- 2 -

***

      Ссора соседей набирает обороты.       Про себя Нина ругает молодую семью на чём свет стоит, но глупо ждать, что Вселенная будет к ней благосклонна, ведь через несколько минут начинает орать ещё и младенец. Подняв раздражённый взгляд к потолку, журналистка в отчаянии восклицает: «Это когда-нибудь закончится, а?!» Ответом служит грохот — соседи начали крушить квартиру.       Сталь прикрывает глаза и размеренно дышит, напоминая, что всё происходит по одному сценарию и скоро закончится: минут через двадцать примчится мама Полины, за ней — мать Виктора, и в два голоса они будут спасать семью, ступившую на скользкую дорожку кризиса, связанного с рождением ребёнка. А Нина сейчас может лишь прибавить громкость телевизора, с экрана которого Влад Листьев, Политковский и Любимов рассуждают о новом времени, наступившем после распада Союза.       Что стучат уже не соседи, а в дверь её квартиры, девушка понимает не сразу.       Плотнее запахивая вязаный кардиган, она выходит из зала и, дёрнув шнурок настенной лампы, зажигает в узком коридоре свет. Гость между тем теряет терпение — стук звучит громче, но это по-прежнему условные два коротких удара, после которых — с небольшой паузой — следует ещё один. Узнав шифр, Нина торопливо отпирает замок, правда, улыбка медленно сходит с её лица, когда видит, кого принесла нелёгкая.       — Вряд ли ты мне так рада, — комментирует Иван. — Братца ждала?       — Не твоё дело, — отзывается девушка. — Про стук он рассказал?       — Мы с детства им пользуемся, вот и решил проверить, проболтался Антон тебе или нет.       Нина испытывает разочарование, узнав, что этот секрет разделяют трое, но её вниманием быстро завладевает букет в руках Злобина.       — Это кому?       Ваня опускает взгляд на цветы и несколько мгновений рассматривает их, будто впервые видит, а затем протягивает душистую композицию нахмурившейся Сталь.       — Антон попросил передать.       — Сам он где?       — На пороге будем говорить? — вопросом отвечает следователь. — Или ты заберёшь цветы, и я всё-таки войду?       И как бы ни хотелось Нине выбрать третий вариант — прогнать Злобина, она напоминает себе, что только благодаря ему продолжает работать в «Вестнике Курортного», и пропускает в квартиру, прежде забрав у Вани букет.       Когда гость проходит мимо неё, прижавшаяся к стене девушка задерживает дыхание — в коридоре очень мало места, а запах Ваниного одеколона навевает непрошеные воспоминания. По этой же причине в тот вечер Нина суетливо отстирывала одежду. Ей казалось, что древесный аромат навсегда въелся в блузку и юбку.       — Чаем угостишь? — спрашивает разувающийся следователь, и Сталь поднимает на него потерянный взгляд. — Замёрз как собака. Дождь ещё этот…       Не вслушиваясь в размышления о дрянной погоде в Курортном, который с наступлением осени стал мрачным и будто неживым, Нина идёт в кухню. Ваня — за ней.       В квартире журналистки он впервые, поэтому с нескрываемым интересом рассматривает всё на своём пути: зал, где надрывается телевизор, фотографии в простых рамках, книжный шкаф. А у спальни Злобин и вовсе останавливается. Толкнув приоткрытую дверь, мужчина входит в комнату, удивляясь, какой необжитой и пустой она выглядит. Заправленная без единой складки постель, на туалетном столике минимум косметики — и та сдвинута к самому краю, в открытом шкафу на плечиках висят несколько нарядов…       — Ты сюда вообще заходишь? — громко интересуется Иван, ещё раз оглядывая комнату, и идёт к Нине. — Брат из города уехал, — присев за стол, он возобновляет начатый в коридоре разговор. — Просил, пока его нет, за тобой присматривать.       Последняя фраза звучит с интонацией, которая ясно даёт понять: Злобин выпавшей ему роли няньки не рад.       Сталь тоже не в восторге от услышанного.       Поставив перед следователем чай, она лишь сейчас замечает, что машинально налила кипяток в кружку, из которой обычно пьёт Антон. Это — и вся ситуация в целом — вызывает дискомфорт. Нина привыкла, что сюда приходит совсем другой человек, тем не менее, как две капли воды похожий на сидящего перед ней Ивана.       — Можешь не присматривать, — говорит журналистка, поймав взгляд Злобина. — Я не маленькая.       — Ну да, в проблемы совсем не детские влипаешь, — хмыкает он, а потом вспоминает о чём-то и, пошарив в карманах, протягивает Нине записку. — Это тебе.       Прежде чем взять её, Сталь двигает поставленный в вазу букет к центру стола, а когда ненароком задевает мужские пальцы, чуть ли не выдёргивает сложенный вчетверо листок, спеша оборвать прикосновение. Она ещё помнит, как эти руки сжимали её бёдра, оставляя синяки, которые только-только начали превращаться в зелёные пятна на нетронутой загаром коже…       Иван, удивлённый нервозностью журналистки, смотрит на неё, сощурившись, а Нина присаживается напротив, мысленно отвесив себе подзатыльник. «Меньше дёргайся, дура, это выглядит ещё подозрительнее», — думает она. И отвлекая внимание от своей реакции на обычное соприкосновение руками, Сталь спрашивает:       — Уже прочитал, небось?       — Ага, раз десять перечитывал, — отзывается Злобин.       Девушка бросает на него косой взгляд, промолчав, потому что Ваня, безусловно, шутит — он даже не разворачивал записку. Зато это делает Нина. Округлые буквы складываются в несколько строк, написанных размашистым — в явной спешке — почерком. «Нинок, пришлось уехать из Курортного. Не переживай, я скоро вернусь. Знаю, что вы с Ваней почти не общаетесь, но мне будет спокойнее, если он за тобой приглядит. Не скучай!»       Перечитав послание, журналистка задерживает взгляд на словах «мне будет спокойнее», понимая, что все её возражения испаряются. Антон — последний человек, которого она хочет расстраивать, и если ради его спокойствия придётся потерпеть рядом с собой старшего Злобина, Нина сделает это.       Сталь прячет записку в карман кардигана, не зная, что теперь делать. Выгонять Ивана невежливо — он даже чай не допил. А говорить с ним не о чем, ведь точек соприкосновения или общих интересов почти нет. И в неловкой паузе Нина вдруг понимает, что соседи сверху перестали ругаться. Теперь в смежной комнате лишь громко работает телевизор. Надо, наверное, пойти и убавить звук…       — Что там с Бершевым? — интересуется вдруг мужчина.       Нина, удивлённая поднятой темой, отвечает не сразу.       — Пока не уволил, — говорит она, а затем улыбается, вспомнив, как принесла Леониду Витальевичу добротный текст, составленный из подкинутой Злобиным информации. — Но видел бы, как его перекосило, когда понял, что придраться не к чему… Такую рожу скуксил, будто я ему лимон с перцем подсунула. Кстати! — Нина смотрит на вскинувшего бровь следователя. — Он к вам не приходил?       — На кой ляд?       Замешкавшись, журналистка несколько мгновений думает, нужно ли об этом рассказывать, а потом отбрасывает всякие сомнения. Как бы там ни было, Ваня тоже внёс вклад в её «войну» против начальника, а значит автоматически — хоть в чём-то — считается единомышленником.       — Он на днях со следами побоев пришёл. Конечно, сказал, что в небольшую аварию попал, но машина-то его целая… А ссадины… ну, вот почти как у тебя, — произносит Сталь, взглянув на израненное лицо Ивана, и вдруг замолкает.       Злобин, правильно расценив повисшую паузу, закатывает глаза.       — Я Бершева не трогал. А это, — он указывает на свои ссадины, — мы с Боковым с алкашами на Очаковке подрались.       — Зачем?       — Боков к ним приебался, а толпой на одного — неправильно как-то, ну, и пришлось вмешаться.       — Герой, — хмыкает Сталь. — Зато теперь вдвоём отбитые, да?       Вместо того, чтобы съязвить в ответ, мужчина вдруг улыбается её глупой шутке. А Нина лишь сейчас осознаёт, что последние минуты они разговаривают без неприязни, которая вообще непонятно откуда взялась.       В родном городе на Севере, откуда Злобины и Сталь уехали около года назад, Нина и Иван почти не общались — для него девушка была лишь навязчивой «+1» к младшему брату. А их первый долгий разговор состоялся в Курортном, когда Ваня — тогда ещё оперуполномоченный — патрулировал улицы и нашёл ограбленную, избитую Нину в отдалённой части пустого парка. После того случая лёд тронулся. И они вышли на уровень более приветливых, но по-прежнему коротких разговоров, которые угасают без поддержки Антона.       И теперь Нина не может вспомнить, почему им так непросто найти общий язык? Такие же мысли, видимо, занимают и Ивана. Не сводя с девушки задумчивого взгляда, он упирается локтями в стол и подпирает подбородок соединёнными в замок пальцами.       — Знаешь, — начинает следователь, — вот смотрю на тебя и не могу понять… Мы же с Антоном одинаковые — вместе росли и воспитывались одними и теми же люди. Но с ним ты вся такая милая и весёлая, а от меня нос воротишь…       — Вы не одинаковые, — недослушав, перебивает Нина.       — И что же нас отличает?       Журналистка ненадолго задумывается, чтобы правильно подобрать слова, и всё это время Злобин терпеливо ждёт её объяснение.       — Антон… мягче, что ли. В отличие от тебя, он не притворяется. Может, мы с тобой не очень близко общаемся, но знакомы-то давно. И я заметила, что в Курортном ты совсем не такой, каким был дома. Здесь ты будто хочешь казаться неприметнее, чем есть на самом деле, спокойнее и сдержаннее. Но с братом и даже со мной становишься прежним — жёстким, расчётливым. А Антон отзывчивый и добрый, с ним комфортно.       Выдав всё это на одном дыхании, Сталь глядит на Ивана, ожидая его реакцию. Под немигающим взглядом у девушки появляется желание накинуть на шею петлю — лишь бы не чувствовать себя загнанным в угол кроликом, которого вот-вот заглотит удав. И когда Ваня вдруг смеётся, Нина вовсе впадает в ступор, не понимая, что так развеселило Злобина.       — Оказывается, ты плохо знаешь Антона, раз считаешь его белым и пушистым, — с улыбкой произносит мужчина. — Ему просто не всегда хватает смелости, чтобы поступать, как хочет. Будь он решительнее, даже с тобой всё сложилось бы иначе.       — О чём ты?       Иван криво усмехается, отодвигая давно опустевшую кружку, и кивает на поставленный в воду букет, который сам же и принёс.       — Братец столько лет за тобой увивается. Цветочки эти, забота. По первому звонку как умалишённый несётся. И каждый день боится сорваться и выплеснуть на тебя всё, что у него внутри. Ты же не знаешь, да? Он тебе про такое не рассказывает. А я знаю, — говорит Ваня и, подавшись ближе, ловит взгляд Нины, растерянной и напуганной тем, куда зашёл их разговор. — Не задумывалась, почему над тобой как над сокровищем каким-то трясётся Антон, а выебал я? Всё просто: эта ваша платоническая любовь — полная херня, Ниночка.       Стерпеть злую насмешку над тёплыми чувствами, связывающими их с Антоном, девушка не в силах.       — А что не херня? — спрашивает она, повышая голос. — Твоя любовь к Дине — не херня? Если ты не можешь держать член в штанах, то какая, блять, это любовь?! Жене изменяешь, у брата…       Чувствуя подступающие слёзы, выведенная на эмоции Нина замолкает. Сжимая кулаки от бессильной злости на Ваню, наговорившего такие обидные слова, и на себя — за подобную защитную реакцию, журналистка встаёт, чтобы взять с подоконника сигареты. От резкого движения табурет, на котором она сидела, переворачивается с глухим звуком удара о пол.       — Ну? Чего замолчала? — произносит Злобин. — Что я у брата? Девушку увёл? Это же хотела сказать. Только никакая ты ему не девушка. И он даже не обидится, узнав, что я тебя трахнул. Мне надо лишь попросить — и он сам тебя ко мне в кровать положит. Мы с детства привыкли делиться, у нас всё общее…       — И даже Дина?       Сталь не успевает закончить фразу, как выведенный из себя следователь бьёт кулаком по столу. Посуда на нём тихонько звякает, а Нина вздрагивает, испуганно воззрившись на лейтенанта.       — Не смей её сюда приплетать, — говорит он, разделяя каждое слово.       Девушка не выдерживает тяжёлого взгляда Вани, поэтому отворачивается и достаёт из пачки сигарету, безуспешно пытаясь прикурить её от пустой, как оказалось, зажигалки. Отшвырнув на подоконник старенький «Огонёк» и никотиновую палочку, Нина обхватывает себя дрожащими руками, молча глотая слёзы, которые всё-таки проронила.       Почему Иван так ненавидит её?       Этот вопрос не даёт журналистке покоя, но задать его вслух не осмеливается — боится, что разрыдается в голос, выплеснув всё скопившееся напряжение. Последнюю неделю Сталь испытывает отвращение к себе. Её не отпускает колючая мысль: если так легко поступилась гордостью ради крупиц информации, на что ещё способна? И сильнее злится, когда просыпается от снов, в которых…       Запретив думать сейчас об этом, Нина готова биться головой о любые поверхности — пускай только её отпустит проклятое наваждение. Почему она хочет всё повторить? Почему вновь хочет стать безвольной куклой в руках Ивана? Девушке никогда не нравился грубый секс, но Злобин… Он сорвал завес с чего-то тёмного в её душе. Ничем другим Сталь не может объяснить, почему вдруг испытала оргазм, когда мужская рука сжималась на горле, лишая её воздуха.       Следователь встаёт из-за стола, а тело Нины от напряжения превращается в камень, потому что Ваня подходит к ней и…       — Прости, — он за плечо разворачивает журналистку, потрясённую извинением. — Я не хотел тебя обидеть.       Всего несколько слов — и от накала между ними не остаётся ни следа. Есть лишь неловкость и скованность, обычно чуждые Злобину, который бегает взглядом по заплаканному лицу Сталь. Он не выносит женские слёзы, потому что Дина использует их как последний аргумент в ссорах, конечно, после криков и попыток вызвать в Иване чувство вины. Чтобы утешить рыдающих девушек, у него есть только один способ, но применить его к Нине нельзя, поэтому надо искать другие.       — За что ты меня ненавидишь?       Сталь всё-таки задаёт этот вопрос, и теперь так печально смотрит на Злобина, что он снова видит перед собой коротко стриженую девчонку с грустными глазами. Только Нина давно выросла, её волосы отросли, а во взгляде появилась холодная решительность, которая при нём зачастую растворяется.       — Ты ошиблась с чувством, — отвечает Иван. — Есть недовольство, что Антон рядом с тобой превращается в идиота. И злость за то, что втянула его в разборки со своим женихом. А ненависти нет. Я всего лишь беспокоюсь за брата, который слишком к тебе привязан.       — Ревнуешь?       На мгновение мужчина задумывается.       — Если только немного, — Злобин снова удивляет честностью. — Но наша связь крепка, и даже ты никогда не станешь ей помехой. Мы кровью связаны.       «И не только той, что течёт в ваших венах», — отстранённо думает журналистка. А в следующую секунду понимает, что Ваня до сих пор сжимает её плечо, и отодвигается от следователя, возвращаясь за стол.       — Если хочешь знать, я не хотела впутывать Антона в ту историю с Шурой, — произносит девушка, заполняя паузу в разговоре. — Но запаниковав, я не знала, кому ещё позвонить.       — Ты могла связаться со мной.       Из-за этих слов Нина издаёт нервный смешок и через плечо оборачивается на Злобина.       — Типа «Вань, привет. Знаю, что ты меня терпеть не можешь, но приезжай, если хочешь почесать кулаки о моего бывшего жениха», так что ли? — Сталь даже улыбается, представив, какой была бы реакция Ивана, позвони она ему в тот день.       Мужчина собирается ответить, но пискнувший на ремне пейджер отвлекает его, а прочитав сообщение, Ваня поджимает губы. Глухое раздражение лишь на несколько секунд появляется на лице следователя, но Нина успевает это заметить и сделать выводы.       — Долг зовёт?       — Скорее самодурство начальницы, — говорит он.       Нина провожает Ивана и в коридоре, прислонившись плечом к косяку, наблюдает за тем, как лейтенант надевает пальто и обувается. Шапку он, видимо, принципиально не носит. Сталь могла бы пошутить, что мозг ему давно отбили, и не нужно переживать, что застудит, но мужчина такие слова без внимания не оставит — приходится держать язык за зубами.       А закрыв за ним дверь, Нина прижимается к обтянутой дермантином поверхности, нарочно ударяясь об неё затылком. Что ещё изменится к моменту, когда младший Злобин вернётся в Курортный?