Часть 4. Контраст.

Среди хаотичной кучи из сломанных пружин, изоленты и обугленных проводов, в свете тусклой лампы сидела Паудер, сгорбившись над своим новым изобретением. Она доводила задуманное до идеала, и оставались только последние штрихи. Ее новое творение — неказистая конструкция, состоящая из металлического котелка, старой консервной банки, спирали нагрева из старого паяльника, моторчика вентилятора, и еще много чего, тысячу раз перепаянного и смотанного изолентой. Все это было сцеплено и склеено так, что держалось только на упертой вере в чудо. Паудер аккуратно докрутила последний винт, фиксируя крохотный, почти игрушечный вентилятор. Уже почти все готово. Чудо-аппарат осталось только заправить. — Ну что, красавец, ты у меня заработаешь, — пробормотала она, хихикнув. В ее голосе звучало торжество и затаенная надежда. Скрипнула дверь. Узкий луч света упал на темный пол, и в проеме показался Экко. На плече у него красовался увесистый походный мешок. — Принес? — не повернув головы, спросила Паудер. — Принес, — ответил он, тяжело опуская сумку на стол. — Не так-то просто в Зауне найти столько настоящего сахара. Пришлось попотеть… Он развязал ремешок, и на свет появилась стеклянная банка. Чистый белый сахар сиял под лампой, как дробленый кварц. Экко недовольно фыркнул. Не хотелось признавать, что добыча обычного сладкого порошка оказалась для него почти настоящим квестом. Да и Паудер все равно едва его слушала. Она взяла банку бережно, как лабораторный артефакт, и встряхнула: мелкие кристаллы тихо зашуршали внутри, и от одного этого звука у нее по спине прошли мурашки. — Идеальный, — шепнула она, не поднимая глаз. — Он нужен чистый, чтобы нити получились тонкие-тонкие… как паутина. Экко недоверчиво поднял бровь, но ничего не сказал, лишь скрестил руки на груди, наблюдая, как торопливо она откручивает крышку и высыпает сахар внутрь. Кристаллы сыпались ровным потоком, заполняя жестянку светлым снежным сугробом. В этот момент Паудер уже размечталась наперед: видела детские радостные глаза, когда она вынесет наверх целую охапку сахарной ваты на палочках; представляла, как Вай сначала сделает вид, будто не впечатлена, а потом попробует и скажет, что Паудер — гений. Позже она подойдет и тихо попросит еще две. А мальчишки из банды… они-то ахнут! Уважение в их взглядах будет сладким почти так же, как этот сахар. Майло не фыркнет, а попросит добавки. И Вандер… будет гордится ей. — Дерни-ка лампу поближе, — бросила она через плечо. Экко придвинул лампу и тихо присвистнул: — Ладно. Только обещай, что на этот раз ничего не взорвется. — Это же просто сахар, — хмыкнула Паудер. — Что с ним может случиться? Прибор тихо зашелестел, спираль начала медленно теплеть, пряча жар под стальной кожей. Вентилятор чуть взвизгнул, набирая обороты. Все, механизм оживал. Паудер замерла, глаза горели, как два голубых огня. Сейчас. Вот-вот должно было случиться волшебство. Она отступила на шаг, приседая на корточки рядом с Экко. Внутри послышалось первое мягкое шипение. Запах начинающей плавиться карамели уже обещал чудо. Паудер подалась вперед, ладонями уперлась в колени, как зритель на первом ряду. Ее сердце колотилось быстро-быстро, словно пружина в заводной игрушке. Сегодня, она была уверена, их изобретение обязательно окажется удачным. Жестяная банка дрожала, словно у нее был собственный пульс. Внутри быстро-быстро кипел расплавленный сахар, и это кипение отзывалось вибрацией. Паудер прикусила губу, чувствуя, как сердце стучит синхронно с дребезжащим металлом. Она уже приготовила палочку. Еще секунда… И тут… ХЛОП! Звук оглушил, а сразу вслед за ним мир будто застыл. Банку разорвало вдоль кривого шва, и из узкой щели вырвался раскаленный сахарный гейзер. Он ударил вверх к потолку и рассыпался миллионом золотых искр. И тут же — второй хлопок, мягкий, как вздох: крышка отлетела, и в комнату выплеснулось облако сладкой ваты, тянущееся паутиной карамельных нитей. Казалось, что они с Экко стояли внутри сахарного фейерверка; стены, пол и потолок пропали за золотистым туманом. Паудер видела, как эта вспышка лепила чудеса прямо перед глазами. Воздух наполнился теплым ароматом карамели, будто подорвался целый ярмарочный прилавок. Белесые сахарные нити, закрученные вихрем, мягко ложились Экко на волосы, плечи и руки. Взрыв-феерия стихла так же внезапно, как началась. Тишина. Только потрескивание остывающей спирали. И вдруг — смех. Сначала сорвалась Паудер, ее смех прерывистый, испуганно-взволнованный; затем к ней присоединился Экко. Они хохотали, глядя, как липкие нити тянутся от рук к полу. Страшно? Да. Прекрасно? Еще как. Паудер огляделась: стены чистые, мебель не пострадала, даже потолок уцелел. Как только сахарное облако осело, оказалось, что «катастрофа вселенского масштаба» в детском воображении была всего лишь липкой лужицей под ногами. Вся карамельная «буря» легла аккуратным ковром ровно вокруг них… и целиком на Экко. Паудер опустила взгляд на себя. Одежда чистая. Лишь руки были липкими по локоть — следы того, как она радостно встречала вспышку руками. Контраст казался таким нелепым, что смех сорвался новой, еще более громкой волной. Паудер согнулась пополам, выдыхая: — Э-экко! Ты… ты похож… на торт на ножках! Тот сморщил нос, но губы дрогнули. Он медленно провел пальцами по волосам, оторвал длинную струну сахара и продемонстрировал, как она пружинит: — Знаешь, Пау, — он сделал попытку отряхнуться, но от этого становилось только хуже, — почему-то от твоих гениальных изобретений страдаю всегда я. Он сказал это без обиды, но с легким укором, который тут же утонул в очередном приступе общего хохота. Смех перекатывался от одного к другому, словно и правда ничего страшного не произошло. Они стояли в эпицентре взрыва, липкие, счастливые и совершенно беззаботные. Вдруг дверь распахнулась с грохотом, словно еще один взрыв прогрохотал в этих стенах. — Что за…? — прозвучал голос Вай, ворвавшейся в комнату готовой к бою. За ее плечом показалось обеспокоенное лицо Вандера. Экко и Паудер замерли, пойманные с поличным. Но стоило взрослым увидеть всю развернувшуюся тут картину, как тревога отступила. Вандер сначала только приподнял бровь… а потом хохотнул, глухо и тепло, качнув головой. — Ясно. Опять алхимики в действии, — хмыкнул он и, почесав затылок, бросил через плечо, — Смотрите, только чтоб не подожгли дом. Я вернусь, если запахнет мармеладками. Он исчез за дверью, не дождавшись ответа. Вай, все еще с надутыми щеками и руками на груди, сделала шаг внутрь. — Вы хоть понимаете, что тут было слышно? Я думала, вы на пороховой бочке подлетели! Экко попытался что-то возразить, но вместо слов изо рта сорвался смешок — и снова покатился смех, сбивая с ног. Паудер прикрыла рот рукой, из глаз текли слезы от веселья. Вай закатила глаза. Несколько секунд она отчаянно держалась, борясь с улыбкой… но в конце концов губы дрогнули, и она выдохнула: — Ну вы, конечно, молодцы. Устроили тут целый… сахарный апокалипсис Паудер всхлипнула от смеха и упала на пол, раскинув липкие руки. Экко рухнул рядом, тяжело дыша. Вай, вздыхая, подошла ближе и добавила: — Ладно. Только чтоб через пять минут все это было убрано. И чтоб я не поскользнулась на сиропе. И, скрывая ухмылку, вышла. Дверь закрылась. А в комнате снова остались только они двое, с животами, сводимыми от смеха, и липкими пальцами, тянущимися к остатку карамели. *** Джинкс растянулась на металлической лопасти, торчащей над черной пустотой шахты. Огоньки-неоны отдаленно подсвечивали грань, свет то вспыхивал, то угасал, как колеблющийся пульс, и в промежутках его поглощала кромешная тьма. Под босыми ступнями слышался гул бездны, глухое, монотонное дыхание глубин. Каждый раз, когда тело подрагивало от судорог, казалось, что из пропасти доносился тихий шепот, приглашая скользнуть вниз и избавиться от мук. Три дня без сна, пищи и воды превратили ее в хрупкий, иссушенный мешок нервов. Каждый вдох был рывком, каждый выдох — стоном. Ребра побаливали, где перелом еще не сросся. Грудная клетка будто держалась на тугой проволоке, готовой в любой момент лопнуть. Тяжелые мысли медленным вязким потоком протекали в сознании. То грохот ее самодельных гранат, то тяжелый, разочарованный взгляд Силко, то испуг Экко, когда она осмелилась его обнять, чтобы незаметно стащить то, что ее по праву. Эти видения вспыхивали и тут же захлебывались серой пеленой небытия. Сознание дребезжало где-то на грани яви и сна. Только вот сна не было, лишь липкий душный морок, где клочья воспоминаний склеивались с обрывками случайных фраз. — Полежи еще, пореви. Доиграй в жертву. Голос сорвался на смешок, глухой и пустой. Плечи дрогнули, будто от плача, хотя уже долгое время Джинкс чувствовала на лице лишь неприятно стягивающие следы от пересохших слез. Ее трясло, мелко, как от холода, только это был не холод. Это было переутомление, паника, отвращение к себе, закрученные в один плотный ком под ребрами. — Хватит, — снова сказала она себе. — Пора вставать. Пора снова работать. Не жди, что станет легче, просто делай. Джинкс подтянула одно колено, и все тело скрутило болью. В висках зашумело, темнеющие точки выплеснулись на границу зрения. Она снова легла, стиснув зубы, чтобы не застонать. — Слабачка Джинкс могла поклясться, что не произносила ничего вслух. Тогда откуда доносился этот мерзкий голос? — Ты же Джинкс. Хаос на ножках. — Голос издевался. — Силко ждет. Оружие не соберется само. Еще пять минут, и клеймо никчемности отпечатается навечно. Она зажмурилась, прикусила внутреннюю сторону щеки до крови, чтобы удержаться здесь и сейчас. Металлический вкус растекся по языку, вызывая очередной приступ тошноты. — Еще чуть-чуть, и ты растворишься. Перельешься через край, прямо в эту милую дырку внизу. Все, финал. Лишние хлопоты отпадут, Силко больше не будет ждать. Больше никто в тебе не разочаруется, — голос вдруг перешел на крик, — ВСТАВАЙ И ДЕЛАЙ. Ее словно прошибло током. Она сгребла себя в кучу и попыталась подняться, игнорируя еще одну волну головокружения. Взгляд с трудом сфокусировался на рабочем месте. Она добралась до стола, навалилась на него всем телом, чтобы снова не рухнуть. В холодном свете хекс-самоцвета мир дышал неравномерно. Джинкс не знала, сколько еще сможет себя терзать, но она не вернется к Силко, пока не станет тем, кем он хотел ее видеть. Гением. Безумием. Той, кто может создать оружие, пугающее своей силой. Перед глазами бардак. Стопки смятых, исписанных листов, чертежи, схемы, расчеты и пометки. Какие-то записи были еще аккуратными, какие-то истертые и многократно перечеркнутые. Джинкс застыла на миг, глядя на них с отвращением. Глаз дернулся. Она медленно провела рукой по верхнему слою, ища за что зацепиться взглядом. Хоть что-то, что может ей сейчас помочь. Направить. — Врут, — пробормотала она, — все врут. Она схватила ближайший лист, один из немногих, что она не размалевала и не затерла до дыр поверх важных записей, и резко смяла. А за ним другой, и еще один. — Вы думаете, я вас не помню? Все, что нужно — у меня вот тут… — она ткнула себя в висок. — Не вы мне помогаете. Вы только путаете. Подсовываете ложь. Одним движением она смела со стола весь ворох бумаг. Они разлетелись нелепым конфетти. Какие-то остались на полу, рискуя быть затоптанными, какие-то безвозвратно исчезли в глубине пропасти. Все важное и так было внутри. В голове, в голосах. Только они не врали. Только они знали, что на самом деле нужно сделать. Джинкс тяжело опустилась на табурет, и воздух вырвался из ее легких с сиплым свистом. Ее взгляд, мутный и злой, медленно скользнул по поверхности стола, и наконец остановился на нем. На ее чудовище. На том, ради чего она истязала себя три дня подряд, не давая телу ни сна, ни еды, ни передышки. Оружие, собранное из металлолома, проводов, шестеренок и боли. Оно было уродливым, перекошенным, походило на шрам, крик, на уродливую тень страха. Да, некрасивое, зато ее. И оно почти готово. Осталось только одно — доработать систему подачи охлаждающей жидкости. Без нее корпус не выдержит нагрузки от резонанса кристалла. Джинкс, будто заводной механизм, снова запустила себя в прокрученную до искр петлю работы, не давая телу возможности остановиться, а разуму выплыть из липкого безумного сна. Джинкс подняла трубку подачи, пыталась вставить ее в крепление, но та не шла. — Давай же, — прошептала она себе сквозь зубы. Зрение пульсировало. Резкость то появлялась на мгновение, то снова уплывала в мутную, бессмысленную кашу. Она тряхнула головой, пытаясь отогнать туман, и снова склонилась над оружием. Контуры деталей сливались воедино, дрожали и дышали, будто живые. Пальцы хватались за детали неуклюже, неточно. Руки едва слушались, словно принадлежали не ей, а кому-то другому, беспомощному и слабому, кем она отчаянно не хотела быть. Один инструмент выпал, звякнув об пол, и она даже не попыталась его поднять. Знала, что, если нагнется, уже не встанет. — Соберись. Но мысли уже скользнули по своей собственной дорожке, бесконтрольно и болезненно, снова и снова возвращая ее туда — к нему. Она зажмурилась, сцепила зубы и, шатаясь, снова сфокусировала взгляд на корпусе оружия. Тонкая струйка пота стекала по виску, падала каплями на металл и трубки, но Джинкс ее уже не замечала. Почему именно сейчас эти мысли стали настолько навязчивыми? Почему они лезут в голову именно в тот момент, когда ей нужно больше всего сконцентрироваться? — Он знал, кого спасал. Он прекрасно знал! — убеждала она саму себя — Я не врала ему, никогда не обещала стать другой. Он сам виноват, если поверил, что я могу быть кем-то еще. Слова отчего-то звучали совсем не убедительно, а так горько и так лживо. Но она все равно пыталась цепляться за них, как утопающий за соломинку. Ведь признать обратное то же, что признать себя тем монстром, которым ее все считают. Она почувствовала, как что-то горячее и соленое выступает на ресницах, размазывая перед глазами и без того нечеткий мир. — Нет! — всхлипнула она зло, торопливо вытирая глаза ладонью. — Не смей. Не сейчас. Но было поздно. Перед ее внутренним взглядом всплыло лицо Экко. Что отразилось на нем, когда обман был раскрыт? Гнев? Боль? Или только тихое разочарование. Джинкс зажмурилась, пытаясь прогнать эту картинку, но Экко не уходил. Он остался стоять, молча глядя на нее, как напоминание о ее исключительном таланте ранить всех, кто ей небезразличен. — Он знал, что ты хаос… Но все равно поверил — призрачный голос за ее спиной звучал тихо, вкрадчиво, словно кто-то шептал ей прямо в ухо, склоняясь так близко, что волосы вставали дыбом — Заткнись! — Джинкс впервые за все это время осмелилась ответить. — Он сам виноват! Она зажмурилась, с силой сдавила пальцами виски, пытаясь вытравить голос из головы, но он только усмехнулся в ответ: — Тогда почему вину чувствуешь только ты? — Замолчи, замолчи, замолчи… — прошептала она, хватая со стола отвертку и торопливо пытаясь затянуть винтик в корпусе. Инструмент выскальзывал, руки не слушались, но Джинкс упрямо продолжала движение, повторяя его снова и снова. — Просто заткнись! — Нет. Ведь это правда. Ты не просто предательница, Джинкс, ты еще и трусиха. Тебе легче доломать, снести все до основания, чем признать свои слабости. — Голос становился все громче, настойчивее, словно кто-то поворачивал в ее голове ручку громкости. — Зачем оружие, Джинкс? Чтобы Силко снова притворился, что ты важна? Чтобы он не смотрел на тебя как на проблему, а увидел хоть что-то стоящее? Но ты ведь уже давно знаешь, что в тебе нет ничего. Ты — черная дыра, в которой тонут все, кто к тебе приближается. Джинкс сжала отвертку, так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя красные полукружья. Пульс бился в ушах, в висках, в глазах. Ее зрение расплылось, и слезы потекли по щекам, смешиваясь с потом и грязью. — Я делаю все это для него! — резко выдохнула она. — Тогда почему ты позволяешь себе ошибки? — издевательски протянул голос, чуть ли не ласково, с мрачной заботой. Она распахнула глаза, переводя взгляд на оружие, и впервые заметила одну деталь. Тонкая трубка подачи охлаждающей жидкости покрылась крошечными капельками конденсата. Так не должно быть. Джинкс схватила ее и попыталась силой закрепить ее плотнее. Что-то неприятно щелкнуло под пальцами, и трубка плотно встала на место. Вроде бы. Теперь система должна быть герметичной, но уже не было уверенности ни в чем. — Потому что у меня НЕТ ВРЕМЕНИ ДЕЛАТЬ ЭТО ПРАВИЛЬНО! — голос сорвался в крик - Я должна закончить! Пока они… пока никто… На мгновение казалось, что голос исчез, оставив ее наедине с прерывистым дыханием и звоном в ушах. Но тишина была недолгой. — Иначе все увидят, кто ты есть на самом деле. — голос снова прошептал прямо в ее голове. Джинкс схватилась руками за виски, качая головой из стороны в сторону, пытаясь вытряхнуть из головы этот мерзкий, невыносимый голос. Ее взгляд упал на хекстек-кристалл. Он мерцал, пульсируя ровным, почти успокаивающим светом. Оставался всего лишь один шаг. Один единственный шаг. — Обернись. Посмотри на меня. И я скажу, кто-ты. Эти слова прозвучали слишком отчетливо. Так ясно, что Джинкс невольно дернулась всем телом и резко, словно против своей воли, повернулась назад. Там стояла Паудер. Маленькая девочка с небрежными голубыми прядками, что так неуклюже прикрывали глаза, которые когда-то смотрели на мир чисто и невинно. Но уже в следующую секунду взгляд изменился. Из глубины детских зрачков показалось нечто неуловимое и жуткое. Будто внутри этого милого образа кто-то дергал за ниточки, искажал и ломал его. Детское лицо искажалось, как отражение в водной глади. Черты лица теряли форму, размазывались, перетекали одно в другое. От этого вида желудок скрутило болезненным узлом, и Джинкс пришлось резко отвернуться, чтобы не рухнуть от внезапной волны тошноты и паники. Она опустила голову, зажмурилась, стараясь собрать себя обратно воедино хотя бы на мгновение. Остался последний, решающий рывок, а потом можно делать что угодно: закатить истерику с криками и слезами, упасть в обморок, разрушить все вокруг. Но позже. Призрачная девочка не спешила исчезать. Она оставалась где-то позади, или нависала над плечом, любопытно разглядывая оружие, или пряталась в темных углах сознания. Ощущался лишь ее тяжелый сверлящий взгляд. Джинкс с трудом заставила себя взглянуть на кристалл. Осталось вставить его в специальный отсек корпуса. Последний штрих, шанс доказать самой себе, что мучения были не напрасны. Холод камня приятно обжигал пальцы, на секунду отвлекая от этого кошмара. Она осторожно поместила его в лунку. Энергия напитала оружие, голубой кровью расползаясь по железным сосудам. Металл задрожал в руках, пробуждаясь к жизни. Но долгожданного восторга почему-то не было. Джинкс уставилась на пульсирующие линии света, не веря, что работа действительно окончена. И именно в эту секунду голос врезался в сознание с новой силой. Он больше не кричал, не насмехался, а звучал холодно, но пронзительно, словно прямо в мозг вонзили накаленное докрасна лезвие и трижды провернули. — Ты не чудовище, Джинкс. Чудовища не призирают себя, за то, кто они есть. Каждое слово отозвалось эхом, будто отражаясь от купола теплицы. Казалось, даже слышался гул стекол в металлическом каркасе. Все, что копилось днями — голод, недосып, изнурение, страх — все разом хлынуло наружу. По ее маленькому мирку вдруг ударили кувалдой, дробя на мелкие осколки все, что она так долго пыталась удержать внутри. Взгляд заметался по комнате и остановился на искаженной детской фигуре. Паудер уже не пыталась прятаться, лишь стояла напротив с размытым, жутким лицом, с глазами, провалившимися в пустоту, и с ухмылкой, которая становилась все шире и шире. Джинкс схватила оружие, резко развернувшись к этому чудовищному образу, который смеялся ей прямо в лицо. Реальность и галлюцинации переплелись, растворяясь друг в друге и сливаясь в гадкую какофонию, которая лишала смысла все за пределами этого момента. Дуло направлено прямо на этот опостылевший образ. Голос сорвался в крик, дикий, отчаянный, пытаясь перекричать этот кошмар в своей голове. И в ту же секунду она нажала на курок. Вместо грохочущего выстрела раздался лишь глухой щелчок. Ее творение содрогнулось в руках, зашипело, выпуская всполох голубых искр. Россыпь молний прошлась по всему корпусу перекинулось на руки, осыпая все вокруг фонтаном искр. От внезапной боли пальцы вмиг разжались, и оружие выскользнуло из ладоней. Время замерло. Одна секунда, другая. Тяжелый металлический механизм, на лету извергающий неконтролируемый поток энергии, коснулся пола. Ослепляющая вспышка света поглотила все вокруг, а затем… Воздух наполнился приятным запахом жженой карамели. Мир вдруг стал таким мягким и невесомым, как сладкая вата. Вместо боли и удушья Джинкс окружило что-то невесомое, приятное и такое знакомое, похожее на ее далекие детские мечты. Пальцы коснулись воздушных сахарных нитей, которые тут же таяли от тепла кожи, оставляя липкие следы и ощущение абсолютной беззаботности. Миллионы золотых искр танцевали в воздухе, сплетаясь и кружась в вихре. Так красиво. Так легко. Джинкс могла поклясться, что уловила рядом чей-то детский смех. Ей и самой хотелось рассмеяться, звонко и счастливо, не чувствуя ничего, кроме легкости и свободы. Все остальное, вся боль, страх и отчаяние, остались где-то далеко, за пределами этого безопасного мгновения. Остается только протянуть руки вверх, навстречу сладкому потоку. И закрыть глаза.