"Пока ненависть не закончится на простынях"

В просторной гостиной Хёнджина музыка гремела так, что стаканы дрожали на столе, но танцпол принадлежал всем, кроме двоих. Хван Хёнджин стоял у окна, скрестив руки на груди, в чёрной рубашке с расстёгнутым воротом. Свет от люстры падал на его скулы, на тонкую цепочку на шее, на пальцы, сжимавшие бокал с виски. Он не танцевал. Никогда не танцевал на своих вечеринках. Просто смотрел, будто всё это происходило где-то за стеклом. Напротив, у барной стойки, стояла Чхве Рин. Чёрное платье до середины бедра, тонкие бретели, спина почти полностью открыта. Волосы — прямые, тяжёлые, цвета воронова крыла, падали ей на поясницу. Она тоже не танцевала. Только медленно крутила в пальцах ножку бокала с красным вином и смотрела куда-то в пустоту. Они были похожи. Слишком похожи. Та же выверенная неподвижность. Та же грация в том, как держат голову. Те же холодные, почти презрительные взгляды, которыми окидывали толпу. И, возможно, именно поэтому терпеть друг друга не могли. Их общая подруга, Ли Соён, уже пьяно кричала где-то в центре комнаты: «Рин-ааа, иди сюдааа!» Рин лишь едва заметно качнула головой. Хёнджин на другом конце зала даже не повернулся. Они оба знали. Если начнут двигаться, это будет выглядеть так, будто танцуют друг для друга. А этого допустить нельзя. В итоге гости начали расходиться по комнатам, музыка стала тише. Рин поставила пустой бокал и пошла на кухню — за водой, за воздухом, за чем угодно, лишь бы не оставаться в этом душном «между». Кухня была чёрной. Чёрный мрамор, чёрные фасады, только подсветка под верхними шкафами — тёплая, янтарная. Хёнджин стоял спиной к двери, наливал себе ещё виски. Лёд звякнул о стекло. Рин остановилась в дверях. — Закрыто, — сказал он, не оборачиваясь. Голос низкий, спокойный, будто он знал, что это именно она. — Я просто воды возьму. Он чуть повернул голову — профиль, острый и идеальный. — Кран слева. Или боишься запачкать платье? Рин прошла мимо, нарочно задев его плечом. Открыла холодильник, достала бутылку воды. Хёнджин наблюдал, как она отвинчивает крышку, как запрокидывает голову, делая глоток. Капля скатилась по её шее и исчезла в вырезе платья. — Твой парень знает, что ты до сих пор здесь? — спросил он. — А твой здравый смысл знает, что тебе не обязательно со мной разговаривать? Он усмехнулся уголком губ. — Ты всегда так отвечаешь, когда не знаешь, что сказать. Рин поставила бутылку на столешницу. Повернулась к нему. — А ты всегда так лезешь, когда тебя никто не просит? Они стояли в полуметре друг от друга. Так близко, что она видела тёмные точки в его глазах. Так близко, что он видел, как её грудь чуть быстрее поднимается под тонкой тканью. — Уйди с дороги, Хван Хёнджин. — Сделай шаг, Чхве Рин. Ни один не сдвинулся. Тишина была такой густой, что слышно было, как где-то в гостиной упала пустая бутылка. Он первым нарушил дистанцию. Всего на сантиметр. Но этого хватило: она почувствовала тепло его тела, запах виски и сандала. — Ты же меня ненавидишь, — сказал он почти шёпотом. — Взаимно. — Тогда почему ты до сих пор здесь? Рин подняла на него глаза. Тёмные, блестящие, опасные. — А ты почему до сих пор не выгнал? Он не ответил. Просто медленно протянул руку и провёл кончиками пальцев по её запястью — туда, где билась вена. Лёгкое, едва ощутимое касание. Но оба замерли. И в этот момент они оба поняли. Обратного пути уже нет. Минута тишины растянулась, будто время кто-то поставил на паузу. Хёнджин смотрел ей в глаза, не моргая. Потом взгляд медленно скользнул ниже: на её губы, чуть приоткрытые, на тонкую линию ключицы, на грудь, которая вздымается чуть быстрее обычного. Дальше. На ноги. Чёрные босоножки на тонком ремешке, каблук — ровно десять сантиметров. Даже с ними она едва доходила ему до подбородка. Без них будет совсем маленькая. Он сделал полшага вперёд. Теперь между ними осталось только дыхание. Рин почувствовала, как его ладонь легла ей на талию — не сжал, просто положил, будто проверял, можно ли. Тёплая. Тяжёлая. Он наклонился. Медленно. Губы почти коснулись её. Она резко отвернула голову в сторону. Волосы хлестнули его по щеке. — Если Джунхо узнает… нам конец, — выдохнула она, голос дрожал, но не от страха, а от чего-то другого. Хёнджин замер. Потом тихо рассмеялся — низко, в самое горло. — Пусть узнает, — сказал он и пальцами взял её за подбородок, мягко, но настойчиво повернул лицо обратно. — Смотри на меня. Она посмотрела. И в этот момент он поцеловал её. Не резко. Не голодно. Медленно, будто пробовал на вкус что-то, что давно хотел, но не позволял себе. Сначала коснулся только нижней губы — лёгко, едва ощутимо. Потом верхней. Потом прикусил, совсем нежно, и провёл языком по внутренней стороне её губы — словно рисовал линию, которую нельзя переступить, но уже переступил. Рин выдохнула ему в рот — коротко, прерывисто. Руки сами поднялись, вцепились в его рубашку на груди. Он углубил поцелуй. Язык скользнул глубже, нашёл её, переплёлся. Вкус виски, лёд, что-то тёмное и горькое. Его вторая рука легла ей на затылок, длинные пальцы запутались в тяжёлых волосах, чуть потянули вниз — и она выгнулась, открываясь ему полностью. Поцелуй был не спешным, но безжалостным. Он брал всё, что она не хотела отдавать, и она отдавала. Губы, язык, дыхание. Когда он отстранился на миллиметр, чтобы вдохнуть, её губы тянулись за ним сами. — Хёнджин… — прошептала она, и имя прозвучало как проклятие. Он снова поцеловал — жёстче, прижал её спиной к холодной столешнице, ладонью провёл по бедру вверх, под платье. Кожа к коже. — Скажи «стоп», — тихо сказал он ей в губы, — и я остановлюсь. Она молчала. Только сильнее вцепилась в его волосы. И тогда он понял. Стоп-слова сегодня не будет. Поцелуй не заканчивался. Он только менял ритм: то медленный, как будто Хёнджин смаковал каждую миллисекунду, то резкий, будто напоминал, кто здесь решает. Его правая рука скользнула вниз по её бедру, нашла подол платья, задрала ткань выше. Пальцы обхватили её бедро сзади, крепко, почти до синяков, и он рывком прижал её к себе так, что она почувствовала, насколько он уже готов. Рин ахнула ему в рот. Он проглотил этот звук и, не отрываясь от губ, левой рукой поднял её правое колено, прижал к своему бедру. Теперь она стояла на одной ноге, полностью открытая, полностью в его власти. Пальцы правой руки спустились ниже, к тонкому ремешку босоножки. Он не смотрел вниз, глаза в глаза, тёмные, бездонные. Раз — ремешок расстёгнут. Два — вторая пряжка. Туфли упали на чёрный мрамор с глухим стуком, один за другим. Мир опустился на десять сантиметров. Теперь она была совсем маленькая. Голова едва доходила ему до шеи. Рин инстинктивно попыталась отстраниться, ладони упёрлись ему в грудь, но он не пустил. — Куда? — тихо, почти смеясь, промурлыкал он ей в губы и сильнее прижал её колено к своему бедру. Ткань его брюк тёрлась о её кожу, горячая, грубая. — Хёнджин… — её голос сорвался. — Тише, — он снова поцеловал, глубоко, до дрожи, до вкуса крови, потому что она прикусила себе губу. Левая рука скользнула ей на талию, обхватила, подняла, будто она ничего не весит, и посадил на холодную столешницу. Теперь она сидела, ноги раздвинуты, он между ними. Разница в росте стала неприличной. Его ладони легли ей на бёдра, раздвинули ещё сильнее, большие пальцы рисовали круги по внутренней стороне, всё выше, выше. — Посмотри на меня, — приказал он. Она подняла глаза. В них было всё: злость, страх, желание, которое она ненавидела больше всего на свете. — Хорошая девочка, — прошептал он и наклонился к её шее. Губы коснулись кожи под ухом, тёплые, влажные. Зубы слегка прикусили мочку. Язык провёл по вене, вниз, к ключице. Рин выгнулась, пальцы вцепились в его волосы, потянули. Он только глухо выдохнул ей в кожу и сильнее прижал её к себе, так что она почувствовала его твёрдость сквозь ткань. — Скажи, что хочешь остановиться, — прошептал он, губами скользя по её горлу. — Скажи сейчас. Она молчала. Только дыхание дрожало. И тогда он улыбнулся, прямо в её кожу, и зубами потянул вниз тонкую бретельку платья. Он поднял её на руки так легко, будто она весила не больше тени. Рин обхватила его шею, ноги всё ещё дрожали от того, что происходило на кухне. Хёнджин шёл по коридору, не включая свет. Знал каждый шаг своей квартиры наизусть. Дверь спальни он толкнул плечом, вошёл, и только тогда щёлкнул выключатель одной настольной лампы. Тёплый, почти красный свет упал на кровать — чёрное бельё, чёрные простыни, будто всё здесь было создано для того, чтобы поглощать свет и звуки. Он опустил её на край кровати, но не отошёл. Стоял между её колен, смотрел сверху вниз. Теперь, без каблуков, она казалась ещё меньше. Он провёл большим пальцем по её нижней губе — медленно, будто запоминал. — Последний шанс, Рин, — сказал он тихо. — Скажи «нет», и я уйду. Она подняла на него глаза. Тёмные, блестящие, полные той самой ненависти, которая уже давно стала другим чувством. — Я не скажу, — прошептала она. Он наклонился и поцеловал её снова — уже без той сдержанности, что была на кухне. Глубоко, жадно, до вкуса крови и виски. Руки скользнули ей на спину, нашли молнию платья, потянули вниз. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Ткань сползла с плеч, с груди, упала на талию. Он отстранился на секунду, чтобы посмотреть. Чёрный кружевной лиф. Тонкая талия, которую он мог обхватить двумя ладонями. Кожа — молочная в этом красном свете. — Чёрт, — выдохнул он, и голос сорвался. Рин потянула его за рубашку. Пальцы дрожали, но расстёгивала пуговицы быстро. Одна, вторая, третья… Ткань распахнулась. Она провела ладонями по его груди — медленно, будто проверяла, настоящий ли. Идеальные линии пресса, тёплая кожа, лёгкий блеск пота. Её ногти слегка царапнули вниз — от груди к самому низу живота. Хёнджин зашипел, схватил её за запястья, прижал к кровати над головой. Наклонился, прошёлся губами по её шее, по ключице, по краю кружева. Зубами потянул бретельку вниз, оголил грудь. Горячий рот сомкнулся на соске — язык, зубы, лёгкий укус. Рин выгнулась так сильно, что спина оторвалась от матраса. — Хёнджин… — имя вырвалось само. Он отпустил её руки, только чтобы перевернуть её и уложить на спину. Но Рин вдруг села, толкнула его в грудь — неожиданно сильно. Он упал на спину, удивлённо выдохнул. Она забралась сверху, коленями по обе стороны от его бёдер. Теперь она была сверху. Волосы упали на лицо тяжёлой волной. Она наклонилась, губами коснулась его шеи — медленно, влажно. Поцелуи были открытыми, горячими. Язык прошёлся по выступающей вене, от ключицы к уху. Она прикусила мочку, потянула. Потом спустилась ниже — к кадыку. Легла губами, почувствовала, как он дёрнулся под ней, как тяжело сглотнул. — Рин… — его голос был хриплым, почти сломленным. Она не ответила. Только провела языком по линии его челюсти, обратно к губам. Поцеловала — глубоко, медленно, будто хотела выпить его целиком. Руки легли ему на грудь, ногти царапали кожу. Она двигалась — едва заметно, сидя на нём, ерзала бёдрами, чувствуя, как он твёрдый под тонкой тканью брюк. Хёнджин схватил её за бёдра — сильно, до красных следов. Пальцы скользнули по внутренней стороне, до самого верха, остановились в миллиметре от кружева трусиков. Там было горячо и влажно. Он выдохнул сквозь зубы. — Ты меня убьёшь, — прошептал он. Рин улыбнулась — впервые за вечер. Улыбка была острой, опасной. — Это ты начал. Она снова наклонилась к его шее. Губы, язык, зубы. Оставляла влажные следы, маленькие засосы, которые завтра будут гореть. Её руки скользнули в его волосы — длинные пальцы запутались в чёрных прядях, потянули, заставляя запрокинуть голову. Она целовала его горло, чувствуя, как под губами бьётся пульс — быстро, почти панически. Хёнджин вдруг сел, не скидывая её. Теперь они лицом к лицу. Его руки легли ей на талию, обхватили, прижали ещё ближе. Она выгнулась — идеальная дуга спины, грудь к груди, бёдра к бёдрам. Опираясь ладонями о его колени позади, она прогнулась так сильно, что волосы коснулись простыни. Он смотрел на неё, как на чудо. На тонкую талию, на линию живота, на то, как кружево лифа почти сползло, обнажая всё. — Ты невыносимо красивая, — выдохнул он, и это прозвучало как обвинение. Рин выпрямилась, обхватила его лицо ладонями. Пальцы дрожали. — Заткнись, — прошептала она и поцеловала снова. Поцелуй был уже не медленным. Он был голодным, почти злым. Языки, зубы, дыхание — всё смешалось. Она ерзала на нём сильнее, чувствуя, как он напряжён до предела, как ткань между ними стала невыносимой преградой. Его руки скользили по её спине, по рёбрам, по бокам груди — везде, кроме того места, где она хотела больше всего. На них осталось только нижнее бельё. Чёрное кружево на ней. Чёрные боксеры на нём. Она сидела на нём, колени по обе стороны, и целовала его шею — медленно, влажно, оставляя следы. Ерзала. Ещё. Ещё. Он вдруг перехватил её за волосы, оттянул голову назад — не больно, но властно. Посмотрел прямо в глаза. — Если продолжишь так двигаться, — сказал он низко, — я не смогу остановиться. Рин наклонилась к самому его уху, губами коснулась мочки. — Я и не прошу останавливаться. Она почувствовала, как его пальцы сжались на её бёдрах до боли. И в этот момент они оба поняли, точка невозврата пройдена давно. Тишина в спальне стала густой, почти осязаемой. Только их дыхание, быстрое, рваное, и слабый свет лампы, который рисовал на коже золотистые полосы. Рин медленно сползла с его бёдер, встала на колени между его ног. Пальцы легли на ремень брюк: кожа, холодная пряжка. Она расстегнула её одним движением, будто делала это тысячу раз. Молния вниз, звук металла в тишине прозвучал неприлично громко. Хёнджин приподнял бёдра, помогая, и брюки вместе с боксерами оказались на полу у кровати. Теперь на нём ничего не было. На ней — только тонкие кружевные трусики и лиф, который давно сполз с одной груди. Рин подняла глаза. Он смотрел на неё сверху вниз, грудь тяжело поднималась, губы приоткрыты. Взгляд тёмный, почти чёрный. Она поднялась выше, села ему на бёдра снова, кожа к коже. Горячо. Твёрдо. Она обхватила его лицо обеими ладонями, большие пальцы провели по скулам, по нижней губе. Наклонилась и поцеловала один раз, медленно, глубоко, до дрожи в коленях. Отстранилась на сантиметр. — Ты сможешь вытерпеть? — прошептала она, голос хриплый, почти чужой. Хёнджин сглотнул. Кадык резко дёрнулся. — Я уже знаю, чего ты хочешь, — ответил он так же тихо. — Делай. Но помни, потом моя очередь. И я не буду таким добрым. Уголок её губ дрогнул в едва заметной улыбке. Она наклонилась снова и поцеловала его в шею, прямо над ключицей. Потом ниже. Губы, язык, зубы. Медленно спускалась по груди, оставляя влажные следы. Соски — лёгкий укус, язык кругами. Он выдохнул сквозь зубы, пальцы вцепились в простыню. Ниже. По линии пресса, по каждому кубику, будто считала их языком. Живот напрягся под её губами, мышцы дрожали. Она чувствовала, как он весь натянут, как струна. Рин снова поднялась, села ему на бёдра плотно, так, что он оказался между её ног, прижатый к её теплу. И начала двигаться. Не просто вперёд-назад. Спирально. Медленно, мучительно медленно, круговыми движениями бёдер, будто рисовала на нём бесконечную восьмёрку. Хёнджин откинул голову назад, глаза закрыл. Шея вытянулась, вены проступили резче. Губы приоткрыты, дыхание прерывистое, почти стон. — Рин… — имя вырвалось хрипом. Она не ответила. Только сильнее прижалась, усилила амплитуду. Её руки легли ему на грудь, ногти впились в кожу. Она двигалась всё медленнее, но глубже, чувствуя, как он под ней дрожит, как бёдра сами подались ей навстречу. Его руки легли ей на талию, пальцы до боли вцепились в кожу. Но он не направлял. Пока нет. Просто держался, будто боялся разлететься на куски. Рин наклонилась к его шее снова. Губы нашли пульсирующую вену, язык провёл по ней снизу вверх. Потом прикусила кожу под челюстью, потянула. Он выдохнул, почти простонал, низко, глухо. — Тише, — прошептала она ему в кожу, — гости ещё где-то там… — К чёрту гостей, — выдохнул он и наконец открыл глаза. Взгляд был совершенно безумный. Она улыбнулась, едва заметно, и снова начала двигаться. Спираль. Ещё медленнее. Ещё точнее. Её бёдра описывали идеальные круги, трусики промокли насквозь, ткань тёрлась о него, и он чувствовал каждое её движение, каждую дрожь. Его руки скользнули выше, под лиф, обхватили грудь. Большие пальцы нашли соски, сжали. Рин ахнула, на секунду замерла, но тут же продолжила, ещё жёстче. — Ты невыносимая, — прошептал он, голос дрожал. — Ты ещё не видел, какой я могу быть, — ответила она и наклонилась к его губам. Поцелуй был уже не нежным. Он был грязным, влажным, с зубами и языком. Она продолжала двигаться, не останавливаясь, спираль за спиралью, пока он не начал подрагивать под ней всем телом. Его рука скользнула ей в волосы, сжала в кулак, оттянула голову назад. Он прижался губами к её горлу, зубами прошёлся по коже, оставляя красные следы. — Хватит, — выдохнул он. — Моя очередь. Рин замерла. Посмотрела на него сверху вниз, дыхание сбившееся, губы распухшие, глаза чёрные. — Ты уверен, что готов? — спросила она почти насмешливо. Хёнджин вдруг сел, не выходя из-под неё, обхватил её талию и одним движением перевернул на спину. Теперь он был сверху. Её волосы разметались по чёрной простыне, как чернила по бумаге. — Я больше чем готов, — сказал он, голос низкий, опасный. — Теперь ты будешь стонать моё имя. И я не остановлюсь, пока ты не попросишь по-хорошему. Он наклонился и поцеловал её так, что у неё перехватило дыхание. Он нависал над ней, тенью, огромной и тёплой. Лампа отбрасывала на его лицо красноватый отсвет, делая скулы ещё острее, глаза почти чёрными. Рин лежала под ним, грудь вздымалась часто, губы распухшие, кожа горела от его поцелуев. Он не спешил. Сначала он просто смотрел. Долго. Так долго, что ей стало не по себе. В его взгляде было всё сразу: та самая сдержанность, которой они оба гордились, и грациозность хищника, который точно знает, что добыча никуда не денется, и элегантность, от которой перехватывало дыхание, и страсть, которую он больше не прятал, и какая-то странная, почти болезненная нежность. Он не говорил ни слова. Наклонился и поцеловал её снова, но теперь грубее, чем она когда-либо позволяла себе с ним. Губы жёстко прижались, язык вошёл глубоко, без спроса. Зубы поймали нижнюю губу, потянули, до лёгкой боли. Рин выдохнула ему в рот, и он проглотил этот звук. От губ к шее. Горячо. Влажно. Зубы впились в кожу под ухом, сильно, оставляя тёмно-алый след. Потом ниже, к ключице, ещё один засос, почти до крови. Он будто метил её. Каждый укус был точным, выверенным, но диким одновременно. Его руки нашли её ноги. Пальцы обхватили лодыжки, раздвинули, подняли. Медленно, плавно перекинул обе её ноги себе на плечи. Рин ахнула, спина выгнулась дугой. Теперь она была полностью открыта ему, уязвима, как никогда. Он не спешил туда. Сначала поцеловал внутреннюю сторону левой лодыжки, почти благоговейно. Потом икры. Под коленом, язык провёл по нежной складке кожи. Бедро. Медленно, будто поклонялся. Зубы слегка прикусили кожу у самого верха, оставляя ещё один след. Её ноги дрожали на его плечах. Он поднялся выше, не отпуская их, держал крепко, но не грубо. Лицо оказалось над её лицом. Глаза в глаза. Тишина. В его взгляде было всё. И ничего. Он не улыбался. Не хмурился. Просто смотрел, как будто впервые видел её настоящую, без масок, без ненависти, без слов. Потом он отпустил одну её ногу, медленно опустил на кровать. Вторая осталась на его плече. Ладонь легла ей на живот, тёплая, тяжёлая. Он провёл ею вверх, между грудей, к шее, к подбородку. Так нежно, как будто боялся, что она рассыплется от одного прикосновения. Пальцы дрожали, едва заметно. Он наклонился и поцеловал её снова. Не как раньше. Не грубо. Не голодно. Тихо. Очень странно. Очень медленно. Губы коснулись её губ, как будто это был первый раз в жизни. Мягко. Почти невесомо. Потом ещё раз. И ещё. Как будто он пробовал её на вкус заново. Как будто боялся спугнуть. Его второй рукой скользнул вниз по её боку, по изгибу талии, по бедру, к колену, которое всё ещё лежало на его плече. Провёл ладонью по внутренней стороне бедра, вверх, остановился в миллиметре от кружева. Не перешёл черту. Просто держал тепло ладони там, где она уже горела. Рин выдохнула дрожаще, пальцы вцепились в его волосы. Он отстранился на сантиметр. Глаза в глаза. Ни слова.