Часть 11. Мертвая тишина или голос из пепла

      — Добрый вечер, сир Стеффон.       К покоям королевы подошла главная служанка с подносом еды. Он коротко кивнул и молча пропустил её внутрь.       В коридоре стояла густая тишина. Лишь потрескивание факелов нарушало покой этого вечера. Каменные стены замка казались глухими, впитывая звуки, а не отражая их.       Прошла едва минута — и служанка вышла обратно. Стеффон бросил взгляд на поднос: еда осталась нетронутой. Как в обед. Как вчера. Как и неделю назад.       Он не понимал, откуда в королеве брались силы — и почему болезнь ещё не уложила её в постель.       — Может, стоит оставить еду? — пробормотал он. — Если она будет рядом, у её милости, быть может, проснётся аппетит.       — Я предлагала, — покачала головой служанка. — Но её величество велела забрать всё и не портить продукты.       Стеффон вздохнул, задумчиво уставившись на поднос. Он взял один мандарин. Потом — ещё один.       — Можешь идти.       — Можете взять и остальные фрукты, сир, если хотите.       — Нет, благодарю. Этого достаточно.       Он смотрел, как служанка исчезает за поворотом, и снова прислушался. Тишина по-прежнему царила и в коридоре, и за дверью, которую он охранял.       Он постоял ещё немного, будто набираясь храбрости, затем медленно приоткрыл двери.       Покои встретили его духотой и мрачным полусветом. Не только из-за позднего часа — часть факелов была погашена. Единственный источник света — пылающий камин.       Королева сидела в кресле у огня. Казалось, она смотрит в пламя, но, подойдя ближе, Стеффон понял: её взгляд был прикован не к огню, а к яйцу дракона, лежавшему на углях.       Он сглотнул — горло пересохло.       — Моя королева… позволите открыть окна? В покоях стало душно.       Эймма подняла взгляд. Она будто удивилась его голосу — возможно, даже не заметила, как он вошёл.       — Сир Стеффон?       Её голос был охрипшим, будто высох за дни молчания. В последний раз он слышал её голос после похорон принца Бейлона — тогда она говорила с королём, хотя разговором это было трудно назвать.       Они поссорились. Он не хотел подслушивать — не имел на это ни права, ни желания, — но их голоса были слишком громкими. Тогда королева, похоже, впервые не сдерживала себя.       С тех пор она закрылась в себе. Король к ней больше не приходил. Даже принцессе Рейнире, которая ежедневно пыталась войти, она отказывала. Лишь Марла, её верная служанка, входила, чтобы ухаживать, но никогда не задерживалась дольше необходимого.       — Я… все беспокоятся о вас, моя королева. Если вам что-то нужно — скажите. Я сделаю всё, что в моих силах.       Стеффон чувствовал, как капли пота стекают по лицу — от жары или от волнения.       Она смотрела на него, словно видела впервые. Удивительно, как ей удавалось не вспотеть, несмотря на то, что в этой духоте она находилась уже долго.       — Вряд ли вы можете дать мне то, чего я хочу, сир Стеффон… — тихо сказала она. — Вряд ли даже боги могут.       Стеффону снова послышался её крик — тот самый, что вонзался в душу, как осколок стекла. Он слышал крики умирающих солдат, женщин в родах, больных в лихорадке — но этот… этот был иным. Это был крик матери, потерявшей ребёнка.       Тогда он едва удержал её от тела младенца. И до сих пор не понимал, откуда в ней, такой хрупкой, было столько силы.       Он опустился на одно колено, чтобы быть на уровне её глаз.       — Боюсь, вы правы, моя королева. Я мало чем могу помочь. Я не отец. Я даже не муж, не брат, не тот, кто вправе говорить о боли материнской утраты. Я всего лишь рыцарь. Но я тоже терял близких.       Он на мгновение замолчал, собираясь с мыслями, а затем снова заговорил.       — Я не стану врать — не скажу, что всё пройдёт. Эта боль, быть может, никогда не уйдёт. Скорее она станет частью вас и вы научитесь с ней жить. И никто, никто не имеет права требовать от вас забыть. Или простить. Или отпустить. Вы всегда будете носить её в себе. И эту боль — и эту любовь. Вы вправе помнить. Вы вправе чувствовать... Пока вы чувствуете — вы живы. Я лишь прошу… не умирайте вместе с ним.       Он замолчал. Его голос оборвался, как нить. Он опустил взгляд, стыдясь своей дерзости — как он посмел войти в её горе, словно знал, что сказать?       Но молчание вдруг было прервано:       — Спасибо…       Он поднял глаза. Королева смотрела на него сквозь слёзы. Уголки её губ дрогнули в слабой, благодарной улыбке. Она вытерла лицо руками, будто только сейчас поняла, что плачет.       Стеффон молча достал платок и протянул ей.       Королева взяла его осторожно, снова улыбнулась. На губах мелькнул даже смешок.       — Кажется, оно нужнее вам, сир. С вас капает не меньше, чем с меня.       Он рассмеялся. Наверное, выглядел как переспелый помидор.       — Позвольте мне открыть окна. Вам нужен свежий воздух. Хотя… свежий — не то слово для Королевской Гавани.       Она слабо кивнула.       — Да… Откройте. Думаю, вы правы. Тут действительно нечем дышать.       Когда он распахнул окна, в покои ворвался ночной ветер. Комната наполнилась прохладой, дышать стало легче.       — Потушить камин? — спросил он.       — Нет. Без дров он сам погаснет. Но пусть яйцо остаётся в тепле.       Стеффон вновь взглянул на него. Похоже, это было яйцо принца Бейлона.       — Тогда я вернусь на пост, ваша милость. Если вам что-то понадобится — сразу зовите.       Королева лишь молча кивнула.       — Спокойной ночи, моя королева, — с этими словами он поклонился, быстро, почти незаметным жестом положил мандаринки на столик и вышел, стараясь не задерживаться.