- 3 -

***

      За гипсокартонной стеной играет «Сказка».       Журналисты «Вестника Курортного» уже не обращают внимания на включённый магнитофон. Все давно привыкли, что штатный фотограф работает исключительно под музыку, и текущий день — не исключение. Из фотолаборатории доносится голос Цоя. Уже несколько лет как почивший Виктор Робертович поёт про окно, за которым лирического героя ожидает сказка с несчастливым концом, и Нина невольно поворачивает голову. За окном её кабинета — серость, присущая осеннему городу, и качающиеся ветки тополя, оставшегося без листвы. «А дерево, кажется, всё-таки погибло», — отстранённо думает журналистка, поворачивая карандаш в точилке с затупившимся лезвием.       Рабочий день давно завершён, однако никто не расходится, выполняя приказ Бершева: пока свежий номер не «уйдёт» в печать, домой — ни шагу. Нина составляет вопросы к интервью с замглавы Курортного по социальным вопросам, Семён создаёт видимость работы, перебирая письма читателей, Серёжа проявляет фотографии, а Ксюша…       Нина не успевает спросить, куда ушла Миронова, ведь та с безумным видом чуть ли не вбегает в кабинет, громыхнув дверью.       — Там… Там такое! — запыхавшаяся девушка снимает куртку и, отшвырнув её на диванчик, смотрит на встрепенувшихся коллег. — Вы не представляете… Следователя порезали!       Ксюша облизывает пересохшие губы. Её трясёт от перевозбуждения и того, что путь до редакции проделала торопливым шагом — как минимум. Дрожащей рукой Миронова наливает из графина воду, расплескав немного мимо стакана, и утоляет жажду. Лишь после этого, устало опустившись на стул, она продолжает:       — Маньяк, говорят, прямо на месте преступления следака, ну… того.       От нетерпения Семён даже двигается ближе к Ксюше.       — Кого? — поторапливает он.       — Блядь, фамилия его из головы вылетела… Как же… — силясь вспомнить, Миронова щёлкает пальцами. — Молоденький такой. С красным шарфиком вечно ходит.       — Злобин? — предполагает Нина.       У неё вдруг пересыхает в горле.       — Да! Он самый, — подтверждает Ксюша, и у Сталь сбивается дыхание, но этого никто не замечает, потому что Миронова не закончила рассказ. — Туда столько ментов согнали… Ну, ещё бы. Маньяк же на Злобина почти на месте преступления напал, рядом с фонтаном, в котором очередную жертву нашли. Вот как, а? Кругом милиции куча, криминалисты, оцепление — и всё равно сумел пареньку перерезать… Ой, Нин, ты чего такая бледная? Со Злобиным знакома, что ли?       Сталь будто не слышит вопрос. На негнущихся ногах она идёт к двери и снимает с вешалки-треноги пальто, попросив коллег сообщить Бершеву, что несколько дней её не будет на работе. Вопросы недоумевающих журналистов обрывает закрывшаяся дверь, к которой Нина прижимается на несколько мгновений, чтобы прийти в себя, а затем покидает редакцию.       В голове полнейший хаос. Из-за того, что мысли наскакивают одна на другую, девушка ни на чём не может сосредоточиться. И сжимая в руке лямки сумочки, которую машинально схватила с подоконника, Нина не замечает, как переходит на бег.       «Если Иван… Если его правда… Что будет с Антоном?» — проносится в её голове.       И эта мысль — якорь. Подумав о младшем Злобине, журналистка сразу определяется с дальнейшими действиями. Она должна быть рядом с Антоном, для которого Иван является единственным родным человеком. Тем более, между ними сильная связь близнецов, а Нина где-то читала, что такие люди способны почувствовать, если с их «половинкой» происходит неладное… В каком состоянии может находиться Антон, девушка даже представлять не хочет. «А если он ещё ничего не знает?» — вдруг думает Нина. И это отрезвляет лучше, чем холодный ветер, хлещущий её по щекам. Сталь замедляет шаг, но до таксофона остаётся несколько метров, и она всё-таки преодолевает их, спрятавшись от непогоды в железной будке.       Ощупав карманы, журналистка выгребает из них автобусные билетики и монеты — на один-два звонка должно хватить. Пластмассовый диск издаёт характерный треск, когда дрожащей рукой Нина набирает заученный номер стационарного телефона в квартире Антона. Он вернулся в Курортный пару дней назад и должен ответить на звонок, но почему-то не спешит снимать трубку, из-за чего встревоженная Сталь закусывает нижнюю губу, сдирая кожицу.       — Давай, ну давай же, ответь на звонок, — шепчет Нина, и когда в динамике раздаётся шипящее из-за помех «Слушаю», она готова заплакать от облегчения. — Антон! Наконец-то ты ответил! Мне рассказали, что Ваня… что ему…       — Ого, неужели я слышу волнение?       Интонация в мужском голосе слишком насмешливая для того, чтобы принадлежать Антону, поэтому журналистка в растерянности смотрит на трубку, не понимая, как Иван мог ответить на звонок, если…       — Алло, — трещит динамик, вырывая Сталь из ступора, — ты на проводе, Ниночка?       — Д-да. Да, я здесь, — спохватывается она и вновь подносит телефон к уху. — Но как? Ксюша же сказала, что на тебя напали... И что ты делаешь в квартире Антона? Где он? — но, уже задавая этот вопрос, Нина начинает обо всём догадываться, и когда мысль окончательно формируется, у девушки подкашиваются ноги. — Господи… Нет, не может быть…       — Давай без истерик, — жёстко обрывает Иван. — У нас всё под контролем, поэтому воздержись от ахов и вздохов, ладно?       — Что с Антоном?       — Он жив — это главное. Сейчас в больнице.       — Я поеду туда. Если нужно, приготовь его вещи, я заве…       — Нет, — перебивает мужчина. — Тебе к нему нельзя, не сейчас.       — Но он же там один…       — Только попробуй сунуться в больницу! Ты подставишь Антона…       — Да пошёл ты, Злобин, — Нина не выдерживает. — Он не чужой мне человек, и я поеду туда, понял?!       Из трубки доносятся крики Вани, но журналистка уже не слушает. Повесив трубку на крепление, она бросается прочь из будки таксофона — в сторону единственной в Курортном больницы. Совершенно не заботясь о том, как выглядит в глазах редких прохожих, Нина перебегает дорогу на красный сигнал светофора, едва не угодив под колёса белой «Волги». Полы расстёгнутого пальто разлетаются, и Сталь вынуждена постоянно их запахивать, поправляя поясок, а съехавший набекрень берет и вовсе срывает с головы, запихнув в сумку.       Но вскоре Нина выдыхается, поэтому поднимает руку, останавливая проезжающее мимо такси. Лишних вопросов водитель не задаёт. «Домчим с ветерком», — обещает он, улыбаясь, но вмиг становится серьёзным, когда девушка глядит на него исподлобья. До конца поездки мужчина ни слова не произносит, а не готовая к разговорам Нина этому только рада.       И едва машина останавливается у крыльца медучреждения, Сталь не глядя впихивает в ладонь таксиста смятые купюры и спешно покидает салон.       Она почему-то боится увидеть в больнице разгневанного её непослушанием Ивана, но успокаивает себя, напоминая: Злобины не любят распространяться, что их двое, и старший близнец точно здесь не появится. Да, он обязательно обрушит свою злость на журналистку, но это будет потом, а сейчас для Нины важно самой убедиться, что Антон в порядке.       Уставшая медсестра поднимает взгляд на Сталь, привалившуюся к стойке регистратуры, и безразличным голосом отвечает на её вопрос, назвав номер палаты, в которой лежит Злобин. Равнодушие к происходящему улетучивается, едва Нина уходит в сторону лестницы, забыв надеть халат. Женщина напоминает об этом выкриком в спину.       Торопливый цокот каблуков Нины гулко звучит в сумрачных коридорах, где приглушили свет, чтобы он не проникал в палаты и не мешал пациентам. Взгляд журналистки скользит по номерам на дверях, однако по инерции она всё равно проходит мимо — и тут же возвращается.       Переволновавшись, совсем не вспоминает об одной детали…       Иван женат. И если все убеждены, что он попал в больницу, то Дина — супруга следователя — тоже будет здесь. Поэтому, когда Нина резко распахивает дверь, Злобины вмиг отстраняются друг от друга, обернувшись к Сталь. А та замирает у порога, не зная, на кого смотреть.       Жену Вани в реальности она видит впервые, до этого — лишь на фото. И сейчас находит её весьма симпатичной, даже несмотря на явно нездоровую бледность осунувшегося лица. Дина же глядит на незваную посетительницу с нескрываемым удивлением, в то время как Антон ошеломлён не менее обеих девушек. Он распахивает губы, явно желая что-то произнести, но издаёт лишь тихий хрип — и Дина берёт ситуацию под свой контроль.       — А вы кто? — нахмурившись, спрашивает Злобина.       Журналистка судорожно придумывает оправдание, а потом оглядывается на дверь, точнее, на ромбик с номером палаты.       — Извините, — произносит Нина с не наигранной растерянностью, возвращая взгляд к парочке. — Я, видимо, палаты перепутала. Ещё раз простите.       Сталь оставляет Злобиных наедине и медленно идёт в конец коридора, где сворачивает за угол и садится на подоконник. Неожиданная встреча настолько выбивает из колеи, что Нину мелко трясёт. Чтобы успокоиться, она обнимает себя за плечи, проводя ладонями по застиранной ткани больничного халата, и вдруг издаёт нервный смешок. «Ситуация — сюрреалистичнее не придумаешь, честное слово», — думает Нина. Однако чувствует себя гораздо спокойнее, своими глазами увидев, что Антон не лежит неподвижным телом, а вполне способен двигаться и выглядит лучше, чем она себе успела представить…       Счёт времени давно потерян, но когда девушка слышит, как Дина прощается со Злобиным, всё равно выжидает ещё несколько минут — на тот случай, если супруга Ивана вдруг захочет вернуться. И после этого входит в палату.       На сей раз Нина коротко стучит, прежде чем потянуть дверь на себя.       Антон встречает её настороженным взглядом. С видом провинившегося школьника смотрит, как девушка медленно подходит к железной койке, и выглядит таким несчастным в большой палате, рассчитанной на несколько человек. Однако он здесь единственный пациент. Сидит в больничной рубахе, которая ему велика, а через бинты на шее и руке проступают тёмные пятна крови.       Бледный, с залёгшей под глазами синевой, ослабленный кровопотерей — у Нины от такого образа сжимается сердце. Её не отпускает мысль, что Антон мог погибнуть, и протянутая к мужчине рука мелко дрожит. Сталь прикасается неуверенно, страшась, что всё вокруг — мираж, но вот пальцами убирает со лба Антона растрёпанные волосы, и он по-прежнему здесь. Наблюдает исподлобья и будто даже не дышит, когда Нина гладит его по голове, а потом мужчина вовсе прикрывает глаза.       Журналистка убеждается — это наяву. Она отчего-то думает, что волосы Ивана более жёсткие, но тут же гонит неуместную мысль прочь и присаживается на скрипнувшую под их весом пружинистую койку.       — Я никогда не лезла в ваши с братом дела, ни о чём не спрашивала, — тихо произносит Нина. — Но сегодня… — девушка замолкает, не в силах подобрать слова, а потом вдруг замечает сеточку апельсинов на тумбочке, и вспоминает о Дине. — Вы, правда, меняетесь местами?       Она блуждает по лицу Злобина взглядом, в котором мужчина видит недоверчивость, ещё не прошедший испуг, волнение… Помедлив, Антон кивает, опуская глаза, потому что не хочет увидеть, как к этим эмоциям добавится презрение. Нина подсознательно догадывалась, каким будет ответ, но всё равно кольнувшее её разочарование нестерпимым жжением разливается в груди.       — Неужели Дина ни разу не почувствовала?..       Злобин пожимает плечами.       — И часто ты приходил к ней вместо брата?       — Несколько раз.       Ответ даётся Антону непросто, а вместо привычного для себя глубокого голоса Нина слышит шипящий шёпот. И не мучить бы Злобина этим допросом, хотя бы сейчас, но следующий вопрос уже срывается с её губ:       — Ты спал с Диной?       На мужской щеке дёргается мускул, и не нужно отвечать вслух, потому что Нина всё понимает без слов. Антон снова смотрит куда угодно, но только не на девушку, которая закрывает лицо руками и нервно смеётся. Неужели Злобины такие… «Какие? Готовые делиться всем, даже женщинами? Никого не любящие?» — спрашивает себя, боясь даже мысленно прийти к ответу. Боится осознать: Ваня был прав, когда говорил, что Антон подложит её под брата, едва тот попросит.       «А ты чем лучше?» — мелькает следующая мысль. И сознание затапливают воспоминания прошедших недель, в течение которых следователь приходил ещё дважды, но вовсе не для того, чтобы выпить чай.       Первый раз Иван пришёл глубокой ночью — часы показывали без десяти два, когда разбуженная трелью Нина распахнула дверь, увидев в глазок Злобина.       Не успела она и слово сказать, как мужчина толкнул её вглубь коридора и впился в губы, больно сдавив пальцами шею, чтобы вырывающаяся Сталь не могла отстраниться. Только почувствовав, что сломил сопротивление, Ваня ослабил хватку, однако целовал по-прежнему зло, даже как-то остервенело. А Нина вновь проявила малодушие, вмиг потеряв голову от его настойчивости и диковатой грубости. Совсем не противилась, когда Злобин, развернув к стене и придавив своим телом, снова взял её сзади. Как и в своём кабинете, он не разделся — только приспустил брюки и нижнее бельё, из-за чего пряжка ремня холодила бедро Нины, соприкасаясь при каждом толчке. Мужские ладони задирали ночную сорочку, а пальцы впивались в кожу, оставляя новые следы. Под губами следователя шея Нины горела, и она бесстыдно стонала от удовольствия, за которое потом — наутро — было стыдно.       И снова Злобин не надел презерватив, что журналистка, потерявшая голову от спонтанного секса, заметила слишком поздно. Однако в этот раз не сдержалась, высказав Ивану всё, что думает о пренебрежении защитой. А он, застёгивая ремень и поправляя бордовый свитер, лишь безразлично посмотрел на неё и… ушёл.       Обескураженная этим девушка несколько мгновений смотрела на закрывшуюся дверь, чувствуя себя шлюхой, от которой Злобин ушёл, получив всё, что хотел. С единственным «но» — проституткам хотя бы платят.       Затем это повторилось.       Из вороха воспоминаний Нину выдёргивает прикосновение младшего Злобина, который, желая завладеть её вниманием, сжимает узкую ладонь и взволнованно смотрит на притихшую подругу. В обращённом к нему взгляде — глухая печаль и что-то ещё, чему Антон не может найти объяснение.       — Ненавидишь… меня? — мужчина выдавливает из себя эти слова.       Покачав головой, Нина освобождает руку из пальцев Злобина, но лишь для того, чтобы обхватить его лицо, почувствовав под ладонями горячую — будто из-за высокой температуры — кожу. Она не врёт. Среди множества эмоций, которые Сталь сейчас испытывает, совершенно точно нет ненависти.       — Как я могу тебя ненавидеть? — шепчет девушка, улыбнувшись, а затем прижимается ко лбу Антона своим и прикрывает глаза. — Во что же ты ввязался?..       По её щеке вдруг скатывается одинокая слезинка, которую Злобин заботливо вытирает большим пальцем, но, к сожалению, его нежное прикосновение не способно унять дурное предчувствие, сдавившее женскую грудь. Под рёбрами болезненно ноет и тянет, и Нина не может понять — почему? Но внутренний голос нашёптывает, что впереди ожидает худшее, из-за чего Сталь впервые боится туманное «завтра».       Будто чувствуя смятение Нины, Антон безмолвно соглашается на её просьбу остаться ночевать в его палате, и ради этого Сталь даже готова отдать несколько купюр заглянувшей медсестре. Хмуро взглянув на них, женщина всё-таки соглашается закрыть глаза на постороннего человека, лишь просит не шуметь, а Нину — не попадаться на глаза дежурному врачу. Но ходить по ночной больнице журналистка не намерена, и едва они с Антоном опять остаются наедине, неожиданно для себя быстро засыпает на соседней койке.