Часть 32. Иллюзия или истина

      Эмма сидела на балконе, где тёплый вечерний ветер доносил запахи цветущего сада и далёких факелов, коптивших внизу у крепостной стены. Перед ней стояла чаша с тёмным чаем — напиток остыл, и поверхность его отражала тусклый свет, словно зеркало, в котором невозможно было разглядеть лица. Она делала вид, что всё ещё пьёт, подносила чашу к губам, но на самом деле ни глотка не проходило внутрь.       Визерис не вставал с постели уже неделю. Полгода прошло с тех пор, как мейстер Герардис начал своё лечение, и Эмма не раз благодарила судьбу, что именно этот человек оказался рядом. В его травах, мазях и настоях чувствовалась не обычная беспомощная рутина Цитадели, но нечто более глубокое, почти современное. Он смешивал отвары так, что они напоминали ей лекарства из другого мира — того, что жил в её памяти как бледный сон. Иногда ей даже казалось, что Герардис понимает больше, чем признаётся. Его составы помогали: язвы подсушивались, гной убывал, раны затягивались хоть и с трудом, но верно.       Однако радость эта была краткой. Тело Визериса словно решило больше не бороться. Стоило зажить одной язве — как простуда валит его в постель. Стоило стихнуть воспалению — начиналась мигрень, такая, что он не мог открыть глаза на свет. Кожа то покрывалась сыпью, то бледнела мертвенно, словно жизнь ускользала. Иммунитет, как она знала бы это назвать там, в другой жизни, почти исчез.       И что было хуже всего — сидя на проклятом троне, он продолжал калечить себя. Металл безжалостно впивался в его тело, рвал кожу на руках и спине. Она умоляла его. Сначала мягко, спокойно, как умеет только любящая жена: разве так трудно отказаться от этих чёртовых клинков? Разве сам Роберт в будущем не убрал их, заменив на нечто более символичное? Но Визерис не хотел слушать. Его упрямство доходило до безумия: он твердил, что железо — наследие. Неужели трон мог быть важнее его здоровья?       Она плакала, умоляла, пока слёзы не выжигали глаза. Потом, совсем не в её духе, закатила истерику — и лишь тогда он согласился. Но не потому, что понял. Просто ему стало слишком тяжело ходить. Теперь он принимал людей только в своих покоях. И всё равно — состояние не улучшалось.       Эмма прикрыла глаза, пальцы сжали чашу так сильно, что та едва не треснула. Всё это время они с Визерисом пытались скрыть его состояние. Прятали правду за тяжёлыми занавесами, за молчанием и улыбками. Но в замке тайны не живут долго. Теперь каждый в Красном замке знал: король болен.       — Мама, твой чай совсем остыл, — раздался тихий голос.       Эмма вздрогнула и подняла взгляд. На пороге балкона стояла Рейнира. Живот её был уже велик, и походка замедлилась — она носила в себе жизнь, и это было самым уязвимым, что могло быть в её доме. Эмма поспешила улыбнуться, но улыбка вышла усталой.       — Я и не заметила, — ответила она, отставляя чашу. — Садись, дорогая.       Рейнира присела рядом, и несколько мгновений они молчали, глядя на город. Ветер качал факелы внизу, тени по стенам двигались, словно призраки.       Они говорили о пустяках. О лордах, которые никак не могут договориться о новых поставках. О какой-то леди, у которой родился пятый ребёнок. О том, что жара в этом году пришла позднее, чем обычно. Пустые слова, лёгкие, как пушинки. Эмма ловила себя на том, что благодарна им: они дарили хотя бы иллюзию обычности.       Но Рейнира не могла удержаться. Она коснулась рукой её запястья и тихо произнесла:       — Ты плохо спишь? — спросила дочь, смотря на неё.       — Почти не сплю, — призналась Эмма без сопротивления. — Плохо выгляжу?       — Мама… хватит терзать себя…       Эмма знала, что дочь имеет в виду. Она закрыла глаза, вдохнула глубже.       — Я просто перестала понимать. Если бы я только знала, почему, — сказала наконец. Голос её дрогнул. — Мы с Герардисом сделали всё, что могли. Мы советовались с каждым целителем, которого можно было найти. Всё перепробовали. И всё напрасно.       Она замолчала, но слова рвались наружу сами собой.       — Я больше не сплю ночами. Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Мне чудится, что его кто-то отравляет. Я заставила мейстера проверять еду, вино, даже этот проклятый трон. Всё было чисто. Я проверила всех слуг, выгнала половину, заменив новыми. Думаю, я наделала переполоху в замке. Но мне было всё равно. Пусть думают обо мне что угодно. Пусть шепчутся, что королева обезумела. Я не могла иначе. Я искала причину.       Рейнира молчала. Смотрела на неё широко раскрытыми глазами, в которых смешивались боль и сострадание.       Она откинулась назад, словно слова лишили её сил. В груди росла тяжесть. Она видела, как дочь бережно гладит округлившийся живот — словно пытается передать ему успокоение. И от этого у Эммы сжималось сердце: новая жизнь, в то время как старая угасает.       — Мама, — тихо сказала Рейнира, — ты сделала всё, что могла.       Эмма усмехнулась, но смех этот был горьким.       — Всё, что могла… А если я сделала слишком мало? А если я не увидела то, что было перед глазами? Каждый раз, когда я смотрю на него, я слышу, как его тело сдаётся. Он уходит. А я не знаю, как его удержать.       Слова вырвались сами. Она прижала ладони к лицу, но слёзы не пришли. Слёзы покинули её ещё месяц назад, когда она плакала до изнеможения, умоляя судьбу. Теперь осталась только пустота и тревога.       Но всё же… ощущение не отпускало. Будто рядом с ними тень. Эмма глубоко вдохнула. Ночь была тиха, но в этой тишине ей слышался скрытый шум — как дыхание врага за стеной.       Она снова посмотрела на дочь и сказала уже мягче:       — Я устала, Рейнира… Возможно, стоит попытаться уснуть. А то мерещится уже всякое.       Принцесса поправила плед на плечах матери и улыбнулась, как в детстве:       — Завтра я снова заварю тебе чай. Только обещай — выпьешь его горячим.