Часть 26. Тень или свет

      Они шли неторопливо по садовой аллее, где жасмин и розы цеплялись друг за друга в тихом соперничестве. Кворен говорил легко, словно ветер, играющий с листвой:       — Цветы в Дорне иные, — заметил он. — Наши дикие и дерзкие, обжигают, если тронешь неосторожно. Но здесь, в ваших садах, всё укрощено, облагорожено. Кажется, будто сама королева приказала им расти в лад.       Эмма улыбнулась:       — Наверное, сад хранит в себе черты своего хозяина.       Кворен рассмеялся, но не громко, скорее как человек, отмечающий удачную мысль:       — Тогда в вашей дочери есть и жасмин, и шиповник. Она смеётся — и кажется солнцем, но в её взгляде прячется колючка. Такие цветы не всегда терпят садовника.       Эмма скользнула на него внимательным взглядом. В словах юноши чувствовался не только комплимент.       — Вы хотите сказать, что она не вытерпит узды? — спросила она мягко, словно уточняя.       — Я хочу сказать, — Кворен чуть склонил голову, — что каждый цветок имеет свою волю. Но и садовник не всегда властен над тем, что рождённо цвести.       Вчера, в этом же саду, она беседовала с Лейнором. Милый мальчик, весёлый, с лёгкой душой. В отличие от отца не имел амбиций — и это, как казалось Эмме, было редким достоинством. Ведь муж консорт не должен стремиться править, его место рядом, не впереди. Но Лейнора трудно было представить рядом с дочерью в будущем: слишком инфантилен, слишком склонен к вину и постелям мужчин. Его беззаботность граничила с пустотой.       Кворен был другим. Его лёгкость — это маска, под которой скрывалось стремление держать нити в руках. Эмма тревожилась: потерпит ли её дочь такое? Ведь Рейнира рождена летать свободной, как её дракон. И если крылья ей обрежут, не вспыхнет ли в ней ярость?       Принц Кворен остановился возле фонтана и, едва склонившись, поднял с воды белый лепесток.       — Удивительно, — сказал он, покачивая лепесток на ладони. — Цветок уже упал, а всё ещё прекрасен. В Дорне мы верим, что красота держится дольше, если на неё смотрят с любовью.       Она чуть улыбнулась.       — Значит, вы умеете удерживать красоту?       — Иногда, — ответил он, и в голосе его было столько лёгкости, что слова прозвучали почти как шутка. — Но чаще — она удерживает меня.       Они пошли по аллее, и солнце скользило по листьям, ложась золотом на дорожку.       — Удивительно вы говорите, принц, — заметила королева. — Кажется, вы умеете придавать вес даже самой малой вещи.       Кворен усмехнулся.       — Лишь потому, что в малом часто скрывается великое, Ваша Милость, — мягко ответил Кворен, чуть склонив голову. — Стоит только присмотреться — и простая деталь оборачивается сутью целого.       Эмма слегка склонила голову.       — Выходит, вы знаете цену терпению.       — И терпению, и словам, — кивнул он. — Но вы, должно быть, лучше меня знаете: одно неверное слово может весить больше тысячи мечей.       Королева улыбнулась, но её взгляд стал чуть серьёзнее.       — Тогда скажите, принц. Если вы так цените равновесие, как вы видите его между вашим домом и моим? Вы — наследник. Моя дочь тоже наследница. Два солнца на одном небе… не ослепят ли они друг друга?       Кворен рассмеялся теплее, почти беспечно:       — О, мой отец полон сил и собирается сиять ещё долго. А я надеюсь, что моя жена подарит короне детей, которые засияют ярче нас обоих.       Эмма усмехнулась, но улыбка её была сдержанной. Она остановилась, коснувшись рукой лепестка розы.       — Скажите честно, принц, — её голос чуть понизился, — что вы на самом деле думаете о Рейнире? О союзе с ней? Материнское сердце ищет покоя, и слова учтивости мне мало.       Принц посмотрел на неё с лёгкой, почти заговорщической улыбкой:       — Тогда позвольте и мне спросить вас, ваша милость. Отвечу честно… если и вы ответите честно на мой вопрос.       Она приподняла бровь, но кивнула:       — Согласна.       — Ваша милость, позвольте спросить… когда вы смотрите на принцессу, вы видите в ней больше — дочь или наследницу?       Он улыбнулся мягко, но в его словах таился вызов.       — Ведь сердце матери и разум королевы могут смотреть на один и тот же цветок… и видеть разное.       Королева задержала на нём взгляд, удивившись вопросу.       — Как дочь, — начала она медленно, будто перебирая в сердце воспоминания, — она упряма и своенравна. Иногда мне кажется, что в ней слишком много огня для столь юных лет. Но она — радость моего дома, мой свет.       Она сделала лёгкую паузу и уже более серьёзно добавила:       — Как наследница… она сильна духом, смела, но ещё слишком стремительна. Я боюсь, чтобы её пыл не увёл её по опасной тропе.       —Я действительно хотел услышать ваш ответ, — легко отозвался Кворен. — Теперь моя очередь. Что я думаю? Я вижу в Рейнире огонь. Молодой, дерзкий — иногда он пугает, но ещё больше он влечёт. И я думаю, что такой огонь не стоит гасить… но можно направить. Если, конечно, меня допустят к костру.       Кворен улыбнулся мягче, чем прежде, почти серьёзно.       — Ваша милость, — произнёс он неторопливо, — я вырос в доме, где слово отца и сестры было законом. Мне довелось научиться слушать и уступать, когда это нужно. Я знаю цену терпению. Поверьте, я не ищу узды для принцессы. Я ищу дорогу рядом с ней.       Она задержала взгляд на его лице, будто стараясь уловить фальшь, но не нашла её.       — Вы уверены, что сможете идти рядом, а не впереди? — спросила она мягко, но с едва заметной остротой.       — Я уверен, — мягко произнёс Кворен. — Солнце не спорит с Луной о том, кто властвует над небом — каждому своё время. Так и я: если Рейнира решит сиять ярче, я не стану тянуть её в тень. Моя сила в том, чтобы идти рядом и хранить равновесие.       Эймма вдруг ощутила, как камень лёгкой тревоги внутри неё сдвинулся. Его слова не казались пустыми. В них было то спокойствие, которого не хватало Лейнору с его бесконечными смехом и лёгкомыслием.       Она невольно выдохнула — будто с облегчением — и впервые за разговор позволила себе улыбку без тени настороженности:       — Если это так, принц Кворен… тогда, возможно, моя дочь сможет обрести в вас не только союзника, но и спутника.