Часть 10. Один вдох или сто криков

      — Моя королева, вы выглядите просто прекрасно. Цвет Арренов всегда так шел вам.       Марла, как всегда, была права — по крайней мере, Эмме хотелось в это верить.       Сегодня она действительно чувствовала себя лучше. Послеродовые выделения прошли, поясница больше не ныла после каждого движения, а боль внизу живота отступила в тень. Она по-прежнему уставала от каждого шага, но уже не казалась себе живым призраком. Сегодня, впервые за долгое время, она надела новое платье — синее, с серебряной вышивкой по рукавам. Глядя на себя в зеркало, Эмма нахмурилась: если бы только исчезли эти тени под глазами, если бы тело вновь стало её, не изломанным, не истощённым.       Всё потом, когда придёт выздоровление. А пока — кормления и бессонные ночи.       — Марла, возьми новую распашонку. После кормления переоденем Бейлона.       Детская была рядом с её покоями — просторная, залитая светом. Они были рассчитаны на проживание нескольких детей, чтобы няням и кормилицам было легче выполнять свои обязанности.       Эмма шла по коридору с тихой радостью. Сейчас она возьмёт сына на руки, прижмёт его к груди, он снова начнёт издавать смешные звуки, смотреть своими невозможными глазами, царапаться крошечными ногтями…       Дверь в детскую распахнулась прежде, чем она успела коснуться ручки. Оттуда вылетела одна из служанок — бледная, с вытаращенными глазами. Она едва не врезалась в Эмму и сдавленно вскрикнула.       — Ваша милость!.. Там… принц Бейлон… — голос дрожал, готовый сорваться на рыдания.       Сердце Эммы ухнуло в бездну. Она толкнула служанку и ворвалась в покои. Там, у колыбели, столпились няни. Их лица были пустыми, будто из них вылили жизнь. Увидев королеву, они отступили в стороны — и опустили головы. Никто не сказал ни слова.       Он лежал там.       Маленький. Такой тихий… слишком тихий. Будто всё ещё спит.       Эмма бросилась к нему, дрожащими руками коснулась его груди — надеясь почувствовать что-то, хоть что-то… Но под её ладонью — тишина. Невыносимая, мёртвая тишина. Он был холодным.       — Нет… — прошептала она. — Нет, нет, нет…       Она подняла сына и положила его на пеленальный столик. Склонилась, прижалась ухом к его крошечной груди, ловя хоть шорох, хоть один стук сердца… но ничего. Только чужие всхлипы вокруг.       — Не смей… не смей уходить, ты слышишь меня?.. — хрипло прошептала она. И начала.       Компрессия. Вдох. Компрессия. Вдох.       — Один, два, три… вдох… — она считала вслух, как учили, как если бы точность могла всё исправить. Слёзы капали на его живот, и пальцы скользили по его коже. — Вдох… ещё…       Она не знала, сколько прошло времени. Сколько раз она вжимала пальцы в его крошечную грудь. Всё слилось в один нескончаемый цикл боли и надежды. Он не мог умереть. Он не должен был.       — … милость… пожалуйста… — кто-то пытался оттащить её. Руки, чужие, сильные.       — Отпустите! — взвыла она. — Он жив! Я могу… я должна… я…       Она пыталась дотянуться до него, но её тело держали крепко. Она видела, как он лежит там — такой маленький, такой безмолвный. И ничто в мире не могло это изменить.       Мой сын. Мой ребёнок.       Она хотела закричать, выть, разбить всё вокруг — стены, зеркала, всю комнату, где его больше не будет. И она закричала, но не услышала ни звука. Только тишина. Мир завалился на бок. Голоса исчезли, оставив после себя только пронзительный писк. Осталась лишь боль. И пустота. Оглушающая, бездонная пустота.