Часть 42. Казнь или копьё

      Дорвел шагал по узкому коридору, держа в руках поднос с глиняной чашей похлёбки и кувшином вина. Он шёл медленно, ровно так, как шагал любой из безымянной прислуги замка, чтобы не привлекать ничьего лишнего взгляда. За последние месяцы он так глубоко влился в обыденный ритм этих стен, что даже старшие слуги уже не задавались вопросами, откуда он появился. Для всех он был никем — мальчишкой на побегушках, пришедшим вместе с новыми партиями прислуги, что приходили и уходили при каждой смене стражи или каждой большой пирушке.       Но Дорвел знал, что он не «никто». Для одного человека в этих стенах он был «кто-то» — тень, связка незримых нитей, которыми можно дёргать, когда настает нужный час.       Он остановился у двери, где за запорами и стражей держали Кворена Мартелла. Двое вооружённых гвардейцев лениво переглянулись, но, увидев знакомое лицо прислужника, что уже приносил еду заключённому, не стали задавать вопросов. Один махнул рукой, и дверь распахнулась внутрь.       Дорвел вошёл.       Камера его милости была не такой тёмной, как подземелья, — скорее покои под стражей, всё ещё сохранившие отблеск былой роскоши: широкое кресло, постель, стол, уставленный недопитым вином. Но воздух в них стоял тяжёлый, словно каждый камень стены пропитался напряжением, и сам свет факелов казался зловещим.       Кворен сидел в кресле, неподвижный, как статуя. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону, и когда дверь заскрипела, он даже не пошевелился.       Дорвел поставил поднос на стол, поклонился, как подобает слуге, и негромко произнёс:       — Суд, ваша милость, перенесён на завтра.       Тишина.       — Официально — для того, чтобы тщательнее проверить доказательства, — продолжил он, чуть понизив голос. — Но по слухам… говорят, что королева Рейнира чувствует себя нехорошо.       Кворен не ответил. Он и не поднял глаз, словно слова слуги скользнули мимо, не зацепившись за его сознание.       Дорвел подождал несколько мгновений, затем решился осторожно:       — Что же теперь вы собираетесь делать, мой король?       Он говорил тихо, почтительно, но внутри его мысли метались. Он служил Кворену Мартеллу не первый год, знал его улыбку, знал его манеру шутить так, что у собеседника всегда оставалось чувство тревоги. Он видел, как тот гневался — и гневался страшно. Но всё же одно дело — опасность в делах, где гибли враги, соперники, чужие. И совсем другое — обвинения в том, что он убил собственную семью. Короля. Сестру.       «Неужели это правда?» — думал Дорвел, наблюдая за молчаливым профилем хозяина. — «Неужели он способен на это? Он всегда был человеком опасным, но убить родичей… это грех, от которого не отмыться ни водой, ни молитвами».       Спросить прямо он не осмеливался. Не потому, что боялся услышать ответ, — он боялся самого Кворена. Улыбка у принца бывала мягкой, почти доброй, но за ней скрывался нрав, где мягкости не было вовсе.       Молчание тянулось мучительно долго. Лишь когда тени в комнате дрогнули от огня факела, Кворен наконец заговорил, будто пробудившись из раздумий.       — Из этой ситуации вряд ли можно выйти через этот суд. — Его голос был низок и спокоен, от чего становилось ещё страшнее.       И вновь он замолк.       Дорвел сжал руки, чувствуя, как в груди нарастает тревога. Он не понимал, что скрывается за этой фразой. Что значит — нельзя выйти через суд? Что останется?       Мысль вернуться в Дорн засела в голове уже давно. Он родился в этих сухих землях под палящим солнцем и привык к другим стенам — не к этим, холодным и чужим. Здесь, в сердце Вестероса, всё казалось слишком зыбким, слишком опасным. И теперь, когда вокруг Кворена сгущалось кольцо подозрений, Дорвел чувствовал: нужно уходить, пока не поздно.       — Ваша милость, — он решился, — может, стоит вернуться в Дорн? Пока ещё можно… прежде чем всё окончательно выйдет из-под контроля.       Он сказал это и сразу понял, что допустил ошибку.       Кворен медленно повернул голову. Его взгляд впился в слугу, тяжёлый, ледяной, такой, что Дорвел едва удержался, чтобы не отступить. Это был взгляд человека, которому не нужны мечи, чтобы убивать: одного взгляда хватало, чтобы заставить сердце собеседника замереть.       — Если я вернусь, — тихо сказал он, — меня там ждёт суд похуже этого. Люди моего отца наверняка уже донесли ему обо всём.       Дорвел сглотнул. Но всё же не унимался:       — Вы ведь единственный ребёнок его светлости. Несмотря на слухи, вас вряд ли ждёт казнь. Не так, как здесь, в Вестеросе…       Кворен усмехнулся. Улыбка вышла хищной.       — Я единственный законный ребёнок моего отца. — Он произнёс это так, что слова резанули по воздуху, словно клинок.       От тона его голоса по коже Дорвела пробежал холод. Он ощутил мурашки и понял, что лучше бы ему вовсе промолчать. Язык мог стать петлёй.       Кворен откинулся в кресле, на миг прикрыл глаза, будто устал.       — Если этот суд я не смогу выиграть, — сказал он наконец, — то попытаюсь выиграть другой.       Дорвел напрягся. Он не понял. Что значат эти слова? Другой суд? Где? Над кем? Каким образом?       Но он не посмел спросить.       Кворен вдруг открыл глаза и посмотрел прямо на него.       — Передай моим людям: пусть ведут себя тише. — Голос был почти ленивым, но в каждой ноте чувствовался приказ, который не обсуждается.       — Да, мой король. — Дорвел склонил голову.       — И ещё. — На этот раз Кворен сказал медленнее, отчётливее, будто желал, чтобы каждое слово врезалось в память. — Подготовь моё копьё.       На миг в комнате снова стало слишком тихо. Факелы потрескивали, вино в кувшине поблёскивало красным, но Дорвел чувствовал, как воздух будто застыл.       Он поклонился глубже, чем обычно, и поспешил выйти. Сердце его колотилось в груди.       «Подготовить копьё». Значит ли это, что принц вовсе не собирается сдаваться?