5. Сон

Музыкальное сопровождение: Jonna Jinton — Song For the Earth https://t.me/AtmosfernoeChtivo/6/30 Тихое, пустое забытье… Ничего. Абсолютно ничего. Глухая тишина, нарушаемая лишь редкими пробивающимися звуками. Они доносились, словно из-под толщи воды, приглушённые и нечёткие. Тело не чувствовало ничего, только лёгкую тряску, да и то крайне редко. Это было похоже на сон. Очень глубокий и совершенно безрадостный. Хотя какие эмоции тут вообще были возможны? Сознание погрузилось в состояние тягучей, безразличной меланхолии. Ощущение безграничной усталости, что не давало очнуться, вернуться к реальности. Хотелось одного — спать. Это и был сон, да только не сладкий и крепкий, в какой обычно ты погружаешься, укрываясь тёплым одеялом в своей уютной кровати. И не тот полусон у костра, в котором растворяешься от теплоты спокойного пламени и под рассказы собравшейся компании родных и знакомых. И уж тем более не налёт дремоты, когда после длинного учебного дня ты с утомлённым видом, подперев голову кулаком, сидишь на физике и пытаешься вникнуть в монотонную речь учителя.

Это было что-то совершенно иное и… пугающее. И даже туман меланхолии не мог заглушить это чувство. Страх — её неразлучный спутник — с новой силой напоминал о себе, не давая покоя даже сейчас, когда всё было таким расплывчатым и непонятным, бессознательным. Было очень не по себе, и... холод одиночества пронизывал до костей. Она опять одна в этом, казалось бы, бескрайнем море темноты и полной неизвестности. Все прежние переживания меркли перед ужасом никогда не проснуться, не скрыться от этой бездушной пустоты. Забвенье порой отступало, но даже так… Разум плыл… Мысли сбивались, мелькали беспорядочным роем, не давая сфокусироваться хотя бы на одной из них. Веки, будто налитые свинцом, с трудом поддавались, и то лишь иногда. Нечёткие силуэты. Пелена перед глазами не давала разглядеть ничего сквозь узкие щёлки. И даже когда удавалось более-менее распахнуть глаза, картинка плыла, словно видео, снятое на старую камеру без стабилизации. Тело и вовсе казалось то чем-то невесомым, практически неощутимым, то вдруг неподъёмным, совершенно неконтролируемым. Мышцы не подчинялись, а если и слушались, то делали это с такой неохотой, что было сложно даже элементарно пошевелить пальцем. Временами чувства к ней возвращались, но всего на мгновения. Чаще всего первыми из них проявлялись именно слух и обоняние. Звуки становились более понятными и хоть как-то различимыми. Большинство из них она слышала впервые, но некоторые казались смутно знакомыми из довольно редких, но неотъемлемых моментов из жизни — посещений поликлиники и школьных медосмотров. Лёгкий лязг металлических инструментов, стеклянных флаконов с медицинскими препаратами или обеззараживающими средствами. А ещё, конечно же, шаги, иногда далёкие, мерные, с цокотом, иногда поскрипывающие и глухие сбивчивые где-то рядом. Слышались и разговоры, множество звучаний, и где-то даже… крики? Оборотница не могла понять, кому именно могли принадлежать голоса, но они явно были чужие, не те, которые она когда-либо слышала. Затуманенное сознание подсказывало лишь пол, которому характерна определенная тональность. Обоняние же улавливало совсем немногое. В основном, вокруг стоял дух стерильности — чистый и пустой. Частенько и ненадолго через него прорезался запах знакомых медикаментов. Чего таить, обеззараживающие средства являлись неотъемлемой частью детства Эми, так как падала она сплошь и рядом и даже, казалось бы, на ровном месте. Время от времени сознание Эми прояснялось лучше, она даже чувствовала в себе какие-никакие, но силы, которых хватало на то, чтобы привстать, упираясь ладонями в холодный пол и доверяя непослушным мышцам рук. Медленно, всё ещё в состоянии полусна, девушка приподнимала голову, чтобы хотя бы понять, где она. Но зрение никак не могло восстановить былую чёткость. Всё расплывалось, плохо узнавалось. Эмили была в состоянии лишь определить, что вокруг неё практически пустое пространство из белых стен, пола и потолка. Что произошло с ней, где она, почему с ней происходит это всё? Такое… непонятное? Девушка прежде никогда подобного не чувствовала, а потому эти новые ощущения слабости, неопределённости и почти полной затуманенности, отсутствие нескончаемого потока мыслей крайне дезориентировали её. Однако испугаться из-за резких перемен у неё сейчас попросту не было сил. Стоило Эми только более-менее прийти в себя, так её снова тянуло в сон. И прежде чем забыться снова, всё чаще ей стали слышаться не только чужие голоса, но и те, которые она очень хорошо знала и по-настоящему ждала. В какой-то момент среди приглушённого разговора между мужчинами где-то за пределами её помещения вдруг послышался знакомый бас и интонации, которые могли принадлежать только одному альтеру — её отцу. «Папа?.. Он здесь?..» — первые самые отчётливые мысли промелькнули в голове девушки, и она, прилагая все усилия, попыталась приблизиться хоть на чуть-чуть к источнику звука. Она неуклюже переставила одну руку, потом вторую, но на том силы и кончались. Мышцы ослабли, и Эмили рухнула на холодный пол, практически ничего не почувствовав, — боль была лишь лёгким отголоском. Послышался гул, перерастающий в шум быстрых шагов. Кто-то приблизился к ней, вроде даже приподнял и прислонил её спиной к стене. А потом лёгкая боль в шее, будто от укуса комара, и сознание стало таять, но до боли знакомый голос продолжал эхом раздаваться в её голове. Уходя в глубокий сон, Эмили звала папу тихо, почти шёпотом. Она снова погрузилась в сон, но в этот раз девушка уже видела не кромешную тьму, не пустоту, а его, самого родного из всех — отца. В памяти всплывали дни, когда он был дома и они вместе ходили на прогулки в парки, ездили за город, на дачу или к бабушке и дедушке. Те дни, когда она и её папа вместе готовили пирог или же «грандиозный» ужин, чтобы устроить сюрприз маме после того, как та придёт уставшая с работы. Они оба были либо полностью запачканы в муке и тесте, либо очередной кулинарный эксперимент грозился обернуться пожаром на раскалённой сковороде, который пришлось бы тушить чуть ли не огнетушителем. Моменты радостные, порой курьёзные, но все они были наполнены теплотой, смехом и заботой родителя.

***

Воспоминания обрывались, наступала та же тёмная пустота, что и раньше. Новое полупробуждение и неизменная слабость, то же заторможенное состояние, но слух вновь различал отдалённые голоса. Они то сливались в один сплошной шум, то разделялись в отдельные, более отчётливые. И вот ещё один… Чуть грубый, дерзкий и в то же время яркий, с удалым задором, полный уверенности. Нет, не мужской, а женский. Этот голос мог принадлежать только ей — неутомимой пацанке, всегда полной энергии, с пламенным блеском в глазах. Той, что не боялась дать отпор любому, кто посмел её хоть как-то задеть. Аста. Кузина с пробивным характером и с постоянной наглой ухмылкой. Эми знала её хорошо, да и не заметить такую особу было просто невозможно. Каждый раз, когда Аста оказывалась на семейных встречах и совместных походах, без внимания она не оставалась, ведь умела завлечь любого каким-либо захватывающим рассказом, при этом подавая его так, словно это пересказ остросюжетного фильма или книги — эмоционально, с жестами и, возможно, с некоторыми новыми деталями, которых изначально и не было, но они добавляли «перца» истории. Аста была такой яркой личностью, хотя при этом не чуждалась общения с тихоней Эмили. Наоборот, кузина всегда находила тему для разговора с ней, чаще всего увлекая «Малую» в какие-либо авантюры или же показывая ей какой-то новый апгрейд под капотом машины, а иногда рассказывая об устройстве механизмов, разбирая запчасти мотоцикла.

***

«Эй, малая, пойдём-ка покажу, что нового под капотом отцовского джипа накрутила. Ты не представляешь, как я там эти свечи долго зачищала! А ремни… Их будто век не меняли! Я была в полном афиге, как это вообще ещё держалось? Это же не ремни, а нити промасленные!» — тараторила энергично кузина, слегка поторапливая девчонку лёгкими прикосновениями ладони к спине, оставляя на куртке той масленые пятна. Грязные пальцы, запах бензина, моторного масла и жжёной резины — одни из естественных атрибутов Асты.

***

Это мимолётное воспоминание было ещё одним тёплым лучиком в кромешной тьме, которая сгущалась вокруг Эмили прямо сейчас. Она пребывала в полной неизвестности, где она и как здесь оказалась. И самое главное, девушка не знала, что именно произошло. Её разум периодически подбрасывал фрагменты недавнего прошлого, постепенно выстраивая хронологию событий: ссора с мачехой, неверие отца, побег, поиски в чужом городе, погром и… Джозеф… А где он? Они же, вроде, были вместе на собрании… Почему она теперь одна? — А-а-с-с-ста… — голос юного оборотня был слаб и хрипуч. Кросс, приподнявшись, чуть более уверенно «поползла», но опять упала, туманность в её голове никуда не пропала. — Д-д-ж-озеф… Она звала их, пока её сознание пыталось ухватить последние видимые фрагменты перед ней, прежде чем снова погрузиться в сон. Её взгляд скользил по размытым силуэтам появившихся рядом людей, среди которых один показался очень знакомым. Лицо подбежавшей к ней девушки в белом халате будто обладало именно теми узнаваемыми чертами, тем горящим взглядом, которым обладала кузина. Аста? Это она? Нет… Внешность двоюродной сестры лишь на краткое мгновение померещилась ей, а после исчезла, проявив совершенную незнакомку. Опять почувствовался укол, который ускорил провал Эмили обратно в забытье. Новое блуждание среди обрывков воспоминаний было не столь радостным, а точнее даже ужасным. В сновидениях стал воплощаться и раскладываться на отдельные составляющие весь накопленный страх, который достиг критической точки в день прибытия в злосчастную Стеллару. И Эмили переживала всё снова. Первая часть — опасение в поезде. Когда при проверке билетов контролёр задержала на ней взгляд куда дольше, чем на других пассажирах. В тот момент девчушка подумала, что эта женщина заподозрила в ней беглянку и раскрыла её. Но, благо, всё обошлось, а кондукторша не задала ни единого вопроса. Она просто взяла билетик, надорвала его край в знак того, что он прошел контроль, и проследовала дальше по вагону. Вторая — паника и бегство от полицейских. Ей ведь тогда почти удалось уйти с вокзала незамеченной, но, по-видимому, судьба решила подготовить её ко всем последующим событиям как можно скорее. Третий осколок — тревога. Она убежала от полицейских, скрывшись в узких проулках улиц, но саму же себя загнала в неизвестность. Эмили и так не знала города, а тут ещё и отдалилась от стартовой точки на немалое расстояние. Ей было неведомо, где она и куда ей идти. Телефон же следовало включить только тогда, когда у неё появится абсолютная уверенность в том, что не потребуется много времени на объяснение кузенам, как и почему она оказалась в их городе, зачем ей жизненно необходимо срочно узнать их точный адрес, и что у неё получится у них всё разузнать, прежде чем истощится заряд смартфона. Для этого стоило сначала успокоиться и подумать, что будет говорить. Четвёртый — испуг. Погром, заставший её в момент спокойной полудрёмы на скамье парка, был одним из скверных способов взбодрить кого-нибудь. Эмили охватило смятение и абсолютное непонимание, куда бежать и что делать. Пятая составляющая — боязнь под давлением презрения. Именно такое чувство сопровождало Эмили на протяжении всего её пребывания в чуждом ей районе. В обществе русало-вампиров она была как ложка дёгтя в бочке мёда, который и так разлился по окровавленным половицам и асфальту от переполохов и горя потерь родных и близких. Шестая — осознание неизбежного. Обстрел — ещё одно внезапное обстоятельство, заставшее в момент мнимой безопасности. Эмили поразил шок, подобный тому, что она чувствовала во время бегства из города, ведь в любую секунду жизнь двух подростков могла оборваться. И седьмой элемент — бессилие и отчаяние. Собрание — тот самый последний фрагмент в её памяти. Много народу и неожиданная агрессия новоприбывшей группы «выживших». Паника, крики, стоны, а потом… Кто-то хватает её сзади, зажимает рот ладонью. Она пытается вырваться, брыкается, но… этого недостаточно. Болезненный укол в шею холодной иглой. Темнота. Такая же, как и сейчас, когда все воспоминания, даже кошмарные, оборвались. Плотные тьма и тишина, прерываемые лишь гулом каких-то работающих приборов, а иногда быстрыми шагами. Сознание понемногу возвращалось, медленно, словно всплывая со дна Марианской впадины, позволяя почувствовать, что тело движется. Нет, не так. Эмили лежала на спине на чём-то скользящем в пространстве. Возможно, это была каталка. Лёгкие толчки, голоса мужские и женские, незнакомые. Они спорили, иногда замолкали. Эми приоткрыла глаза. Остроты её зрения хватило, чтобы различить, как дверные рамы, арочные проёмы, предметы скудного интерьера плавно сменяют друг друга. Её везли куда-то, но куда — она точно не могла знать и даже сообразить сейчас. Да и не было желания, только ощущение безграничной усталости. Эми медленно повернула голову в сторону. Мимо проходил персонал в белых халатах, а также, но реже, были различимы в глубине коридоров люди в камуфляжах, похожие на военных. Вдруг её взгляд непроизвольно зацепился за одну крепкую высокую фигуру. Видение хоть и стало отчётливее, но всё равно дальние фигуры оставались расплывчатыми. Однако разум Эмили уже приметил знакомые очертания. Оборотница силилась разглядеть нечёткий высокий тёмный силуэт в дальнем арочном проёме. Всё сходилось: рост, натренированное телосложение, и взгляд… Показалось ей или нет? Те самые глаза цвета холодного голубого пламени, излучавшие лёгкое, почти незаметное свечение… — Д-да-ниэль, — тихо, слабо, но уверенно и с трепетом надежды произнесла девушка, пытаясь приподняться. Но люди, что везли её каталку, тут же обратили внимание на этот лёгкий бунт и, взяв Эмили за плечи, заставили её лечь обратно. Отчаянная попытка позвать на помощь была подавлена. А она ведь уже надеялась на спасение, так как знала, что кузен не оставил бы всё так, если бы знал, что малышка в беде. Его взгляд, как слышала она от взрослых, для врагов представал леденящим душу яростным пламенем, но вот для круга родных был иным. Эми и сама знала это. В его глазах девушка всегда видела лишь спокойствие, сосредоточенность и… теплоту. Для «своих» в них не имелось обжигающей стужи, о которой поговаривали те, кто видел кузена в боях или перед лицом опасности. Ясный, как сине-голубое летнее небо взгляд вселял не только спокойствие, но и чувство безопасности. Старший двоюродный брат кардинально отличался от своей сестры, являясь человеком гораздо более сдержанным, спокойным и оттого не ярким рассказчиком. Однако Дэн всегда находил нужные слова для поддержки, даже если они были короткими и не такими обыденными для повседневной речи.

Воспоминание

Ей было тогда семь лет. Она с родителями приехала на праздник в дом родного дяди по отцовской линии. Будучи очень любопытным ребёнком, Эмили забрела в гараж. Её взгляд тут же задержался на тёмном изрядно поцарапанном мотоцикле, явно не новом и, судя по лежащим рядом инструментам и запчастям, нуждающемся в ремонте. Железный конь хоть и был неказист, а притягивал внимание своей скрытой мощью и блеском серебряных элементов на корпусе. Девчонку настигло непреодолимое желание оказаться в седле этого мощного двухколёсного транспорта. Несмотря на свой ещё тогда невысокий рост, Эми с отъявленным упорством стала пытаться вскарабкаться на мотоцикл, вот только она даже и не задумывалась о том, что он может оказаться неустойчивым. Как раз в момент, когда малышка почти уже оказалась в седле стального жеребца, тот сильно накренился, заваливаясь на бок. Падение было неизбежно. Эми лишь успела зажмуриться от страха, но ничего не произошло. Мотоцикл замер в том же положении. Девочка в удивлении открыла глаза и первое, что увидела — крепкую руку, кисть которой сжимала рукоять руля. Эми медленно подняла голову и встретилась с тем самым сосредоточенным оценивающим голубым взором, слегка светящимся в полумраке гаража. В нём не было упрёка или злости, лишь кратковременное облегчение и уверенное спокойствие. Старший двоюродный брат смотрел на младшенькую, определяя, всё ли с ней в порядке. Эмили же, опасаясь, что своим поступком могла разозлить кузена, притихла, чуть даже сжалась. Она мысленно готовилась к выговору за то, что без спросу вошла в гараж, да ещё и чуть не уронила дорогой, наверное, мотоцикл. — Тебе ещё рано укрощать такого зверя, — без какого-либо раздражения проговорил Даниэль, возвращая мотоцикл к опоре на подножку. Его голос был спокоен и мягок. — Начнём с малого. Убедившись, что опасность миновала, он скрылся за стеллажами. Эми с растерянным видом, не зная, что и сказать, проводила его взглядом. Отсутствовал Ден недолго. Через пару минут вернулся, ведя рядом с собой небольшой, как раз по росту первоклашки, сине-красный велосипед. Его рама была слегка потёрта и на заднем крыле имелась небольшая вмятина, но байк в целом выглядел хорошо и годился к езде. — Верный боевой товарищ Асты. Сейчас он ей мал. — С лёгкой улыбкой констатировал кузен, лёгким кивком головы указав на велик. Заметив неуверенность младшенькой, он добавил: — Она не будет против. У неё уже другой есть. Умеешь кататься? Эмили, переведя взгляд с велосипеда на двоюродного брата, отрицательно покачала головой. — Тогда будем учиться, — всё в том же спокойном тоне сказал Даниэль и кивнул в сторону выхода из гаража.

***

Как бы ей хотелось вернуться в те дни, когда страхи были лишь жалким подобием того ужаса, который ловил её и захватывал в свои мерзкие и холодные костлявые руки со дня побега. Увы, но одной силой мысли невозможно перенестись в прошлое по-настоящему, даже если реальность слишком жестока. Ей предстояло справляться с треволнениями одной опять в этой глубокой тьме, окутывающей её со всех сторон. Беспощадная реальность… Почему же именно с ней? Именно с ней происходит всё это? Этот бесконечный кошмар, это непонятное состояние? А ведь подобного могло бы и не случиться. В её власти было не поехать в тот день и остаться дома. Не бежать, сломя голову на вокзал и не садиться в поезд. Она просто могла бы… А что конкретно? И дальше слушать безосновательные упрёки мачехи? Терпеть эту тиранию? Жить в том хаосе, где даже родной отец не верит тебе? — Разгильдяйка! Ты — безрукое ничтожество, неспособное даже нормально принести из прачечной моё вечернее платье! Ты его помяла, как и всегда! — срывалась на крик мачеха. — Чего стоишь? Не видела, что ли, какая гора в раковине выросла? А ну быстро иди мыть посуду! — Её залитое гневом лицо, подведённые глаза, расширенные от ярости, а оттого пронзительный цвета ртути взгляд — не обещали пощады. Блондинка с безупречным маникюром и эффектным макияжем, та самая приемная мать Эмили, в очередной раз отчитывала падчерицу за то, какая та неряха, даже не желая сделать скидку из-за разыгравшейся на улице непогоды, и уж тем более из-за того, что сама девчонка вымокла до нитки. Эмили уже просто не могла находиться в той самой квартире, которая раньше была уютным островком спокойствия и защищённости от разных бед. Не отыскать там ныне ни заботы, ни покоя, ни тишины. Назвать такое место домом было очень сложно. Эми всеми силами старалась держаться, тихо подчиняясь приказам мачехи и не возражая в ответ на её упрёки. Вот только «родительница» из-за этого будто больше давила на неё. Отец же юной оборотницы постоянно пропадал на работе, часто улетая в командировки, и не мог запечатлеть ничего из подобной домашней тирании. Он не знал, как на самом деле новая супруга относится к его дочери. Бездушная красотка мастерски скрывала свою ненависть к девчонке в присутствии супруга. Любому терпению приходит конец, особенно тогда, когда ты пытаешься ухватиться за одну единственную оставшуюся ниточку надежды, но и та обрывается неверием. Когда Эмили позвонила отцу и рассказала ему, как мачеха наказывает её ни за что и унижает, то он не поверил ей. Нить лопнула беззвучно, и вдруг разверзлась пустота… Эмили хотела сбежать от одного кошмара, но попала в совершенно иной, более масштабный и опасный. А ведь она всего лишь искала защищенность и спокойствие, оставшиеся только у её кузенов. Таких разных, таких противоположных друг другу, но в то же время дающих то самое ощущение безопасности, что было ей необходимо. Чувство, которого она не испытывала несколько лет в месте, называемом домом. Не было ни безмятежности, ни гармонии в нём, когда-то столь принимающем и надёжном. Может, поэтому Эми не любила теперь находиться в родных стенах? Возможно, из-за этого она и занялась паркуром? Чтобы подольше проводить время за пределами унылой жилплощади. Однако за это её ещё чаще ругала мачеха да находила для неё работы побольше, так сказать, в наказание. И тем не менее всё то время, что было проведено с подругами без властного голоса и надменного взгляда вечно недовольной блондинки грело душу в моменты даже самого тяжёлого угнетения. А ведь раньше жилось без всего этого: постоянного страха за любой неверный шаг; атмосферы тяжёлой, вязкой и натянутой до предела; чувств стыда и несовершенства. Память Эмили хранила воспоминания, когда каждый её день был наполнен до краев защищённостью, спокойствием и заботой. То время, когда она могла по-настоящему чувствовать родительскую опеку, материнскую ласку. Ох, как же ей не хватало её. Не нежности, а именно той, которая дарила её абсолютно безвозмездно. Той, чья улыбка могла успокоить и подарить чувство уверенности в себе, в своих силах и в том, что все невзгоды преодолимы, а неприятности и разочарования лишь ничтожно малые кочки на пути к счастливой жизни. Мама. Её ласковый мягкий голос, словно едва уловимая пелена окутывал, защищал от страха или растерянности, успокаивал, когда было обидно или больно. Её глаза, смотрящие на неё, кроху, с такой добротой и теплом, что лишь от этого становилось легче на душе, а волнения тут же утихали. Эми помнила все те драгоценные моменты, проведённые с родной матерью. Их совместные прогулки, их предвечерние чаепития за кухонным столиком, разговоры и смех. Их дружные фантазийные рассказы, что они придумывали просто так, лишь смеха ради. Улыбка, что озаряла лицо женщины, давала веру в лучшее, позволяла радоваться, не думая о плохом. Но дурное всё же случилось… Это было последнее воспоминание перед тем, как… Перед тем, как Эмили почувствовала, что к ней постепенно возвращается слух, обоняние, а слабость отступает. Она словно вынырнула со дна глубокого озера на поверхность, обретая прежнее восприятие окружающей среды. Голова просто раскалывалась от боли и тяжести. Эми с трудом, пошатываясь, приподнялась на локтях. Открыв глаза, она тут же снова зажмурилась от яркого холодного света. Лёгкое головокружение, от которого оборотница чуть не завалилась обратно на спину. Собравшись с силами, девушка смогла поднять верхнюю часть туловища, принимая положение полусидя. Оперевшись о пол левой рукой и склонив голову, она стала растирать переносицу пальцами правой кисти. Понемногу открывая глаза, она тут же заметила, что одета совершенно не так, как помнила. Её зрение восстановило былую остроту. На ней была совершенно белая сорочка, точно такая же, как и в больницах. Странно, очень странно… Она что, пациентка? От зарождающейся паники взгляд Эмили заметался по сторонам. Всё, что она видела вокруг себя, совсем не напоминало больничную палату. Это было абсолютно пустое просторное помещение без каких-либо предметов интерьера и тем более декора. Голые бетонные стены, яркие лампы, вмонтированные в потолок, холодный чуть глянцевый с тонкими швами серый плиточный пол. Осмотревшись, девушка вдруг заметила продолговатое прямоугольное стекло, занимающее почти всю стену. За ним были люди в белых халатах, которые вряд ли являлись обычными врачами, о чём подсказывало её внутреннее чутьё. Да и стали бы они запирать своих пациентов в каком-то странном месте, напоминающем глухо запаянную бетонную коробку? Внимание персон было приковано к ней, а она почти что кожей чувствовала, как они изучают её. Эми вдруг представила себя запертым в террариуме городского зоопарка экзотическим животным. Зверёк, на которого смотрят из-за его диковинности. От этого ощущения стало не по себе. Сердце вдруг приударило в груди, а дыхание перехватило от страха. Лёгкое головокружение и тяжесть в висках навалились на неё вместе с кричащей тревогой. Девчушка медленно, очень медленно отползла назад, по итогу уперевшись в стену. Она не отводила взгляд от стекла и людей, которые посматривали то на неё, то на планшеты в своих руках. Но вдруг, заметив периферийным зрением шевеление чуть в стороне на полу, Эми обернулась, узнав… Джозефа? Да, это именно он! Но, как и она, парень был облачён в такую же белую сорочку и, похоже, что только-только очнулся от долгого блуждания как будто в потустороннем мире. — Д-д-дж-ж-озеф? — Запинаясь, дрожащим голосом обратилась она к товарищу по несчастью. Зрачки её глаз сузились, стали кошачьими и засветились. В них читался неподдельный испуг. Эми была под впечатлением от всего происходящего, что даже не решалась пошевелиться. Она застыла, прижавшись спиной к стене, и следила за приходящим в себя юношей, не моргая. Она теперь не одна. Но от этого не становилось легче, ведь они оба были заперты в неизвестном помещении, и за ними, как за животными в зоопарке, кто-то наблюдал из-за прозрачной перегородки.

***

Музыкальное сопровождение: Sarah Schachner — The Last Medjay https://t.me/AtmosfernoeChtivo/6/31 Его сознание растаяло, как снежинка на тёплой ладони. Последнее, что он запомнил, было: «Хотя бы поспим…» Чувство тихого умиротворения соприкоснулось с действием впрыснутого в кровь вещества, и потому парень так легко погрузился в сон. Хотя сном это было сложно назвать. Он провалился в неосязаемое Ничто и, по ощущениям, пробыл там целую вечность и одновременно несколько секунд. Здесь невозможно определить время, как-либо отсчитать его. Он ничего не чувствовал, только каким-то невообразимым способом воспринимал забытье и невозможность вспомнить, а кто он. Кто тот, который наблюдает это бесконечное пространство? Кто дал ему определение «Ничего»?

***

«Ничто есть всё вокруг, и я есть Ничто», — промелькнула мысль, напугав юношу, как раскаты грома среди ясного неба и удар молнии посреди благоухающего цветочного поля с порхающими над ним бабочками и усердствующими пчёлами. С этого момента он начал вспоминать себя и что произошло. В какой-то момент Джозеф даже открыл глаза, и ему их стало неприятно жечь от мелькающих перед ними белых огней. «…три, четыре, пять… восемь, девять, десять… десять. Я умер? Десять раз? Почему света в Конце так много? Так выглядит отсчет прожитого времени? Не хватает…» Джос почувствовал, что может «толкнуть голову», чтобы её повернуть в сторону и посмотреть туда, куда он не смотрел до этого. А что по сторонам от Света? Разве там ничего нет? Парень уставился в какой-то длинный белый скат на фоне белой движущейся горы. Не сразу, но он вспомнил, что это рука, которая держит поручень и кому-то принадлежит. Мужская. Русал и не понимал, что движется, пока не почувствовал какое-то сопротивление от пространства под собой. Они остановились. Кто это? Я и… ? Неизвестный наклонился над ним, пристально вглядываясь. Что-то замаячило перед глазами у Джозефа, раздались глухие щелчки. Звуки лились прямо из человека, а потом сразу же раздались где-то слева. Щебет. Вдруг Джос вспомнил, как можно назвать очень быструю речь. Подождите, речь? Они говорили… — …следи за ним… — …не нужно… — …ресурсы… — …не должны. Цельно ухватить фразы не получалось. Только эти слова запоминались сами собой, и голодный на информацию мозг спешил их обсасывать и прокладывать цепочки между ними, стараясь найти логику и замену упущенному. Но тут же возрастающая мозговая жизнь глушилась, а Джозефа снова утягивало в беспамятство и необъятное небытие.

***

Не следи за ним,

Не нужно знать разочарований.

Никто не скажет, как быть тебе

В лесу забытых обещаний.

Возьмет он силу, да скрежет вырвет из тебя.

Пропадет былая острота и сломлен будет дух.

И вину взамен он не возьмет,

Поскольку отныне и всегда он — плут.

Джо С.

***

Поначалу всё было каким-то нескончаемым потоком несвязных между собой обрывков. Хотя это одурманенное сознание не могло их соединить, уловив общую нить. Это всё больше напоминало набирающий оборот торнадо, пока в какой-то момент вдруг что-то не ухнуло в центре всего, ударило и обожгло. Стало на мгновение нестерпимо страшно не проснуться, быть запертым в этой клетке, не имеющей прутьев и замков. А потом «отпустило», и проклюнулось начало сюжета… Это было не так давно. Джозеф помнил, как отец частенько делал акцент на том, как хорошо, что его сын пошел в него. Растущий вампиреныш, тоже без особых причуд как русалок, так и людей. Скалински-старший видел в нём будущий предмет гордости и того, с кем можно разделить пищу с уклоном на разговоры о её гастрономических качествах, богатстве вкуса и прочее. Естественно, имелась в виду кровь во всем её разнообразии и способах добывания. А также он хотел обучить его своему делу. Конкретно мужчина занимался поставкой этого товара на рынок. Но являлся не просто перевозчиком. Ему приходилось много договариваться, искать лазейки, оформлять документы, да так, чтобы даже контрабанда сошла за допущенную к реализации в цивилизованном обществе. Это была работа переговорщика и дипломата. Ну и знатока того, что он поставляет. Как отличить хорошую кровь от намешанной бурды? Или от той, которую плохо хранили, хотя на первый взгляд и пробу она кажется хорошего качества? Как понять, что тот, с кого её сцедили, испытывал сильный стресс, когда «делился» своими жизненными соками? В общем, Рафаэль хотел вырастить себе напарника. Родня куда надежнее, чем друзья. А потом Джозеф почувствовал, как в отце нарастает разочарование. Мальчик начал проявлять сострадание к тем, чью кровь должен был попробовать. И воротил нос от свежей человеческой, даже если она предлагалась добровольно взамен на приличную сумму. А такие люди были и подрабатывали, торгуя своим телом, но не в том смысле, как проститутки. Они именовались «донорами», что в определенных кругах обозначало почти ругательство, хотя его и отделяли от медицинского термина и людей, которые сдавали свою кровь для пользы общества официально в органах здравоохранения. Джос отказался кусать предложенное ему запястье какого-то молодого человека, которому срочно нужны были деньги и он избрал путь их получения именно такой, а не «благородный», просто потому, что вампиры платили в разы больше. Никакие уговоры как этого самого парня, так и отца не помогали. — Ты какого хера меня позоришь?! — прошипел Скалински-старший через зубы на сына. У него глаза тогда налились чернотой, а клыки удлинились. — Прочь! — огрызнулся он в итоге на «донора», прогоняя того. — Но как же деньги… Мужчина хотел послать и его со своими чертовыми деньгами ни за что, но, видимо, одумался, что лучше заплатить за молчание. — На! И ни слова. Иначе я найду тебя и обнулю… — пригрозил на полном серьёзе Рафаэль, давая понять, что его-то робкий сынишка явно не в него пошел. Молодой человек быстро ретировался, энергично кивая. Ну а Джозефа отец потащил домой. Чтобы там с ним разобраться. Это оказались долгие двадцать минут угнетающего молчания. Отец почти буквально дымился злобой, настолько он источал сильные вайбы враждебности, что их можно было бы потрогать, как щупальца осьминога, извивающиеся в пространстве. Конечно, этого не было на самом деле, но Джозефу тогда родитель почудился настоящим морским чудовищем Кракеном, вдруг оказавшимся за рулем громоздкого хамелеонистого чёрно-бордового BMW. По приезду Джос почти не пытался бежать куда-либо, даже в свою комнату, потому что отец при выходе из машины схватил его под локоть и не отпускал аж до самой гостиной. Сколько бы мальчишка ни рыпался, попытки оказывались тщетными. А его зачины вывести родителя на разговор и разжалобить того, наобещав ему, что вот в следующий раз точно-точно не подведет, пресекались резкими: «Заткнись!» Как только они с отцом оказались дома, Скалински-старший выпустил всё то, что сдерживал по дороге сюда. Его ярость за время в дороге успела кристаллизироваться и почти физически ощутимо похолодеть. По крайней мере взгляд мужчины стал ледяным, а голос пугающе ровным. Джос знал, что это сигнал чего-то болезненного для него. Он предпринял новые попытки «утечь» из рук карающего родителя, но только зря старался. Рафаэля, когда тот что-то вознамерился сделать, было не остановить. — Слушай меня. Ты должен уметь кусать людей. Ты вампир больше, чем русал, как и все в нашем роду. Мы когда-нибудь да бываем зависимыми от других. И нужно уметь брать у них то, что тебе нужно, — наставлял сына он, расстёгивая тому пуговицы на рукавах жёлтой клетчатой рубашки, пресекая попутно попытки подростка сбежать. — Редко кто из них будет давать это тебе по доброй воле. Потому ты должен брать силой! — И, вздернув рукав по локоть на левом предплечье парнишки, Скалински-старший чётким и быстрым движением вонзил свои острые длинные клыки в запястье собственному дитя. Мальчик закричал, завыл, начал сопротивляться активнее, даже бил кровожадного мужчину по плечу, пока тот заламывал и обжигал ему полезную и такую чувствительную конечность. Джос внезапно поймал взгляд отца, чёрный, жестокий и безумный. После чего родитель выпустил руку и перехватил другую, что его колотила. Досталось и ей. Ужасу и отчаянию юноши не было предела. Джозеф уже вовсю звал маму, соседей, хоть кого-нибудь, перебиваясь на мольбы к отцу, чтобы тот перестал. Что он сделает всё, что тот захочет, и что всё понял, понял, и в следующий раз непременно не опозорит свою семью. Поразительно, как такой монстр мог быть очень учтив и подвешен на язык с другими людьми на работе, но оказывался абсолютно невежественным и неконтролируемым с домашними? Мать от него не уходила только, наверное, потому, что ей это в каком-то плане нравилось, хотя она и не признавалась. Может, у полукровок свои причуды? Став постарше, Джозеф также допустил, что его родители, когда остаются наедине в спальне, то те ещё БДСМщики. В каком-то плане он пристрастился затыкать уши музыкой и по этой причине тоже… Кстати, а мама тогда была дома. Но она вышла из родительской комнаты только когда уже всё закончилось. Миссис Скалински обнаружила сына, истекающего кровью, который сидел на полу и хныкал, заливая ковер кровавыми пятнами и горькими слезами. И мужа, по губам и шее которого стекали бордовые струйки крови собственного ребенка. Женщина хоть и казалась с виду миловидной фарфоровой куклой, будто не имеющей внутреннего наполнения, но даже иногда она могла вспомнить, что вообще-то мать и к тому же имеет какие-то права в доме и отношениях и может потребовать их уважения. Илона, конечно, знала, каким её муж бывал жестоким альтером, и честно боялась его и частенько покрывала. А как-то раз он дал ей возможность хорошенько уяснить, чтобы она не вмешивалась в процесс «воспитания» сына. Но не всегда женщина могла быть настолько глуха и игнорировать чрезмерное насилие, которое происходило в её семье. Оно случалось нечасто, но ой как запоминалось всем. Миссис Скалински все-таки прогнала супруга умываться, бросив, что поговорит с ним позже. А Джозефа как-то неловко приобняла и попыталась утешить. Получалось у неё хреново. Но это было лучше, чем ничего, даже с учетом того, что она умудрилась вставить замечание про то, что он ей тут весь ковер испачкал. Илона повела его на кухню, чтобы промыть раны, но услышала предостерегающий голос Рафаэля из коридора, который обещал покусать сына снова и жену в придачу, если сейчас они сотрут «конспект». Тут уже и Джос в ужасе глянул на раковину, как на проснувшийся и готовый к извержению лавой вулкан. Как ошпаренный, мальчик одернул руки из-под струи воды. Мать в итоге приклеила ему четыре больших квадратных пластыря и отправила в комнату, бросив скудное: «Мне жаль».

***

Джозеф проснулся в каком-то светлом, бледно-зеленом помещении. Над головой были вшитые в потолок круглые лампы; в правой части от кровати, в виде тонкого матраса прямо на полу, находились металлические туалет и утопленная в стену раковина. Слева была голая безжизненная стена, скучная и унылая, хоть ты на ней нарисуй что-нибудь, чтобы она не выглядела такой давяще пустой. А четвертая стена напротив спального места оказалась полностью прозрачной. На вид она состояла из немного обшарпанного то ли прочного стекла, то ли пластика. В неё были вшиты рама и дверь, которая открывалась только снаружи. За перегородкой угадывался коридор и еще две подобные камеры, которые на данный момент оказались пусты. Сил встать на ноги и пройтись не находилось. Джос только присел, оперевшись спиной на прохладную стену позади. В голове гудело, пульсировала шишка на затылке, а еще что-то ощущалось на шее, сзади, под самым началом роста волос. Там тоже был бугорок, но он казался небольшой подушечкой с жидкостью на ощупь. Джос не понимал, где он и что тут делает, а также что творят с ним. Хотя еще осознавал, что жив и сейчас реальность выглядит вот так. Он был в растрепанных чувствах после сна и пребывания не пойми в каком состоянии какое-то время. А какое? Где часы? Парень оглядел себя. Ни одежды, ни аксессуаров, ни обуви. Даже серьги пропали. Взамен на нем имелись больничная сорочка-халат из хлопка и какое-то белье. Всё. Скалински был совершенно один заперт в незнакомом месте. Забавно, что это так пересекалось с его тем ощущением, которое он осознал после наказания отца, когда проснулся на следующее утро. Дом стал в то время чужим, потому что родители сделались посторонними. Тогда Джос впервые захотел убежать. Парень улыбнулся этому желанию. Ха! В прошлом подобное было невозможно. Хотя и сейчас, похоже, тоже. Ему тогда даже и четырнадцати лет не было, куда он без паспорта один доберётся? К тому же всё равно мальчишка далеко бы не уехал, так как ещё несовершеннолетний. На лице юноши начала проступать уже усмешка. Пожаловаться тогда Джозеф тоже не мог. Он как-то попробовал зайти к Колинсам, но когда Розали открыла дверь, то мальчишка не смог выдавить и слова о том, что случилось, а руки спрятал за спину. Скалински-младший только с напускным оптимизмом и беззаботностью протараторил: «Простите, я просто хотел пожелать вам доброго дня!» — и широко улыбнулся, как идиот. Джоса сейчас пробило на смешок. Он ведь тогда чуть со стыда не сгорел, наверное, у него щеки полыхали, как нос у олененка Рудольфа. Смех начал понемногу, но настойчивее прорываться из нутра парня. Джозеф аж приложил ладонь к губам, чтоб хоть как-то сдержать его. Хотя, от кого ему прятаться? Тут никого нет. Только он и персональный дурдом. А мамино «Мне жаль». Господь, и это всё? Это всё на что она тогда была способна? Какой же у неё ограниченный функционал! Что мать, что отец — две калеки, которые не умеют воспитывать детей да и между собой общаться. И это называется «взрослые люди»? А он их сын, и весьма достойных, если так подумать, своих родителей. Такой же не пойми кто и ничего не умеющий, — самое то под стать своим предкам! Вот в этом Джозеф точно их гордость. Результат их творения — Великий и Бездарный! Джос уже в открытую ржал на всю камеру, чувствуя, как постепенно что-то у него в мозгу съезжает набекрень. Парень не мог остановиться, видя свое прошлое как какую-то нелепую комедию и как она привела его в такие же нелепые обстоятельства сейчас. Вы только подумайте, родители так пеклись о своей репутации хороших людей, у которых растет примерный сын, а потом взяли и забыли про него, когда нужно было убираться из дома по зову мафиози. Они просто оставили его верной смерти! Об этом, конечно, узнала половина их знакомых. Но эти люди, наверное, уже мертвы. И в итоге по какой-то шутке судьбы никто никогда не сможет упрекнуть его родителей, и они останутся все равно безнаказанными. А он мало того, что умудрился не подохнуть, так еще и снова его руки пострадали. АХАХАХАХАХА, СМЕШНО, СМЕШНО. А дружба ему, поди, сулила только с оборотницей, которая тоже та еще тихоня и терпила. О господи, остановите, они вдвоем в этом мире ну никак не выживут! Джозеф уже задыхался от безудержного истерического смеха. А потом в его голове что-то щелкнуло, в груди начало печь и колоть так неистово, сильно и больно, что ржач парня, слетевшего с катушек, обернулся диким завыванием, ревом, криками — истерикой уже другого характера. Всё, над чем он смеялся, было настоящим ужасом, а осознавание этого приносило невыносимую боль и разрывало изнутри. На эти вопли уже кто-то наконец прибежал. Джос только краем сознания уловил какой-то писк, а потом его подхватили две пары сильных рук. Парень практически умолял, чтобы с ним сделали что-нибудь, лишь бы не было «так больно», и был в какой-то части сознания рад, что хоть кто-то сейчас оказался рядом. Хотя то, что они видели, как он упивался слезами, облегчения ему не приносило. Ему что-то вкололи. — Нет, нет, только не спать… — воспротивился юноша, боясь снова очутиться в прошлом, но внутри него уже начало все отключаться, как будто кто-то гасил свет поочередно в каждой комнате и заодно обесточил боль. Стало на миг как-то легко на груди, а следом парень забылся и снова провалился в равнодушное «Ничего».

***

В следующий раз он очутился в той же камере, только вел себя тише воды. Джозеф сел и тупо уставился в пол, уложенный серой плиткой. Парень облизнул губы, которые пересохли и немного шелушились. Сколько он уже здесь, в этом непонятном месте? Шишка на шее немного рассосалась, но не до конца. В этот раз Джос вернулся из истории после того инцидента с отцом. Ему некуда было податься тогда, и он вспомнил, что мог обратиться с этим к лучшему другу. Мальчик уже год как переехал от бабушки с дедушкой на север, к родителям, но летом и по праздникам возвращался, чтобы пообщаться со старыми приятелями. Рыжеволосого голубоглазого русала звали Энтони, но для своих Тони. Он к тому времени три дня как приехал. Джос наведался к нему, а после радостного «Привет, дружище!» и объятий друг его упрекнул в том, что его никто не встретил в день приезда. Джозеф честно каялся и как-то само собой поведал Тони всё то, что случилось с ним, как есть. Честно говоря, эта история напугала рыжего мальчишку, и он даже захотел рассказать её родителям, чтобы они помогли, но Скалински-младший умолял его этого не делать, так как боялся, что его заберут в интернат, где, кто его знает, будет ещё хуже, и после чего, к тому же, он не сможет видеться ни с кем из знакомых. Мысль оказалась убедительной. «Тогда что делать?» — поинтересовался Тони. Джос неохотно попросил научить его кусать других. Конечно, не подразумевались тренировки на друге. Нет! Он же не монстр. Но кого-то надо было найти. Родители Энтони являлись заводчиками и селекционерами ездовых пород собак. И иногда некоторых из них, которых не раздавали знакомым, отвозили своим родителям в тёплые края жить в качестве охранников, так как на другое они не годились в виду каких-то врожденных изъянов. Вот и тогда на привязи у Маршалов находились Рикки и Терра. Одного отбраковали из-за хондродисплазии. Он был меньше ростом, чем полагалось для Аляскинского маламута, и внешний вид его имел некоторую нелепость, но наследственный недостаток относительно пощадил пса, и кобель вполне мог долго здравствовать, но не в качестве рабочей и спортивной собаки. Терра же имела статус обыкновенной старушки-хаски на «пенсии», доживающей свой собачий век на зеленой лужайке под солнышком и нежащейся в ногах у менее строгих новых хозяев. Тони предложил кого-нибудь из них изловить и куснуть за ухо. А что? Это выглядело лучше, чем гоняться за уличными кошками или собаками, которые могли оказаться банально блохастыми, заразными и агрессивными. Нет, конечно, вся эта затея походила на бред, но… ничего же страшного, если за ухо? Как будто бы да. Господь, чего только тогда в голову им не приходило. Они с Тони в итоге поймали во дворе неказистого Рикки, так как Терра сразу просекла, что двуногая молодежь задумала что-то недоброе, и свинтила в дом. И вот рыжий мальчишка насел на маламута сверху, держа того коленями и руками, чтобы он не пустился наутек, а Джозеф решался на укус. Вообще, ему стало очень жалко этого собакена, по выражению мордочки которого читались испуг и немой вопрос «чего это вдруг дети его захватили в плен?». Он был тоже молод и наивен и потому относительно легко дался в руки. Его глаза-бусинки ясно транслировали, что ему в итоге не нравится вся эта затея. Джос присел перед ним на колено. Выдержал паузу, все еще в сомнениях. Пёс уже начинал поскуливать от дискомфорта и пытался выбраться, а Энтони, удерживая его, поторапливал друга сделать уже планируемое. Где-то на втором крыльце затаилась Терра и тихо наблюдала за процессом, пока не выдала себя глухим «бафф», как вопросом «Эй, вы чего там?». Ох, неправильно все это. Джозеф наклонился к правому висячему уху, поглаживая маламута по голове. — Ты очень хорошая собака, Рикки…— проговорил он. И… Просто почесал пёселя за ушками и нагладил тому очень усердно серую мордочку. Наверное, тогда и зверь, и Тони одновременно удивились. Парень выпустил кобеля, а тот сразу отбежал в сторону и так уставился на молодых вампиров, как будто прям сейчас, не веря своему счастью, телеграфировал молитвы собачьему богу, мол, слава ему, что уберег от хрен знает чего. Он тяфкнул на мальчиков пару раз и убежал за дом. — Ну и что это было? — поинтересовался рыжеволосый юноша, вставая и отряхивая коричневые брюки от земли и шерсти. — Ну… Не могу я… Может, есть какие-нибудь другие идеи? Другие идеи они нашли уже потом, на рынке в центре города, когда проходили мимо. Картина выглядела странной: молодые вампиреныши-русалы закупались едва спелыми бананами и тепличными помидорами, тогда как обычно подобные им брали рыбу, мясо и субпродукты. Ну, с кусанием фрукта и овоща дело обстояло проще, хотя неприятность теперь заключалась в том, что было невкусно, и Джозефа тошнило. Особенно, если он еще представлял, что это рука человека или, например, туша живого лосося. Тони говорил, что они по твердости — ближайшее похожее на плоть. И откуда друг знал такие подробности? Это оказалось изматывающее путешествие. Но одновременно и немного радостное. Здорово было увидеть снова друга детства. Они с ним общались последние два года только через соцсети, а в связи с недавними событиями с этим стало совсем туго. Хотя парень обещал приехать к концу июня и успеть на день рождения старого друга. Но сейчас эти планы казались неосуществимыми. Досадно, что Джос никак не может ни о чем предупредить Маршала-младшего. Он сам-то сейчас где? А хрен его знает. Джозеф чувствовал усталость. От бессилия и мрачных перспектив, от воспоминания прошлого. В голове мелькали отголоски снов и особые впечатления. Напуганный взгляд то Тони, то его собаки. Даже старушка Терра понимала, что тогда они намеревались сделать что-то плохое. Он пробовал пойти против себя в угоду отцу, чтобы тот хотя бы не имел причины его наказывать. Ощущалось это как предательство, но парень же старался собственную персону уберечь от боли. Почему это не защита самого себя? Очень захотелось прямо сейчас включить музыку и раствориться в ней, и Джос машинально потянулся в несуществующий сейчас карман брюк. А, точно, и этого у него нет. Пиздец. Джозеф сидел, а из его глаз тихо бежали ручейки слез. Он, не моргая, смотрел вперед, но на самом деле в эту необъятную жесть, от которой ему становилось грустно всегда. Парень печалился из-за того, что он тогда на радость отцу в следующий раз, как и обещал, набрался-таки храбрости и укусил «донора». С того момента, правда, закрылся в себе и стал избегать общения и совместного времяпрепровождения с родителем, но все же. Но, к слову, и отец от него резко отстал. Со временем боль от этого улеглась, а папаша не проявлял жестокость в общении и поведении, даже казался нормальным человеком эпизодами. Но было паршиво. Тоскливо по умолчанию. Общение с родителями тогда приобрело для Джозефа какой-то картонный характер, чисто по бытовым вопросам, и он как мог по возможности тикал от мероприятий с отцом, придумывая бесконечные отмазки. Скалински-старший, конечно, подозревал, из-за чего это может быть, но чтобы не терять лицо, вдруг решил спрятать свое недовольство за фразой: «Что ж, насильно мил не будешь». Вот именно, отец. Вот именно. Эх. Ничего не хотелось. Разве только попить и справить нужду. Собственно, для этого парень собрал себя в руки и поднялся. Странное ощущение делать свои дела в одинокой комнате, за которой явно есть надзор по камерам видеонаблюдения. Джозеф не приметил никаких глазков, но они должны были быть здесь. Как в фильмах. Потом он помыл руки. Где-то в это время за прозрачной стеной появилось трое: высокая женщина с длинными кремово-белыми волосами, заплетенными небрежно в косу, и в медицинском халате, накинутом поверх белой блузки и черной юбки-карандаш, а также в темной специальной униформе двое мужчин, судя по телосложению. Их лица были полностью скрыты масками, кроме глаз. Блондинка же в такой анонимности не нуждалась. Они терпеливо дожидались, когда парень напьется прямо из-под крана. А он, заметив это, нарочито растянул свое занятие, думая, а стоит ли попробовать заговорить с пришельцами и попросить вот так просто взять да всё ему объяснить и отпустить его. Но с другой стороны, они не спрашивали его, когда схватили и удерживали под какими-то транквилизаторами. Никто не интересовался, нужно ли ему чего. Непонятные люди просто что-то делали с ним без его ведома. Вон, даже явились с пистолетами, которые стреляют дротиками. Ох, он им не животное. Джос выпрямился и обернулся. Медленно он вытер капли воды с губ тыльной стороной правой уже зажившей и без бинта руки, не без изящества отведя её в сторону и изобразив в конце этого жеста фак, предназначенный ожидающим за дверью. Его лицо осталось максимально равнодушным, хотя глаза и потемнели. Пусть подавятся. Электронный замок быстро разблокировали, и в распростертые театрально объятья Джозефа прилетело два дротика сразу. Какие ранимые. Гулять так гулять! Он будет даже рад, если вообще не проснется.

***

Но снов в этот раз не было, да и пустоты тоже. Зато пришло странное чувство, как будто ты бесконечно бродишь по темным закоулкам и ищешь свет, но никак не можешь найти. Казалось бы, вот уже видишь его на финишной прямой, бежишь к нему, протягиваешь руки, и вдруг стены сдвигаются, тебя как будто откидывает назад, а лабиринт перестраивается, и перед тобой выкладывается уже новый путь, по которому предстоит пройти. Здесь не было усталости, и бродить можно бесконечно, но отчаяние все-таки ощущалось. Иногда в моменты, когда Джос не понимал, что ему делать, ведь его старания ни к чему не приводили, он как будто начинал видеть сквозь стены синее пространство со всплывающими пузырьками воздуха, за которым что-то двигалось. О чем эти картины он не мог догадаться, только понимал, что ему стоит еще подождать. Но чего? Освобождения, наверное. В конце концов, в этом живом лабиринте никого кроме него не было, и здесь ощущалась некая безопасность. Так что, может, парень прогуляется снова и постарается дотянуться до света в который раз. Чем ему ещё заниматься в эдаком месте?