"Пока ненависть не закончится на простынях" 2

Он рухнул на спину, тяжело, будто внутри всё выгорело дотла. Матрас прогнулся, простыня сбилась в комок у ног. Они лежали рядом, но не касались друг друга, только жар от кожи ещё дрожал в сантиметрах между ними. Его правая рука, лениво, кончиками пальцев, лежала на её запястье — еле-еле, будто боялся, что если сожмёт сильнее, она исчезнет. Тишина. Густая, как дым. Только их дыхание — сначала рваное, потом всё медленнее, медленнее. Прошло минут десять. Может, пятнадцать. За окном уже начало светлеть. Серый предрассветный свет просачивался сквозь плотные шторы. Рин первой пошевелилась. Медленно села, откинула спутанные волосы с лица, потянулась к краю кровати. Ноги всё ещё дрожали, колени не слушались. Она хотела встать. Нужно было встать. Хёнджин среагировал мгновенно. Пальцы сомкнулись на её запястье — не больно, но твёрдо. — Куда? — голос хриплый, почти без интонации. Она не обернулась сразу. Смотрела в пол. На его рубашку, на своё платье, на босоножки, которые так и валялись где-то в коридоре. — Мне пора, — тихо сказала она. — Это была плохая... Он быстро, но мягко перебил ее, закончил за неё, спокойно, будто просто констатировал факт. — Но приятная ошибка. Рин наконец повернула голову. Посмотрела на него через плечо. В глазах — всё сразу: стыд, злость на себя, усталость, и что-то ещё, чего она не хотела называть. Хёнджин приподнялся на локте. Волосы упали на лицо, глаза блестели в полумраке — тёмные, усталые, но невероятно живые. — До утра, — сказал он. Не спросил. Уточнил. — Хотя бы до утра. И потянул её за руку — медленно, уверенно, будто имел на это полное право. Рин поддалась, села обратно на край кровати, колени поджала к груди. Он встал. Голый, без тени стеснения. Прошёл к тумбочке, достал пачку влажных салфеток. Вернулся, сел рядом. Нагнулся к ней. Левая рука легла ей на горло — не сжала, просто обхватила, большим пальцем провёл по ключице, по пульсирующей вене. Губы нашли её плечо — поцеловали, тёпло, влажно. Потом шею, под ухом. Просто держал контакт. Дышал ей в кожу. Не отпускал ни на секунду. Правой рукой достал салфетку, тёплую от его ладони. Медленно провёл по её животу — аккуратно, почти нежно, стирая следы себя. Потом ниже, между ног. Она вздрогнула, но не отстранилась. Он всё так же целовал её в висок, в висок, в висок — коротко, будто ставил печати. Потом вытер себя. Бросил салфетки на пол. Потом уберёт. Лёг обратно на спину. Откинул одеяло с её стороны — чёрное, тяжёлое, тёплое. Открыл. Не сказал ни слова. Просто смотрел. Рин помедлила. Посмотрела на дверь. Потом на него. Она легла спиной к нему. Не потому что хотела дистанции, а просто тело само выбрало самое удобное положение после всего, что они вытворяли. Хёнджин молча накрыл их обоих одеялом до подбородка, потом вдруг резко, одним точным движением притянул её к себе. Жёстко, быстро, приятно. Её спина вжалась в его грудь, его рука легла ей на живот, ладонь широко, собственнически. Ноги переплелись сами собой. Он уткнулся носом ей в затылок, вдохнул запах её волос и замер. Так и уснули. Сначала она — от усталости, от тепла, от того, что впервые за долгое время не нужно было держать спину прямо и улыбаться в пустоту. Потом он — когда почувствовал, что её дыхание стало ровным и глубоким. Утро пришло слишком быстро. Свет резал глаза даже сквозь плотные шторы. Телефон завибрировал на тумбочке — настойчиво, будто знал, что делает. Рин открыла глаза, медленно, с трудом. Тело болело в самых неожиданных местах. Она потянулась к телефону, не отрываясь от тёплого кокона его руки. Экран: «Джунхо». 22 пропущенных. Сейчас 9:17 утра. Она села, одеяло сползло до талии. Хёнджин спал на спине, одна рука всё ещё лежала на её бедре, будто даже во сне не отпускал. Грудь поднималась ровно, губы чуть приоткрыты, волосы разметались по подушке. Он выглядел… беззащитным. И это было так не в его стиле, что ей стало больно смотреть. Она приняла вызов. — Рин, ты где? — голос Джунхо был спокойным, но под этим спокойствием всегда пряталась сталь. — Я с утра у твоей квартиры. Ты не ночевала дома. Она молчала. Секунд пять. Десять. — Я всё понимаю, — продолжил он, — вечеринка, подруги… Но ты могла хотя бы ответить. Рин посмотрела в окно. Серое сеульское утро. Дождь собирался. — Джунхо, — сказала она тихо, но твёрдо. — Мы расстаёмся. Тишина на том конце была такой, что она услышала, как капля дождя ударила по стеклу. — Что? — наконец выдохнул он. — Всё. Я больше не могу. Прости. Она сбросила вызов. Телефон упал на ковёр. Выдохнула. Долго, дрожа. И в ту же секунду рука Хёнджина обвила её талию — крепко, уверенно — и притянула обратно к себе. Он не спал. Ни секунды. Она упала ему в грудь, уткнулась лбом в ключицу. — Ты всё слышал, — прошептала она. — Угу, — тихо ответил он, голос ещё хриплый ото сна. Губы коснулись её макушки. — Молодец. Они лежали так ещё два часа. Не спешили. Он — потому что знал: она теперь свободна. Она — потому что стыдно было смотреть ему в глаза после всего, что они натворили ночью, и после того, как она только что разорвала отношения по телефону, лёжа в его постели. Он гладил её по спине, медленно, лениво. Пальцы скользили по позвоночнику, считали позвонки. Иногда целовал в висок, в висок, в висок — будто ставил печати. — Я приготовлю кофе, — наконец сказала она, пытаясь встать. Он не пустил. — Ещё пять минут. Пять минут растянулись в пятьдесят. Потом она всё-таки поднялась. Собрала свою одежду по квартире: трусики в спальне, платье в коридоре, одну босоножку нашла под кухонным столом — вторую он сам принёс и молча поставил рядом. Умылась, привела себя в порядок насколько это было возможно. Волосы собрала в низкий хвост. Губы всё ещё были распухшие. На шее — тёмные следы. Она натянула его чёрную рубашку поверх платья, потому что своё выглядело слишком помятым. Он стоял в дверях ванной, скрестив руки на груди, в одних боксерах, и смотрел. — Тебе идёт, — сказал он про рубашку. Она не ответила. Через два часа она уже стояла у входной двери. Сумочка на плече, телефон в руке, пальцы всё ещё дрожали. Хёнджин подошёл сзади. Медленно, без спешки. Одна рука легла ей на талию, вторая — на щеку, заставил повернуться к нему. — Я не спал, — сказал он тихо, глядя прямо в глаза. — Всё слышал. Всё видел. Она отвела взгляд. Он продолжил, голос низкий, ровный, без давления: — Если захочешь — приходи. В любое время. Днём, ночью, в три часа утра. Или позови меня. Я приеду. Только если ты захочешь. Никаких обязательств. Никаких «мы теперь вместе». Просто… если захочешь. Рин молчала. Смотрела в пол. Он наклонился, поцеловал её в висок — долго, тёпло, почти невесомо. Потом отпустил. Она открыла дверь, вышла в подъезд, спустилась на лифте. Дождь уже лил стеной. В квартире она первым делом открыла все окна. Поставила чайник. Села на кухонный стол, в той же его чёрной рубашке, и смотрела, как капли стекают по стеклу. Телефон лежал рядом. Экран тёмный. Она не знала, напишет ли ему сегодня. Или завтра. Или через неделю. Но знала точно: она напишет. Потому что теперь, когда всё кончено с Джунхо, когда она свободна, когда у неё есть выбор, она всё равно будет думать только об одном человеке. О том, кто утром прижал её к себе так, будто она всегда была его. И отпустил так, будто готов ждать вечно. Она закрыла глаза. Вдохнула запах его рубашки на своих плечах. И впервые за долгое время улыбнулась — тихо, себе.

Конец.