вышла из полутьмы теплицы и остановилась, не решаясь подойти ближе. Одна из ее косичек почти полностью распустилась, и теперь небрежные пряди спадали на плечи, путались, волочились за ней по полу голубым шлейфом. Что удивило его больше: что она подошла первая… или то, что она вообще смогла дойти? Шатко, медленно, но без опоры. Руки не дрожали, губы не были сжаты от боли. Она не падала. Значит, вчерашний инцидент все-таки не добил ее. Джинкс устроилась на полу за его спиной, не шелохнувшись и не издав ни звука. Только едва слышимое шуршание ткани, когда она подтянула ноги и обняла их руками. Он опустил взгляд обратно на вывернутое механическое нутро, сделал вид, что увлечен работой, хотя каждая клетка тела уже была сосредоточена на ней. Сколько всего нужно проговорить. Тяжесть прошлого давила почти физически. Он ощущал ее в дрожи старого стекла теплицы, в сыром запахе земли, в едва уловимом шлейфе пороха, который неизменно сопровождал Джинкс. От этого запаха когда-то дергалось веко: так пахла каждая их встреча на противоположных сторонах баррикад. Теперь же он пытался убедить себя, что это просто часть ее, как шрамы на его руках от бесконечных переделок механизмов. Странно было осознавать, сколько раз он мысленно отыгрывал разговор, которого у них так и не случилось. В его воображении он начинал с простого «почему», но тут же возникало неизменное «а если бы». Вариаций было бесчисленное множество, и каждая ранила одинаково сильно. Язык чесался произнести хоть что-нибудь, но любое первое слово неизбежно тянуло за собой лавину остальных. Он не знал, выдержат ли они эту лавину. В памяти вспыхнула сцена, которую он совсем не хотел вспоминать: собственная рука, скользнувшая под одежду. Пальцы на горячей коже, чувствующаяся под ладонью хрупкость ребер. Тут же кадр сменился: та же рука, но уже на ее горле. Он резко втянул воздух, не удержался, бросил быстрый взгляд через плечо. На бледной коже шеи проступали багрово-фиолетовые полосы. Следы его пальцев. В груди болезненно сжалось. Тут же он опустил взгляд, чтобы не выдать дрожь ресниц. Как об этом говорить? С чего начать, чтобы не разбудить снова всю ярость, весь страх, которыми они обменялись? Разговор, которого они так боятся, растянулся бы на дни, недели. С вопросами без ответов, с ранами без перевязок. И все-таки… Сегодня они оба выбрали другое. Молчание, казалось, мягче любых слов, как одеяло, под которым можно спрятать незажившие рубцы. Им действительно придется поговорить. Позже, возможно, завтра, возможно, через месяц. Но не сейчас. А пока достаточно, что она дышит сама, что он слышит тихий, неуверенный ритм ее вдохов за спиной. Пальцы сосредоточенно играли с отверткой. В какой-то момент он усмехнулся краем губ и бросил беззлобно: - Пришла скинуть меня с крыши за вчерашнее? Она тихо хохотнула. Глухо, почти удивленно, как будто не ожидала от него ничего, кроме тишины или упреков. Смех вышел сдержанным, будто она тоже боялась потревожить тонкую пленку молчаливого перемирия, натянутую между ними. Но это все равно был смех. Экко улыбнулся уголком рта. Вот и все. Вот так и начинаются разговоры между людьми, которые слишком много времени провели в молчании. С шутки, не более. А потом она заговорила: - Ты был прав. Камень действительно опасен. Для меня. Хорошо, что ты его забрал. Он замер. Ее слова ударили сильнее, чем любой выстрел. Он не знал, чего ждал, но точно не этого. Ее слова зазвучали в нем эхом. Признание без смеха, насмешки, без той язвительной маски, которую она носила как броню. Оно прозвучало слишком просто. Слишком… по-человечески. Экко невольно напрягся. Что-то в нем тут же включилось. Подозрительность, осторожность, выработанная за годы, прожитые в условиях, где правда редкость, а искренность – роскошь Он знал Джинкс. Знал, как она умеет врать, как ее правда всегда идет боком, зигзагами, прячется за шутками, вспышками агрессии или откровенным безумием. Она умела пустить правду по кругу, чтобы та казалась ложью. И вдруг вот это. Как нож без рукояти. Отдаешь и сам ранишься. Он мог бы сомневаться, мог сказать себе: не верь, это уловка, она просто манипулирует. Но если это был блеф - он хотел в него поверить. Хотел, чтобы она пожалела, поняла. Он молча потянулся рукой назад, за паяльником. Наугад. Пальцы в растерянности шарили в пустоте, и тут же наткнулись на ее ладонь. Теплую. Она уже держала инструмент, знала, что он потянется. Сердце у него кольнуло странно и мягко. Словно та его часть, что он давно похоронил, вдруг подала призрачный сигнал: "Я еще здесь." Не может быть все так просто. Но если это иллюзия, временный сбой в бешеном механизме их взаимной бойни… он бы хотел задержаться в нем чуть подольше. Иногда он чувствовал, как ее взгляд скользит по его спине. Не оценивающе. Не с вызовом. А как-то по-другому. Будто она изучает его заново. Или вспоминает, каким он был раньше, когда все было проще. С каждым аккуратным движением паяльника он мысленно шептал себе мантру: «Можно исправить, если действовать медленно. Не тревожь, пока не остыл припой. Не спеши, иначе все развалится снова». Но разве в человеческих чувствах есть четкая схема, по которой можно перепаять обрывки прошлого. Экко отложил инструмент, позволив ему остыть, и откинулся назад. Джинкс чуть наклонилась, глядя на разобранный борд, будто ей действительно было интересно. Или, может, она просто не знала, куда смотреть, чтобы не выдать своих мыслей. - Нам нужно ввести некоторые правила, - пробормотал он после короткой паузы, глядя на нее. Джинкс удивленно приподняла бровь: - Какие еще? - Первое, - сказал он серьезным голосом, пряча ухмылку, - не глотать то, что светится. Джинкс сначала просто замерла, потом медленно выдохнула и фыркнула. Плечи дрогнули, будто она пыталась удержать смешок. - Ага, тогда правило второе. - Она чуть склонилась к нему, и в голосе послышался хрипловатый оттенок игривости, на грани с вызовом. - Не лезь под рубашку без приглашения. Он отвел взгляд и медленно втянул воздух, стараясь не выдать ничего лишнего. - Справедливо, - выдавил он наконец. Они оба замолчали. Казалось, будто этот короткий, почти детский обмен подколами что-то между ними сдвинул. И в этой паузе было что-то неправильное, но головокружительно притягательное. - А помнишь… - начал он чуть тише, - однажды в детстве ты решила угостить всю «Последнюю каплю» сахарной ватой? Джинкс подняла глаза, на секунду в них мелькнул отблеск той, кем когда-то она была. Она хмыкнула, едва заметно. Образ улетучился. - Да. И помню, чем все тогда закончилось. Они оба тихо рассмеялись. Джинкс опустила взгляд. Ее голос был почти неслышен: - Тогда все было проще. Мы верили, что сахарная вата может сделать день лучше. – улыбка вдруг исчезла с лица, - Помнишь, ты тогда… прикрыл меня. Свалил всю затею на себя. Вечно ты стремился меня защитить. Слова повисли в воздухе, страшно-правдивые. Они оба замолчали, и вместо ответов слышался только далекий гул заводских вентиляторов. Экко перевел дыхание и осмотрел борд. Сделал, что сумел. - Нужно спуститься, сходить за инструментом, - тихо сказал он и, упершись ладонью в бетон, поднялся на ноги. Он не успел сделать шаг, как сзади легли руки, странно робкие и вместе с тем решительные. Джинкс обняла его неумело, будто давно забыла, как это делается. Пальцы сжались на его куртке и замерли. Экко остолбенел. Его броня оказалась пробита насквозь таким простым человеческим теплом, хрупким и неожиданным. Шумный судорожный вдох послышался за плечом. Он медленно поднял руку, намереваясь ответить, но объятие уже растаяло. Джинкс отстранилась, будто испугалась собственной смелости. Их взгляды встретились. Тишина затянулась. Он сглотнул и, не находя слов, только кивнул – безмолвное заверение, что он все еще рядом. Потом все-таки шагнул к лестнице за новыми инструментами, за воздухом, за минутой, чтобы сердце вернулось к ровному ритму. А Джинкс осталась на крыше, прижав руки к сердцу. В сумеречном свете ее улыбка была почти детской. Обратно он бежал почти в припрыжку, как подросток, которому впервые разрешили покататься на воздушном борде. Мешочек с инструментами весело позвякивал о бедро. “Глупец” – подсказывал внутренний голос, но Экко проигнорировал его и только ускорил шаг. Поднимаясь по лестнице, Экко вновь и вновь прокручивал в мыслях их разговор и не мог стереть тупую улыбку с лица. Он поднялся наверх. Джинкс не было на крыше, наверное, зашла внутрь. Дверь лениво скрипнула от ветра. Ничего необычного. Только вот почему так звенит в ушах? Экко переступил порог оранжереи и застыл. Внутри было тихо, даже слишком. Сумка с инструментами соскользнула и звонко ударилась о пол. Эхо прокатилось и тут же затихло. - Джинкс? - тихо, как крик в вакууме. Ответа не было. И с каждым шагом мысль, колючая, как острие иглы: Ушла. Сбежала. Он включил фонарик и обошел всю теплицу. Нигде ее не было. Экко чувствовал, как в мыслях растекается пустота, будто кто-то вынул штифт и все внутри рухнуло. Экко шагнул к выходу, и в этот момент его взгляд зацепился за отсвет фонарика на одной из пыльных панелей. Прищурившись, он направил луч света прямо на стекло. «Узница сбежала» Кривое, наскоро выцарапанное отверткой или ножом послание. Воспоминание прорвалось в сознание, словно буря: детский смех, быстрые шаги, когда-то беззаботная игра, где Джинкс всегда была «узницей», а он тем, кто должен ее поймать. Эти слова были игрой, символом их детства, их близости. Но сейчас… Сейчас это звучало совсем иначе. Горько, жестоко и насмешливо. И вдруг вспыхнула внезапная догадка. Холод пронзил позвоночник, будто кто-то приложил лезвие к нерву. Он рывком сунул руку во внутренний карман. Другой карман. Грудной. Пусто. Кристалл пропал. Он вспомнил объятие, и пальцы, крепко вцепившиеся в ткань его куртки. То едва ощутимое движение, на которое он тогда не обратил внимания. Уловка, чтобы стащить камень. А ее улыбка, чертова полуулыбка на прощание, была вовсе не радостью их сближения, а торжеством того, что ей наконец удалось заполучить желаемое. - Нет… - тихо выдохнул он, покачав головой, будто отрицание могло что-то изменить. Лучше бы она забрала его силой. Лучше бы выстрелила, разбила ему лицо, оставила истекать кровью. В этом хотя бы не было обмана. Он прислонился лбом к холодной глади стекла. Со стороны могло показаться, что он смеется, ведь тело сотрясала дрожь. Дыхание вырывалось коротко, не хватало воздуха. Ему хотелось кричать, разнести эту теплицу до основания. Ярость горячей волной поднялась из самой глубины его существа, затопляя сознание. Трещина пауком разбежалась по стеклянной панели, когда кулак, зажатый до хруста, ударил в отражение его собственного лица, рассеченное издевательской надписью. Осколки посыпались на бетон. Боль резанула руку. Игнорировать ее было легче, чем то, что гудело внутри. Вернуться к своим? Сделать вид, будто ничего не случилось? Что он не чувствовал тяжесть ее искалеченного тела на себе. Что не следил за ней днями и ночами, чтобы она не захлебнулась в своей рвоте. Чтобы не открылось внутреннего кровотечения. Чтобы сломанное его же руками ребро позволило ей дышать. Забыть все это? Зря он вообще принес ее сюда. В каждом углу теперь висела ее тень. Ее безумие захватило стеклянные потолки и бетонные полы, прах давно мертвых растений и блеклые отпечатки детских воспоминаний на стенах. Все это теперь отравлено ей. Вот кто она – отрава. Сдавленный смешок сорвался с его губ, болезненный и горький. Он почувствовал слабое жжение на костяшках пальцев и поднял руку, рассматривая тонкие полоски крови. Вид этого внезапно отрезвил, словно вернул обратно в собственное тело. Экко сгреб ботинком россыпь стекла в кучку и рассеянно вытер кровь о штанину. На смену минутной злобе пришло горькое принятие реальности. Он медленно зашагал к двери, вышел на открытое пространство крыши и наконец вдохнул полной грудью ночную прохладу. Ему ничего не оставалось, кроме как вернуться к тому, что было сломано, и чинить то, что еще можно починить. Экко медленно опустился на корточки в том самом месте, где они сидели вместе час назад. Воздушный борд по-прежнему ждал ремонта. Сердце по-прежнему билось. А Джинкс… Джинкс снова была где-то там, за пределами его досягаемости. Он сидел так, пока пальцы не онемели, а потом наконец поднял взгляд. - Ладно, малыш, - прошептал он холодному железу - Чинимся дальше. Пока есть время.