Глава 11: Агрегатные Состояния Стыда

Интоксикация этанолом и нейротоксинами. Дегидратация. Тремор первой стадии. Тиннитус уровня «Банши внутри ушной раковины». Состояние: … Гермиона с трудом разлепила веки. Они слиплись и отошли со звуком трескающейся кожной ткани. Мир перед глазами плыл, смешиваясь во что-то зеленое и очень неустойчивое. Вестибулярный аппарат молил о спасении. Ощущение было схожее с полетом на метле — тошнотворно-отвратительное. А мягкий бархат под щекой лишь подтверждал предположение, что она упала лицом в траву и свернула шею. Тело было вязким, онемевшим. Результат работы кониина, как она отстраненно могла подметить. Чертов Болиголов. Шум в ушах, наверное, был смехом Сократа, которые злорадствовал над её идиотским решением выпить яда. Настойка, Забини? Ей казалось он влил туда стопроцентный концентрат. Тяжесть. Что-то странное давило ей в спину, и оно было слишком… реальным для эфемерного груза стыда на её плечах. Объект был похож на чугунную батарею. Старую, магловскую, с острыми, облупившимися ребрами, которые впивались в плоть с садистским удовольствием. Тяжелая, угловатая и… теплая. Затылок защекотало. Ветер? Но откуда ему было взяться? И почему он не был холодным? Ноябрь на дворе! Она медленно, преодолевая сопротивление мышц шеи, скосила глаза вниз. Взгляд скользнул по белой шерсти. Её свитер — вполне логично. Пошел дальше — белая шелковая ткань. Гермиона с трудом моргнула, стараясь сфокусироваться. Нет… этого не может быть…. Воланы. На её животе лежала ладонь, казавшаяся ещё более изящной на фоне струящейся ткани цвета пожелтевших страниц. Старинных фолиантов, хранящих историю. Выпирающие на бледной коже вены. Длинные пальцы, на одном из которых блестело серебро. Кольцо с буквой «М». Результат визуальной экспертизы: гипотеза о батарее не подтверждена. Ей в спину упирался Лорд Драко Люциус Малфой, припечатывая к себе весом фамильного металла. Паника ударила в кровь с задержкой в три секунды. КАКОГО ЧЕРТА?! Её мысли лихорадочно закрутились в голове. Хогсмид. Три Метлы. Квартира. «Поцелуй Дементора»… Последнее, что она помнила — это лекция о гравитации. У неё провал в памяти из-за абсента? Иначе как еще объяснить это? Они же не… Он же не… Она была одета. Свитер на месте. Джинсы на месте. Это ведь хороший знак? Взгляд опасливо пошел дальше, в поисках других возможных доказательств. Лифчик на люстре? Её гордость где-нибудь под диваном? Краска ударила в лицо. Тиара. С кончиков её кудрявых прядей, свисающих вниз через кресло, поблескивали красные рубины. О, Мерлин… Нотт. Она определенно должна добавить в расписание пункт об убийстве Теодора Нотта. Весь гребанный вечер она ходила в его фамильных камнях. В короне! Что он решил, она воровка? Или осквернила грязью его наследство? Гермиона слегка мотнула головой, прикрывая глаза от нахлынувшего головокружения. Металл звякнул об пол. Тиара отцепилась от кудрей и упала под ножку кресла. Получилось. Хриплый стон отдался вибрацией ей в спину. Гермиона замерла, закусывая сухую губу. Дрожь прошла по спине. Проснется? Но голова Малфоя только соскользнула с зеленого бархата и приземлилась на её макушку, сильнее вдавливая в кресло. Она сглотнула вязкую слюну, чувствуя как его нос запутывается в её локонах. Горячее дыхание ошпарило скальп. От него должно было разить перегаром как от пьяницы из Лютного. Нотки спирта и правда присутствовали, но сквозь них пробивалось что-то еще. Сладкое. Одурманивающее, неправильное. Жженый сахар? Карамель с мышьяком? Вчера от него не пахло мятой. Какие-то духи? На морозе они казались приторными, но сейчас, смешавшись с теплом его тела, с запахом его кожи… Гермиона сделала вдох. Глубокий, жадный вдох, прежде чем успела себя остановить. Это пахло… хорошо. Нет. Сбой обонятельной функции. Это запах ублюдка, который привел её в притон и чей прадед смотрел на неё так, словно примерял на неё седло поудобней! Но, Мерлин, почему ей хочется вдохнуть еще раз? Гермиона сжала зубы. Нужно выбираться. Немедленно. Она собрала остатки сил, пытаясь выскользнуть из-под его руки. Медленно, по дюйму, словно проходя мимо Цербера в аду. Движение плечом. Сдвиг бедра. И капкан захлопнулся. Как только она создала небольшую дистанцию, рука на её животе напряглась, обнажая мышцы. Уверенным, собственническим движением он дернул её обратно. Прижал спиной к своей груди так плотно, что между ними не осталось даже молекулы воздуха. Гермиона мысленно застонала, закрывая глаза. Ей не уйти, не разбудив его. Его колено сдвинулось, заходя ей на бедро. Острое, как лезвие. Больно. Она уже чувствовала, как подступала кровь, оформляя ей синяк в виде его коленной чашечки. Ему даже не нужно кусать её, чтобы пометить. У этого человека что, фетиш на оставление следов на её коже? Чистокровная сволочь. Она предприняла последнюю попытку пошевелиться, но вес его тела пригвоздил её намертво. Как он может быть таким тяжелым? По визуальной оценке, индекс массы его тела находился где-то на границе с «аристократической истощенностью». Он вообще ел? Или питается исключительно ядом, виски и собственной желчью? Но почему тогда он ощущался плотным, как гранитная плита? Кости? Высушенные мышцы? Откуда эта гребанная тонна на её позвоночнике? Или просто сверхплотная материя? Черная дыра в человеческом обличье, засасывающая в себя пространство, кислород и её достоинство. И тут она почувствовала это. Твердость. Угроза высокого уровня опасности упиралась ей прямо в ягодицу, через джинсы. Кровь прилила к лицу, смешиваясь с остатками токсинов в организме. Это… это просто физиология. Утренняя эрекция. Рефлекс. Бессознательная реакция организма на наполненный мочевой пузырь. Ничего личного, Грейнджер. Просто… гидравлика. Но внизу живота, там, где его бледные пальцы сжимали её свитер, потянуло. Его дыхание. Его сердцебиение под её спиной. Его проклятый стояк у неё под задницей. Гермиона сглотнула, борясь с охватившим её жаром. Это было слишком. Это было за гранью. — Малфой, — позвала она. Голос прозвучал нервно, сдавленно. Она пихнула его локтем под ребра. Слабо. Онемевшие мышцы отказывались работать в полную силу. Он не проснулся. Только недовольное бормотание затерялось где-то между её волос. — Малфой! — громче. Требовательнее. Он выдохнул, окатив её горячим воздухом, и его пальцы на её животе… дрогнули. Большой палец начал двигаться. Вперед-назад. Медленно. Ритмично. Поглаживая её через шерсть свитера. Успокаивающе? Нет. Так гладят кота. Так успокаивают нервное животное, которое пытается вырваться из клетки. Он что, во сне считает её своим питомцем? Своей… борзой? Унижение смешалось с паникой. Предательское дыхание стало поверхностным, мурашки пробежались по коже, вслед его движению… — ДРАКО! — вырвалось, срывая голосовые связки. Эффект оказался несоизмеримо мал по сравнению с затраченными усилиями. Драко приоткрыл один глаз. Серый, мутный, с покрасневшими белками. Его тело напряглось, но вместо того чтобы отпрянуть, рука на её животе сжалась сильнее, фиксируя на месте. Секунда. Молчание. Трепетание светлых ресниц. — Блядь… что?.. — глубокий, хриплый голос, выходящий из диафрагмы прямо ей в волосы. Он зажмурился, прячась от света, и, вновь открыв глаза, сфокусировался на её затылке. — Грейнджер?.. Ты всегда так орешь по утрам? Гермиона вспыхнула. Возмущение ударило в голову так быстро, что перед глазами заплясали огоньки. Он не заметил? Конечно, он заметил. Он лежал, прижимаясь к ней как к подушке. В позе «Мертвого Кота», черт бы побрал Нотта. Используя её как… как грелку для… члена. — Малфой! Ты издеваешься?! — прошипела она, пытаясь вывернуться из его хватки. — Пусти! Драко, издав тяжкий вздох мученика, закрыл глаз обратно. И уткнулся носом ей в плечо, словно искал кнопку «выключить звук». — Грейнджер… дай поспать, — проворчал он ей в шерсть свитера. Гермиона открыла рот, хватая воздух от шока. Уровень наглости: немыслимый. Официальный статус: девочка-подушка. Она с новой силой пихнула его локтем назад, целясь куда-то в солнечное сплетение. Виски резануло болью от напряжения, но она не собиралась позволять ему использовать себя как плюшевого мишку. Она не подушка, черт возьми! Даже если у неё есть этот идиотский пуховик! Драко поморщился. Его брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку. Но хватку он не ослабил. Напротив, его бедра прижались плотнее, фиксируя её дергающиеся ноги. — Так ты для этого меня разбудила? — он едва приподнял голову и охрипший голос коснулся её уха. Гермиона замерла, парализованная интонацией. Низкой. Тягучей. Пробирающей до костей. — Еще одно движение бедрами, Грейнджер, — продолжил он, и в его голосе проскользнула опасная, сонная сталь, — и я решу, что это твоя цель. Причем выполняешь ты её с особым усердием. Её руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. От бессильной ярости. И от тупой тяги внизу, которая реагировала на его голос. — Убери. Свои. Ублюдские. Руки. Малфой. Сейчас же, — отчеканила она сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как закипает. Драко вздохнул снова. В этом звуке была вся тяжесть вселенной, вся скорбь мира и, возможно, закатанные под веками глаза. Он наконец открыл их полностью. Серые радужки прояснились. В них больше не было утренней дымки. Только холодная, раздраженная ясность и тень чего-то темного на дне зрачков. Его рука на её животе разжалась. Медленно, намеренно растягивая движение. Ладонь проехала по её свитеру, по ребрам, оставляя фантомный жгучий след. Вес его тела исчез. Холодный воздух тут же скользнул под свитер, кусая разгоряченную кожу. Драко откинулся назад, положив обе руки на деревянные подлокотники. Свобода. Гермиона не стала ждать. Она вскочила, игнорируя протест затекших мышц. Резко развернувшись, она уставилась на него, готовая к обороне, к атаке. Драко развалился в кресле, как гребаный король в изгнании. Он смотрел на неё снизу вверх, слегка склонив голову. Платиновые волосы растрепаны, пряди падали на лоб. Помятая рубашка, ослабевшая шнуровка на груди, открывающая вид на ключицы. Красный кровоподтек на переносице, уходящий влево, создавал болезненный, порочный контраст с его аристократической бледностью. Он выглядел… как мистер Дарси, неудачно подравшийся в кабаке. Или Хитклифф, разбивший лицо об крышку гроба. И это было абсолютно несправедливо для такого ублюдка. Гермиона почувствовала, как дрожь поднимается от коленей к горлу. Ей нужно было что-то сказать. Проклясть его. Уничтожить вербально. Восстановить границы, которые он стер за эту ночь. — Малфой, ты… — начала она, набирая в грудь воздуха для тирады. Речь оборвалась. Слишком резкий подъем. Адреналин, державший её в вертикальном положении, схлынул, оставив после себя тошнотворную слабость. Вестибулярный аппарат подал сигнал бедствия. Лицо Гермионы, вероятно, приобрело оттенок плесени на их дорогущем сыре. Его бровь удивленно поползла вверх. — Грейнджер?.. Она не ответила. Зажала рот ладонью, сдерживая рвотный позыв, и, шатаясь, бросилась в сторону ванной. Она слышала лишь скрип кресла за спиной, захлопывая дверь спасительного убежища. Гермиона упала на колени, ударяясь о холодный мрамор. Она вцепилась в ободок. Серебряный. Конечно, серебряный. Очищающие свойство аргентума для аристократических задниц! Ее вывернуло наизнанку. Желчь, остатки абсента и вчерашнего трюфеля покинули организм с мучительным спазмом. В голове, пульсирующей от боли, пронеслась единственная четкая мысль: Вот оно. Последствие утра с Пожирателем Смерти. *** Холодные брызги разбивались о тяжелую мраморную чашу, мгновенно впитываясь и исчезая на черном камне. Шум воды заглушал пульс в висках, но, к сожалению, не мысли. Гермиона набрала в рот воду, пытаясь смыть вкус полыни, собственных внутренностей и запах… Она резко выплюнула воду, опираясь на края раковины. Мерзкий привкус никуда не делся, а камень без всяких усилий принял на себя остатки её гриффиндорской гордости. Но какая, к черту, гордость? Она оставила её еще на пороге этого… лупанара. Или, что точнее, лепрозория. Гермиона подняла голову, тяжело дыша. Вода капала с подбородка, стекала по спутанным кудрявым прядям, порождая на её голове только больший хаос. Энтропия, все-таки, сука. Господи, что она вообще вчера несла? В прекрасный букет из рвоты, злости, неловкости и похмелья добавился еще один неотъемлемый компонент пьяного утра — высочайший концентрат стыда. Отражение в зеркале самооценку не спасало. Стекло — мутное, с темными пятнами от древности. Оно поглощало свет, выбеливая её болезненный от токсинов в алкоголе цвет кожи. Смягчало, размазывало черты лица. Растворяло, делало частью этого пыльного, грязного порока. Будто показывая одну из тех потрепанных, чахоточных куртизанок, которых Арман Малфой оставлял после себя на этом же мраморе. Гермиона отвела взгляд от этого позорного зрелища. По периметру широкой серебряной рамы медленно ползли металлические змеи. Неспешно, лениво извивались, сворачиваясь в клубки. Мерлин… им самим не жутко ходить сюда ссать ночью? Гермиона помотала головой, и принялась лихорадочно стирать остатки вчерашней с век. Нужен план. Разведка окончена. Пора запустить протокол эвакуации с вражеского фронта. Привести себя в порядок. Относительно. Найти пуховик. В гостиной? Покинуть территорию. Избежать столкновение с полным отрядом. Условие: в обход командира группировки. Гермиона бросила быстрый взгляд на небольшую форточку под потолком. Второй этаж. Вероятность перелома лодыжки: 35%. Вероятность того, что Рита Скитер сфотографирует ползущую по снегу, как из окопа, героиню войны с перегаром от явно незаконного абсента: 99,9%. Ладно, вариант с окном нерентабельный. Придется идти через дверь. Но… черт, надо было ставить заглушающие чары! Может, Малфой поставил? Ага, конечно. Разбежался. Гермиона шумно выдохнула, вглядываясь в отражение своих покрасневших глаз. — Я всё контролирую, — прошептала она строгим, но дрожащим голосом. — Это просто интоксикация. Реакция организма на этанол и туйон. Физиология, ничего больше. Она потянулась за полотенцем, как вдруг… — Ш-ш-ш! Звук был резким, похожим на трение металла о камень. Серебряные змеи на раме внезапно оживились. Они синхронно, с металлическим лязгом, повернули плоские головы в её сторону. Крошечные пасти приоткрылись, обнажая угрожающие клыки. Черные глаза смотрели прямо на неё. Гермиона отшатнулась от раковины. Адреналин ударил в кровь, дыхание перехватило. Правая рука рефлекторно метнулась к карману джинсов, туда, где всегда была… Пустота. Всегда, видимо, была пустота. Она не взяла палочку! Она оставила её там, в гостиной, пока бежала, прикрывая рот! Молодец, Грейнджер! В притоне Малфоев, в компании психопатов — оставить единственное оружие! Ум пробивает новые рекорды айкью! По мутному стеклу пошла рябь, и сквозь стекло раздался голос. Женский. Тихий, змеиный, пропитанный ядом и веками превосходства. — Смертным на меня дозволено смотреть только в отражении, милочка… — прошипело зеркало. По стеклу пробежала трещина, сложившаяся в подобие презрительной усмешки. — Но на тебя… на тебя даже через амальгаму смотреть тошно. Гермиона застыла, вжимаясь поясницей в дверь ванной. Это не было похоже ни на пародию на Белоснежку (хотя Арман Малфой вполне мог вообразить себя злой королевой в алкогольном делириуме), ни на типовую закупку из Косого Переулка. Артефакт с зачатками личности. Категория: Темная магия или высокоуровневые чары персонификации. Сердце всё еще колотилось от неожиданности, но аналитическим ум был громче пульса. — Только в отражение? Феминизация василиска? — Гермиона слегка наклонила голову, рассматривая искаженное лицо на стекле. — Слишком современно для антиквариата. Зеркало недовольно колыхнулось. Серебряные чешуйки зашуршали быстрее. Противный металлический скрип бил по чувствительному похмельному слуху. — Милочка, на меня смертные веками взирали с трепетом, моля показать им каплю своего же величия. А ты… — стекло потемнело, словно передавая презрение. — Ты пахнешь кнатами и самообманом. Фемида была бы милосерднее, если бы выжгла мне глаза, прежде чем ты осквернила мою обитель. Страх окончательно уступил место привычному академическому раздражению. Фемида? Греческая мифология? А что-то еще более пафосное и снобское Малфои не могли повесить в ванной? — А-а, значит Медуза Горгона? — она скрестила руки на груди, её голос приобрел менторские нотки. — Ну-ну, очень… фемидно, что ваша «обитель» оказалась связана с водопроводом. Посейдон часто навещает? Через слив? Шипение стало громче. Змеи на раме встали в стойку. — Как ты смеешь дерзить, неотесанная хабалистая химера… — Знаешь, — перебила её Гермиона, делая шаг вперед к раковине. Не обращая внимания на металлические клыки, в футе от ее лица. — Я смотрела в глаза настоящему василиску в двенадцать лет. И он был куда приятней. По крайней мере, молчал и не страдал дефицитом внимания. — Какие пошлые, новомодные словечки! — взвизгнул артефакт, и стекло пошло мутными разводами. — Да сюда на оргии и то люди поприличней ходили! Ты… Два глухих, тяжелых удара в дверь. Голос, раздавшийся следом, был хриплым, ленивым и растянутым. Патока с битым стеклом. — Грейнджер. Гермиона вздрогнула от неожиданности. Кровь отлила от лица, устремляясь куда-то к пяткам. Малфой. Но возмутительно было другое. Зеркало, секунду назад извергавшее проклятия, мгновенно заткнулось. Муть исчезла. Серебряные змеи с тихим, покорным щелчком прижались обратно к раме, замирая в идеальной симметрии. Гермиона уставилась на раму, не веря своим глазам. Предательница! Никакой женской солидарности! Стоило Лорду подойти к двери, как эта антикварная стерва тут же притворилась обычным, тупым куском стекла! — Если ты там не сдохла и не собираешься топиться, — продолжил Драко из-за двери. Его голос сочился скучающим ядом, будто сцеженным с тех же металлических клыков. — Прекрати самоудовлетворяться на мою мебель. Ты все-таки в гостях. Имей совесть, Грейнджер. Гермиона зажмурила глаза. Стыд вновь ударил в живот, скручивая желудок. Если бы он только знал, что она… Мерлин! Пальцы сжались в кулаки. Нет, это просто… типичная слизеринская уловка. Будто это она тут стонет в ванной, а не он терся своим… своей гидравликой о её бедро! Она сглотнула и поправила спутанные волосы, которые уже всё равно было не спасти. Я всё контролирую. И потянулась к дверной ручке. С мокрым лицом, без палочки, в ванной ублюдка, чье сердце слишком долго билось о её спину этой ночью. Дверь со скрипом поддалась, выпуская её в прокуренный полумрак коридора. Малфой стоял у противоположной стены. Он небрежно опирался плечом о выцветшие обои. Его дурацкая антикварная рубашка была распахнута явно шире необходимого. Ссадина на переносице цвела благородным фиолетовым, но поза кричала об абсолютном, расслабленном превосходстве. Упреждающий удар. Единственная верная тактика. Гермиона не дала ему открыть рот, опережая любой комментарий о звуках, доносившихся из-за двери. — Не могу назвать беседу с твоим зеркалом удовольствием, Малфой, — отчеканила она, прищурив плохо фокусирующийся взгляд. — Думаю, тебе стоит сменить дизайнера. Беседовать с утра с античными чудовищами? Серьезно? Это для зарядки снобизмом на весь день? Или вы так в семье тренируете высокомерие? Драко даже не вздрогнул. Он медленно повернул голову, выгибая одну лишь бровь. — Высокомерие и снобизм, Грейнджер, это в крови. Предположение, что это нужно тренировать, — глубоко оскорбительно. Серые глаза с обманчивой вялостью, скользнули по её влажным волосам. По белому свитеру со следами капель. По покрасневшим глазам и лохматым волосам. Уголок его губ дрогнул, когда он продолжил свою мысль: — А если ты нашла в зеркале… определенные сходства с хтоническими чудовищами, то это не моя вина. Гермиона сжала челюсти, уже держа хлесткий ответ на зубах. Но тут её взгляд опустился ниже. Витиеватый тончайший хрусталь, с серебряной каймой. Драко держал стакан тремя длинными пальцами на вытянутой руке. Мизинец, естественно, был аристократично отставлен в сторону. — Пей, Грейнджер, — протянул он, и его губы изогнулись тонкой усмешке. — Не хватало еще мне объяснять аврорам, почему героиня войны умерла от обезвоживания на моем персидском ковре. А выносить трупы после абсента… — он выдержал театральную, звенящую паузу. — Мне за это больше не платят. Гермиона перевела взгляд с его лица на стакан, потом обратно. Сбой системы. Логическая цепочка в её голове с треском закоротила. — Ты… принес мне воду? Драко встретил её взгляд с непробиваемым высокомерием. — Я радушный хозяин, Грейнджер. Возможно, ты не знакома с правилами приличия, но этикет обязывает. Драко Малфой. Играет в этикет. В притоне своего прадеда. Но логическая дыра в его действиях была слишком сладко вопиющей, чтобы тратить время на сарказм. — Воду, — произнесла она с долей наслаждения. Как ученый, нашедший ошибку в чужих расчетах. — К двери ванной. Драко слегка нахмурился. Бровь дернулась. Он еще не понимал, но явно начинал раздражаться. — В комнату, Малфой, — продолжила Гермиона, довольно растягивая слова, — где есть две раковины, душевая кабина, серебряный унитаз и трубы, подключенные к бесконечному магическому водоснабжению… Ты стоял под дверью и ждал, чтобы предложить мне… стакан воды? Тишина, рухнувшая на коридор, была такой плотной, словно кто-то наложил Муффлиато. Гермиона видела, как в серых глазах озаряется осознание. Эта секундная растерянность на лице Лорда Малфоя была лучшим обезболивающим для её похмельного утра. Но он упрямо вскинул подбородок. Фамильная гордость отказывалась топиться в хрустале. — Она… из графина, — голос прозвучал глухо, он смотрел ей куда-то за плечо. — Фильтрованная. Гермиона вскинула брови. Внутренний аналитик ликовал, требуя добить погрешность. Пожиратель Смерти оправдывался за стакан воды. Фильтрацией! Как студент на экзамене: забывший ответ, но не растерявший наглость. — Ты хочешь сказать, что в фамильной квартире Лорда Малфоя нет чар фильтрации на кранах? Зрачки расширились, поглощая радужку. В них отражалось желание запустить Аваду прямо ей в мозг. — Устарели, — процедил он сквозь стиснутые зубы. Она сделала полшага вперед, заглядывая в потемневшие глаза. Анализ требовал сокращения дистанции. — Так ты хочешь сказать, что ты всё-таки плохой хозяин, Малфой? Аргументы не сходятся. В глазах Малфоя вспыхнуло желание либо вылить эту чертову фильтрованную воду ей на голову, либо… сделать нечто, от чего её пульс предательски ударил в горло. Воздух между ними искрил, готовый воспламениться. Он резко вдохнул, делая шаг к ней… Дверь соседней гостевой спальни с грохотом ударилась о стену. В коридор, потягиваясь до хруста в позвоночнике и зевая во весь рот, ввалился Теодор Нотт. Его рубашка была расстегнута до пупка, а на голове царило гнездо, свитое, казалось, самой энтропией. — Доброе утро, блядский мир! — торжественно возвестил он, сладко жмурясь. — Я сегодня готов подарить этой планете столько любви! Я тут уже глянул позу дня в камасутре… Представляете, у календаря Арманчика есть иллюзорное сопровождение! Сегодня — поза верблюда! Теодор открыл глаза. Он замер, уставившись на застывшую мизансцену. Драко, белый от бешенства, с отставленным мизинцем сжимающий стакан воды. Гермиона, прижатая к двери ванной, со скрещенными на груди руками. Широкая, предвкушающая улыбка медленно расползлась по лицу Нотта. Он выразительно поиграл бровями, глядя на стакан. — Оу. Драко, ты уже готов к ролевой? Засуха в Сахаре? — Теодор интимно понизил голос, с восторгом переводя взгляд с одного на другую. — Будешь снизу или… на горбу? Пальцы на стакане сжались. Малфой был готов использовать хрусталь в качестве холодного оружия. Но немедленное убийство остановил еще один проснувшийся от шума свидетель. — Салазар… Нотт, завали своё блядское ебало… — приглушенный, полный экзистенциальной муки стон донесся из-за полуоткрытой двери. — Мой мозг сейчас вытечет через уши… А это… не эстетично. За этим последовал глухой, тяжелый удар. Звук падающего тела. — Пэнс… — простонал Блейз, судя по акустике, уже с ковра. — Ты будешь оплачивать мне колдомедика… — Замолчи. Я сплю, урод! — рявкнул женский голос, сопроводив ответ звуком летящей в стену подушки. Балаган официально вступил в свои права. Слизеринская «группировка» была в полном, раздражающем сборе. Уйти незамеченной больше не предстало возможности. — Ну так что? — Теодор широко, плотоядно улыбнулся, полностью игнорируя домашнее насилие за стенкой. Его взгляд лихорадочно бегал между Драко и Гермионой. — Снизу или сверху? В позе верблюда, напоминаю, горбов два, Драко! Хватит на обоих, но кому достанется передний? А кто будет плеваться? Или я буду верблюдом, а вы с принцессой — наездниками? Я, кажется, видел тут в одной книге заклинание для отращивания второго. . Звон. Тонкий, хрустальный, пронзительный. Драко не бросил стакан. Он просто разжал пальцы. Тончайший хрусталь, переживший, вероятно, не одно столетие и пару гоблинских восстаний, встретился с каменным полом и разлетелся на сотню сверкающих брызг. Отфильтрованная вода смешалась с пылью. — Иди. На. Хуй. Нотт, — процедил Малфой мертвым, пугающе спокойным голосом. Он шагнул вперед, прямо по осколкам. Хруст дорогого стекла под тяжелой подошвой. Драко остановился у двери ванной, не глядя на застывшую Гермиону. — А ты, Грейнджер, — бросил он, глядя куда-то в облупленную краску на стене, — пей из лужи. Если это твой уровень. Хлопок двери сотряс коридор с такой силой, что Гермиона вздрогнула. Облако вековой штукатурки посыпалось с потолка. Замок щелкнул, отрезая его от них. Ну, по крайней мере, в этот раз без угроз Круциатусом. Малфой улучшает свою статистику. Теодор присвистнул. Он наклонился и с любопытством пнул носком ботинка самый крупный осколок хрусталя. — Ой, кажется, Дракончик сегодня на девятом уровне драмы, — цокнул языком Нотт. — Принцесса, ты не бери на свой счет. Он всегда такой. До опохмела. И после. В целом, это генетическое. Как фотосинтез. Малфоевский драмасинтез! Генерировать драму из воздуха — это талант, знаешь ли! Тео почесал затылок, растрепав кудри еще сильнее. И вдруг его взгляд сфокусировался на голове Гермионы. Глаза комично расширились. — Принцесса! — визгливо прикрикнул он, хватаясь за сердце с таким ужасом, будто у неё отвалилась голова. — Был дворцовый переворот, пока я спал?! Где корона?! Гермиона прикрыла глаза, подавляя всплеск мигрени. Теодор уже вошел в роль, его голос набирал трагические обороты. — Кто-то пытался вас свергнуть, миледи?! — Ухватившись за слово «свергнуть», его ассоциативный ряд ожидаемо свернул в единственно доступное ему русло. — Поставить на колени? Нагнуть? Принцесса, признавайтесь, это был Дракончик?! Он пытался узурпировать вашу власть через анальную диктатуру?! Анальная диктатура стала пределом. Лимит выносливости вестибулярного аппарата и здравого смысла был исчерпан. Гермиона молча отодвинула Теодора плечом и пошла в гостиную. Свет из высоких окон ударил по сетчатке. Её слегка шатало. Желудок всё еще пульсировал азбукой Морза, передавая сигнал SOS. Но ей нужен был её пуховик. Немедленно. Она обвела мутным взглядом последствия вчерашнего распада. Диваны, пустые бутылки, пепел и скомканные коробки. Искать бесформенную куртку в этом хаосе было физически больно. Но на диванном столике, рядом с опрокинутой пепельницей, лежал кусок светлого дерева с виноградной лозой. Палочка. Гермиона схватила её. Привычный вес древнего дерева мгновенно заземлил её, давая хотя бы иллюзорный контроль. Она сунула палочку в задний карман джинсов. Теодор, растягивая шаги, ввалился в гостиную следом. Он громко, с разбега плюхнулся на диван, не жалея старинную мебель. — Что-то потеряла, принцесса? Гермиона потерла глаза ладонями. — Теодор, ты не видел мой пуховик? — А, ту подушку? — он закинул ногу на ногу. — Не знаю. Может, кто-то на ней спал? Блейзи вот любит мягкие ткани. Хотя у него эстетическая аллергия на синтетику… Покрывается волдырями, из которых сочится снобизм, знаешь. А что? — он фыркнул, глядя на её вялые поиски. — Ты же знаешь… есть там всякая приблуда… например, Акцио. Или слишком легко для героини? — Риск расщепления молекулярной структуры ткани из-за остаточного туйона в крови, — буркнула Гермиона, заглядывая за кресло. — Хаотичные последствия неконтролируемого колдовства под влиянием нейротоксинов. Она наконец заметила знакомое пятно за диваном. Наклонилась, игнорируя протест позвоночника, и выудила свою куртку. — Хаос… — мечтательно протянул Тео, следя за ней. — Энтропия. А знаешь, Принцесса, тот суп с кошатиной был бы как нельзя кстати с похмелья. Квантовый бульон… Он вдруг замолчал. Улыбка медленно сползла с его лица. Теодор сфокусировал взгляд на том, как она натягивает куртку и застегивает молнию. — Эй, принцесса. Ты что… уходишь? Гермиона остановилась с рукой на застежке, наполовину застегнутой, и посмотрела на Теодора. Очевидный вопрос. Без сопутствующий выраженных девиаций. Это было… Но Теодор резко рассмеялся, прерывая ее анализ. Смех был коротким, лающим. — Сваливаешь, пока возлюбленный в душе, не попрощавшись? — он покачал головой. — Классика, принцесса. Но… немного дешево. Гермиона отвела взгляд. Вероятность романтической привязанности: 0%. Наличие интимного контакта: не подтверждено (целостность гардероба — 100%). Следовательно, поведенческий паттерн «побег скомпрометированной девы из бульварного романа» был статистически необоснован. Трусы находились на ней, а Малфой все еще входил в категорию «раздражитель». — Я не сбегаю, Теодор, — подытожила она, глядя в стену. Голос был сухим и бесцветным. — Я иду в Хогвартс, где мы все, должна напомнить, сейчас должны быть. Тео пожал плечами, ничуть не впечатленный её рационализмом. — Ну… да. Одна, — протянул он, задумчиво глядя в потолок. — К львам. Под взглядами прохожих на извилистых путях осуждения… В чьи глаза будут орать: «Почему наша Святая Девственность Невинности идет потрепанная утром с позором? Одна!» Он выдержал театральную паузу. Затем из его рукава скользнула палочка. Черное дерево. Массивная, длинная, не меньше четырнадцати дюймов, без единого украшения. В ту же секунду, без слов, с дальнего комода прямо ему в раскрытую ладонь прилетела металлическая головоломка. Он, не глядя, начал её собирать, щелкая кольцами. — Или, принцесса, — Теодор перевел на неё взгляд, и в его безумных глазах промелькнула пугающая ясность, — можем пойти вместе, когда эти трупы восстанут. Обещаю, буду отбивать подачи сплетен своим членом. Как ракеткой. Ясность от Нотта была страшнее и нелепее любой пошлости. Гермиона прикрыла глаза на секунду, двумя пальцами массируя переносицу. — Это что, клятва лорда Нотта? Теодор просиял, мгновенно возвращаясь в свое привычное гиперактивное состояние. — Приношу свой член на верность вам, Принцесса! — он торжественно прижал руку с головоломкой к груди. Замялся на секунду, обдумывая свои обязательства. — Но с кентаврами не считается! И русалками. И… в целом. В этой… магловской… резине на член — тоже не измена! Нет контакта с кожей — нет измены! Это базис верности. Гермиона закрыла лицо руками. Плечи дрогнули, не выдерживая вес безумия. И из неё вышел звук. Что-то среднее между мучительным стоном и тихим, сдавшимся смешком. Надо было спросить у Рона: не использовали ли они с Ромильдой презервативы. Может, тогда бы всего этого не было. Но экзистенциальные размышления о верности и предательстве в притоне не могли длиться долго. Это было против законов пространства. Дверь гостевой спальни со скрипом приоткрылась. Оттуда вышла Пэнси Паркинсон. Бледность её кожи достигла той критической отметки дефицита меланина, при которой теории о причастности слизеринцев к нечисти переставали казаться антинаучным. Половину лица скрывали огромные черные очки. Медицинский диагноз: острая светобоязнь, вызванная интоксикацией. Социальный диагноз: гипертрофированная мания величия. Объект воспринимает коридор пыльного лупанара как подиум. Однако настоящее преступление против законов физики располагалось чуть выше. Гермиона, чьи волосы этим утром окончательно сдались под натиском энтропии и трения о бархат, уставилась на укладку Паркинсон. Каре лежало волосок к волоску. Идеальная, глянцевая симметрия. Бытовые гламурные чары? Или Вселенная просто поддерживала классовое неравенство? — Тео, милый, отмени солнце, — простонала она, придерживая висок двумя пальцами с таким изяществом, будто она видела себя героиней черно-белых фильмов. — И где моя вода? И куда вы убрали мои пирожные, ублюдки? Её взгляд, скользящий поверх черных линз, наткнулся на Гермиону. Очки медленно, оценивающе съехали на кончик носа. — Грейнджер. Ты всё еще здесь? Гермиона просто приподняла брови. С долей усталого, но железобетонного вызова. Да, здесь. И что? Пэнси издала глубокий, страдальческий вздох. Она перевела взгляд на пуховик, и её лицо исказилось. — Либо уходи, дорогая, либо убери эту дрянь. В глазах рябит, — она снова схватилась за висок, словно неоновые цвета синтетики причиняли ей физическую боль. И щелкнула пальцами, прикрывая глаза.— Тео. Пирожные. Быстро. В этот момент дверь комнаты открылась шире. Гермиона повернула голову и… чуть не подавилась воздухом. В коридор вышел Блейз Забини. Босиком. В одних только низко сидящих черных брюках. Его темная, лоснящаяся кожа поглощала утренний свет. Идеально очерченный, рельефный пресс. Ни капли лишнего жира, только мышцы и сведенные к переносице брови, выражающие крайнюю степень недовольства миром. Гермиона резко отвела взгляд, уставившись в ближайшую стену. Избыточная демонстрация маскулинности при остром дефиците рассудка. Очевидно. Типичная компенсаторная реакция. Блейз окинул их всех тяжелым взглядом, остановился на коробке, которую Теодор уже доставал из-под завалов, и брезгливо сморщил нос. — Пэнс, снова простые углеводы? — бархатный баритон вибрировал утренней хрипотцой. — Такими темпами станешь… идеалом женской красоты. Эпохи Ренессанса. Пэнси скрипнула зубами. Её рука с идеальным маникюром поправила очки. — Милый, если ты так альтернативно рекламируешь своё… — она медленно, с демонстративным презрением опустила взгляд ниже его пояса и подняла обратно поверх очков, — …пирожное. То попытка катастрофическая. Она сделала шаг вперед. — И еще хоть слово, и твой… кубизм… превратится в абстрационизм. Или, может быть, сразу в античную статую? Сам знаешь, чего им обычно не хватает. Хотя… — она ядовито усмехнулась, — потери всё равно будут несущественными. Теодор громко прыснул. Он подхватил белую коробку с пирожными и, театрально опустившись на одно колено прямо перед Пэнси, протянул ей добычу с глубоким поклоном. — Держите, моя королева, — он скосил смеющийся глаз на Гермиону. — Прости, принцесса. Иерархия. Блейз закатил глаза с таким усилием, будто мечтал ослепнуть. — Саботирование размножения идеального генофонда — это терроризм против эстетики, Пэнс, — вздохнул он и направился к дивану. — И потом не размазывай тушь по моему шелку, когда увидишь целлюлит в зеркале. Он рухнул на диван с грацией умирающей модели. Закинул ногу на ногу, оперся локтем о спинку. Как не растерявший своей педантичности старик, заботящийся о том, чтобы его пресс смотрелся выигрышно даже на смертном одре. Он наконец перевел взгляд на Гермиону. На его губах расцвела та самая, фирменная, обольстительно улыбка. — Грейнджер. Доброе утро, — он похлопал ладонью по свободному месту на диване. — Занимай ложу, если ты тоже против этого сахарного мракобесия. Я, как… единственный блюститель нравов в этом Содоме, предпочитаю смотреть на грехопадение издалека. Если этот полуголый слизеринец и следил за грехами Содома издалека — то только из Гоморры. Гермиона закрыла глаза. Сил сопротивляться этому абсурду больше не было. Она с тяжелым вздохом расстегнула молнию, стянула с себя ненавистный Пэнси пуховик и бросила его на спинку кресла. Осторожно подошла к дивану и села на самый край. В безопасных полуметрах от голого итальянского Аполлона (с потенциально отбитым членом, если Паркинсон перейдет от слов к делу). — Я не против углеводов и глюкозы, Забини, не обольщайся, — буркнула она, скрещивая руки на груди. — Но сейчас меня тошнит от вида крема больше, чем от твоего эксгибиционизма. Так что выбор очевиден. Блейз понимающе склонил голову. — Принято, Грейнджер. Вынужденная солидарность — тоже солидарность. Причем, самая эффективная, — он чуть наклонился к ней, понижая голос. — Поддержишь мою ставку на то, что к концу семестра Пэнс выкинет с истерикой полгардероба, когда у неё заклинит молнию на брюках? Десять галлеонов. Жду с сентября. Пэнси громко хмыкнула, элегантно откусывая кусок пирожного. — Прогоришь, милая, — произнесла она, слизывая крем с губ. — Я не выкидываю лимитированные коллекции. Она откусила еще, показательно причмокивая, и медленно провела свободной рукой по своему бедру. Не такому уж и маленькому, к слову. Она смотрела на Забини, но обращалась к Гермионе. — Тем более, ткань можно расширить, а объемом хорошие бедра не испортишь. Блейз просто ревнует свой статус «королевы красоты». Только мой генофонд позволяет мне не беситься от недостатка сахара в крови и оставаться с идеальной фигурой. Обидно, да? Гермиона приподняла брови. Они что… флиртуют? Прямо через неё? Блейз лениво хмыкнул. Но Гермиона заметила, как его взгляд на долю секунды замер на капле крема на нижней губе Пэнси. А затем бессовестно соскользнул вниз, к тому самому бедру. — Твой генофонд, Пэнс, спасает только то, что мода на корсеты возвращается, — парировал он почти мурлыкающим голосом, уже отвернувшись, созерцая лепнину на потолке. Гермиона переводила взгляд с одного на другую, чувствуя себя зоологом, наблюдавшим за брачным периодом гиен. Токсичный обмен оскорблениями, приправленный откровенным визуальным сканированием тел. Она никогда не видела… проявлений их связи. Они вместе? Нет? Это слизеринская прелюдия? Но их идиллию предсказуемо разорвало в клочья. Теодор, до этого с интересом наблюдавший за перепалкой, плюхнулся прямо между Блейзом и Гермионой. Диван жалобно скрипнул. Он закинул обе руки на спинку дивана, обнимая их обоих. — Ребят, потеснитесь. А то я сейчас сам наброшусь и съем Пэнс вместе с пирожными, — заявил Нотт. — И тогда я покраснею. И начну чесаться. А когда я чешусь — мне хочется что-нибудь куда-нибудь засунуть! Книгу там на полку. Член в диван. У вас когда-нибудь чесался член? Это же ад средь бела дня! Я в двенадцать лет даже изобрел почесыватель члена! Автоматический! Он радостно всплеснул руками. — Правда, Драко разбил мне его об голову, когда я пытался его протестировать… Но идея была гениальна! Гермиона медленно повернула к нему голову. Почесыватель… Мерлин… В двенадцать?! — Что? — только и смогла выдавить она. Теодор испустил глубокий, трагический вздох. — Аллергия, принцесса, — пояснил он тоном разочарованного профессора. — На шоколад. И если мы уж говорим о генофондах, то сладость в моем не учтена. — Он широко улыбнулся, но улыбка не достигла глаз. — По крайней мере, без последствий. Только Гермиона выделила секунду размышлению о «сладости» пожирательской жизни, дверь ванной грубо распахнулась, выпуская наружу ледяной сквозняк и полное отсутствие любого намека на сахар на лице Драко Малфоя. Малфой остановился в проходе. Серые глаза мазнули по Пэнси с её пирожными, затем медленно, с прищуром переползли на диван. На полуголого Забини. На Гермиону. И на Тео, чьи грабли по-хозяйски раскинулись по спинке дивана, охватывая их обоих. Желваки на острых скулах дрогнули. Теодор, обладая феноменальным инстинктом выживания (или полным его отсутствием), мгновенно поднял руки вверх, сдаваясь несуществующим аврорам. — Не отрезайте мне руки, о мой Лорд! Никакого греха! Никаких палочек — никакого Диффендо! — затараторил он. — Я просто рассказывал Принцессе о том, что ты не любишь, когда тебе чешут член. С самого детства! — он прыснул и скосил лукавый взгляд на Гермиону, подмигивая. — Хотя руки Принцессы, уверен, под амнистией. Амнистия рук. Память, пробив похмельный туман, подкинула ненужные ассоциации. Жесткая ладонь, накрывшая её кулак. Расслабь кисть. Дрожь магии, уходящая в предплечье. Вверх, резкий срыв вниз, ленивая, порочная петля. Не убить, а… И вжимающийся ей в поясницу… Жар от шеи ударил в щеки, и Гермиона сглотнула, с великим интересом рассматривая узоры на ковре. Драко стиснул челюсти. Взгляд посылал невербальные зеленые лучи. — Нотт, , — холодно процедил он. — Молчу! — Тео изобразил пантомиму: застегнул рот на невидимую молнию, запер на замок и проглотил ключ. Очень, очень глубоко проглотил, судя по выразительному движению кадыка. Малфой отвернулся от них и подошел к столику, где Пэнси уничтожала запасы сахара. Молча потянулся к коробке, взял одно шоколадное пирожное и откусил половину, даже не моргнув. — Выходим через пять минут. Сворачивайте свое шато, — ледяным, командирским тоном бросил он. Серый глаза на секунду задержались на диване. — И прекратите пачкать мои вещи. Он отвернулся к окну, пережевывая тесто, спиной ко всему этому цирку. Пэнси хмыкнула, слизывая крем с пальцев и многозначительно косясь на раскрасневшуюся Гермиону. Блейз тяжело вздохнул. Он поднялся с дивана, потягиваясь так, что мышцы на спине перекатились идеальными буграми. — Уровень пищевой деградации становится невыносимым, — произнес он, идя к спальне. — Мой пресс скорбит по вашему здоровью и требует спрятать его от этого углеводного мира. — Он усмехнулся одними уголками губ. — Пойду оденусь. Как только Забини отошел, Тео наклонился к самому уху Гермионы. — Он у нас всегда душа компании, — шепнул он, кивая на платиновый затылок. — Бессменный король вечеринок, Принцесса. — Нотт, — бросил Драко, не оборачиваясь. — Молчком! Или молочком? — Тео скосил взгляд на грудь Гермионы под белым свитером, но тут же сам себя одернул. — Ладно, молчу. Он благоразумно отодвинулся на другой конец дивана, подальше от возможной Авады. Гермиона осталась сидеть на самом краю подушки, уставившись в широкую спину Малфоя. Рубашка с воланами. Помятые брюки. И шоколадное пирожное в руке. Аналитический аппарат с похмельным скрипом пришел в движение. Объект З.: патологическое презрение к простым углеводам. Минус. Объект Т.: клинически подтвержденная аллергия на какао-бобы. Текущие потребители глюкозы: объекты П. и М. Гермиона моргнула. Ментальный архив мгновенно выдал совпадение. Полумрак кухни Хогвартса. Пэнси Паркинсон, требующая у эльфов шоколадный торт в десять вечера. «Не мне одной нужно лечить нервы». Тогда, неделю назад, после того как Драко чуть не применил Круциатус к Нотту у стены… Гермиона думала, что Паркинсон несла торт для Теодора. Утешение. Но система выдала критическую ошибку, разрушая устоявшуюся парадигму. Торт не мог быть для Теодора. Она смотрела на платиновый затылок. На эти острые, холодные линии плеч. Лорд Малфой. Военный преступник. Бывший слизеринский принц с ледяным взглядом. Стоял, с выпечкой в руках, глядя в окно. Пожиратель Смерти жрет тортики от стресса Гермиона прикрыла глаза, надеясь открыть их в реальности, в которой логика не потеряла право на существовании. *** Гермиона переминалась с ноги на ногу у самого выхода. Её пуховик издавал противный, шуршащий звук при каждом движении, действуя на и без того расшатанную нервную систему как изысканный слуховой Круциатус. В глубине комнаты Драко ленивыми, почти театральными взмахами палочки собирал пустые бутылки. Стекло глухо звякало, отправляясь в мусорное ведро. Он был сосредоточен на этом процессе ровно настолько, чтобы не смотреть в её сторону. — Драко, ну пожалуйста! — ныл Теодор, стоя перед почерневшим, испорченным Пэнси портретом. — Давай заберем дедулю с собой! Представь, как нам будет весело в комнате! Блейз постоянно молчит, а Арманчик хотя бы знает толк в настоящих извращениях! Я буду его протирать! Мы могли бы обсуждать физиологию кентавров перед сном! — Нет, — сухо отозвался Драко, уничтожая очередное пятно на ковре. Он даже не посчитал нужным объяснять причину. Пэнси, уже укутанная в свою черную шубу, окинула их пренебрежительным взглядом. — Блейз, идем. Мне нужен никотин, — заявила она тоном, не терпящим возражений. Затем её взгляд переместился на Нотта. — Тео. Подержишь мою сумку. Теодор хохотнул, отрываясь от прощания обугленным с прадедом Малфоев. — У меня свободна только одна вешалка, Пэнс. Но ширинка закрыта. Открыть гардеробную? Забини только страдальчески поморщился, предвкушая выход на холод, и первым шагнул за порог. Тео выскочил следом, продолжая сыпать аргументами в пользу переезда портрета. Пэнси, цокнув каблуками, захлопнула за ними дверь. Гермиона проводила спину Паркинсон тяжелым взглядом. Сука. Вчера она преспокойно курила прямо в квартире, стряхивая пепел на антикварный паркет. Классическая тактика искусственного вакуума. Пэнси оставила их наедине как опытный военачальник, выбравший бизнес сутенера. И судя по тишине, которая мгновенно обрушилась на прихожую, Малфой это тоже понял. Он продолжал стоять к ней спиной. Белая рубашка с этими нелепыми воланами висела на нем как насмешка над аристократизмом. Любитель шоколадных тортов. Гермиона поморщилась. Но установленная аномалия волновала ученого гораздо меньше, чем недостающий фрагмент логического пазла. Как они оказались в одном кресле? Почему она не помнит, как уснула? И почему, черт возьми, это её так грызет? Тишина становилась невыносимой. — А… эльфы? — нарушила она вакуум, задав самый безопасный, нейтральный вопрос из своего арсенала. — Их здесь нет? Драко хмыкнул. Его плечи под шелком едва заметно дернулись. — Не волнуйся, Грейнджер, — протянул он, всё так же не оборачиваясь. Голос был пропитан привычным ядом. — Твой… активизм не заразен. И не передается половым путем. Значок с дерьмом я не покупал. Гермиона вспыхнула, инстинктивно делая шаг вперед. — Это не дерьмо, это Г.А.В… Она осеклась, набрав в грудь побольше воздух. В голове мгновенно выстроилась трехэтажная лекция о разнице между Г.А.В.Н.Э. и дерьмом, о базовых правах живых существ и о его личном, малфоевском скудоумии. Но осеклась. Она посмотрела на его напряженную спину. Его плечи едва заметно расслабились в ожидании её криков. Он специально это сказал. Ждал её истерики, как предсказуемой химической реакции. Объяснять разницу между Г.А.В.Н.Э. и дерьмом Драко Малфою с похмелья? Увольте. Лучше учить тролля дифференциальным уравнениям. Она с шумом выдохнула, скрестив руки на груди, и замолчала. Злость сменилась липкой усталостью. Малфой, не дождавшись возмущенных криков, обернулся в полоборота. В его серых глазах промелькнула тень… разочарования? — Дома есть эльфы, — ответил он сухо, не вдаваясь в подробности и вновь принялся за заклинания. — Здесь нет. Слово «дом» ударило по барабанным перепонкам. Гермиона напряглась. Слово «дом» ударило по барабанным перепонкам, отдаваясь фантомной болью где-то в предплечье. Дом. Она сглотнула вязкую слюну, отводя взгляд на облупившуюся штукатурку. — В Мэноре?.. — голос прозвучал тише, чем она планировала. — Вы его еще используете? Спина Малфоя мгновенно превратилась в каменную стену. Он засунул палочку в карман и медленно развернулся. Его лицо было непроницаемым. Идеальная, ледяная маска. Ноль эмоций. — Хочешь обсудить Мэнор, Грейнджер? — спросил он тихо. Слишком тихо. Слишком вкрадчиво. Как предостережение. Гермиона отвела взгляд от его бледного, напряженного лица. Нет. Не хочет. Не сегодня. Не в этой жизни. Её аналитический ум мог разбирать что угодно, но для этого ящика Пандоры у неё не было ни инструментов, ни сил. Особенно с больной головой и на его собственной территории. Молчание стало её ответом. Она заметила, как Малфой едва уловимо выдохнул. Напряжение в его челюсти чуть ослабло. Не было ни слез, ни обвинений, ни панической атаки. Очередной сбой в его ожидаемых алгоритмах её поведения. Он зашагал к двери, проходя мимо неё. — Это моё родовое поместье, Грейнджер. С девятого века, — бросил он, надевая свое черное пальто. — И даже тот факт, что из ванных пришлось счищать змеиную чешую, этого не отменяет. Гермиона моргнула, сбитая с толку этой внезапной бытовой подробностью о абсолютном ужасе. — Из ванных? — вырвалось у неё, прежде чем здравый смысл сдержал любопытство. Малфой, который уже положил руку на медную ручку двери, замер. Он покосился на неё через плечо. В его глазах мелькнуло раздражение, смешанное с искренним недоумением перед её отсутвием границ. — Змеи любят влажность, — сухо отрезал он, словно читал выдержку из энциклопедии. — Очевидный факт, Грейнджер. Гермиона на секунду представила огромную, слизкую змею на дорогом фамильном мраморе. Чешую в сливе. Чешую на стенах. Чешую на полу. Лацканы змеиной кожи на черной плитке. Картина заставила ее поерзать, вызывая новый прилив тошноты. Она поправила волосы, пытаясь скрыть бледность. Мерлин… и они правда после этого не сожгли этот дом? Малфой, не замечая или просто игнорируя её заминку, толкнул дверь, распахивая её и отступая в сторону, пропуская её вперед. — Прошу. Если у тебя больше нет вопросов про интерьер. Гермиона подошла к порогу. Но её ноги отказались сделать последний шаг. Она остановилась в дюйме от выхода, обернувшись к нему. Пульс все еще стучал в висках от визуальной мерзости, но нужны были данные. Другие. — Подожди, Малфой… Драко мгновенно выгнул бровь, прерывая её. — Нет, предвосхищая твой вопрос, зеркала с Медузой Горгоной в ванных моего дома нет, — быстро проговорил он. Его тон был неестественно ровным. — И да, Нотт уже слагал стихи о их романе с Нагайной. Гермиона внимательно посмотрела на него. Количество слов, которое он только что произнес, катастрофически не соответствовало его обычной динамике общения. Слишком быстрая реакция. Опережение. Он нервничал? Драко стоял, намертво вцепившись длинными пальцами в ручку двери. Ждал. Гермиона выдохнула, собираясь с силами. — Алкоголь и болиголов влияют на нейроны. Я не совсем точно помню конец вчерашнего вечера, — она плотнее скрестила руки на груди, бросила быстрый взгляд на кресло в глубине комнаты и вернула глаза на его лицо. — Как… как это вышло? Малфой замолчал. Секунда. Две. Три. Его взгляд, до этого метавшийся, вдруг стал стеклянным. Покрылся изморозью. Края его губ неприятно искривились. — А какие у тебя есть варианты, Грейнджер? — ядовито спросил он. Гермиона промолчала. Её мозг просто анализировал его реакцию, не находя правильного ответа. Но её молчание он понял по-своему. Он хмыкнул. Лицо исказилось в злой ухмылке. — Молчишь, Грейнджер? Думаешь, я решил трахнуть твою пускающую слюни тушку? — он выплюнул эти слова ей в лицо, шипящим шепотом, наслаждаясь тем как она вздрогнула. — Знаешь, это даже забавно. Как ты со своими хвалеными мозгами додумалась отключиться в одной комнате с насильником? Обвинение хлестнуло её по щекам. Её собственные слова из спальни, брошенные в момент паники. Он помнил их. И, видно, только ждал момента, чтобы предъявить счет. Чертов слизеринец. Он с силой дернул дверь на себя. Отступая. Вся его «аристократичность» и «джентльменство» полетели к чертям. Он вышел на лестничную клетку первым, бросив через плечо: — Но не льсти себе. Мы просто перепили и уснули. Он сделал шаг к ступеням. Со своей мрачной, непробиваемой холодностью аристократа. Да как он мог выплюнуть на неё это обвинение и просто свалить?! Её гриффиндорское чувство справедливости, поломанное, но не истребленное — подало сигнал сирены. Она шагнула следом через порог, возмущенная до глубины души. Она не говорила этого! Она не думала этого! — Малфой! — рявкнула она ему в спину. Гермиона остановилась на площадке, скрестив руки на груди, с нахмуренными бровями и поджатыми губами. — Я… я не считаю тебя насильником. Понятно? Юридический факт. Оправдательный приговор, вынесенный без суда и присяжных, прямо на грязной лестничной клетке. Драко замер. Его плечи под черной шерстью гиппогрифа остановились на полувдохе. Он повернулся. Контролируя каждое движение, каждую мышцу своего лица. Его лицо было абсолютно непроницаемым. Каменная маска. Он смотрел в её карие глаза долгим, нечитаемым взглядом. И медленно, едва заметно, кивнул. Всё. Вся чертова реакция на её крик! И сделал шаг к ней. Потом еще один. Гермиона затаила дыхание, судорожно сглотнув. Он оказался слишком близко. Запах мяты, абсента и чего-то сладкого ударил по рецепторам. Сердце забилось о ребра, готовясь… к чему? Он смотрел на её губы. Она слегка приподняла подбородок, закусывая щеку. Искра напряжения сжалась до размеров сингулярности. Драко медленно наклонился к ней. Рука скользнула за её плечо. Гермиона смотрела на его тонкие, слегка сжатые губы. Руки, сжатые в кулаки, подрагивали. И… Щелк. Громкий, сухой щелчок замка прозвучал как издевательство. Она вздрогнула, отводя глаза. Напряжение лопнуло. Малфой в этом положении на одну мучительную, бесконечную секунду, когда его грудь почти касалась её пуховика… и отстранился. Он захлопнул дверь. Он просто захлопнул гребанную дверь! Гермиона моргнула, чувствуя, как щеки заливает горячим румянцем унижения. Уровень идиотизма объекта Г: критический. Драко сделал шаг назад и жестко, почти грубо, перехватил её за локоть. Как преступницу. Конвоир вернулся на смену. — Пошли уже, Грейнджер, — бросил он, увлекая её за собой к лестнице. Гермиона хмуро дернула рукой, пытаясь высвободиться, пока они спускались по пыльным ступеням. Стыд смешанный с ощущением его руки бил по нервам. — Я могу идти сама, Малфой. Драко не ослабил хватку. Он смотрел прямо перед собой, толкая плечом тяжелую уличную дверь. — Ты шатаешься, — категорично отрезал он, пока ледяной ветер ударил им в лица. — А я не собираюсь поднимать тебя с брусчатки. Они вышли на улицу. Холодное ноябрьское небо давило на крыши Хогсмида. Пэнси стояла у покосившегося забора, яростно докуривая уже, наверное, третью сигарету. Блейз, засунув руки глубоко в карманы пальто, мрачно рассматривал жилые дома деревни, словно планировал их снос во имя эстетики. А Теодор… Теодор расцвел. — Ну что? Мир? Дружба? Анал? — он улыбнулся, посмотрев на руку Малфоя на её куртку. Подпрыгнул на месте и бодро зашагал вперед по дороге к замку — Идемте! Я уже соскучился по ненавистным взглядам! Они мастурбируют моё альтер-эго суперзлодея! Пэнси криво ухмыльнулась, скользнув по Драко и Гермионе взглядом. Она метким щелчком ногтя выкинула окурок в сугроб, взяла Блейза под руку и, цокая каблуками, пошла следом за Ноттом. А Драко и Гермиона остались позади цепочки. Он всё ещё жестко держал её за локоть. Она шуршала своей синтетикой. И, не смотря друг на друга, они двинулись вперед — навстречу ненависти и осуждению. Пока Гермиона задавалась вопросом, рассматривая косившихся прохожих и игнорируя запах мяты вокруг неё, — какое психологическое заболевание позволяло перерабатывать ненависть в повышение самооценки? *** Гравитация не изменила свои законы. А тело, по прибытию в комнату, стремилось к горизонтальному положению. Лицо уткнулось в подушку. Запах кондиционера для белья смешался с въевшимся в волосы ароматом сигаретного дыма, старой пыли и… Гермиона застонала, глухо, сквозь стиснутые зубы, и перевернулась на спину. Потолок угрожающе покачивался. Морозный воздух не спас вестибулярный аппарат от последствий… сомнительного слизеринского веселья. Но самым невыносимым был не шум в ушах. Самым невыносимым был мозг, который не останавливал работу даже накаченный, мать его, болиголовом. Она раз за разом прокручивала в голове финал их конвоя у дубовых дверей замка. Драко остановился. Его пальцы, всё это время сжимавшие её локоть, не разжались сразу. Он смотрел на неё сверху вниз этим своим нечитаемым, тяжелым взглядом. Долго. Слишком долго. Гермиона помнила, как он задержал дыхание на долю секунды. Помнила, как дрогнули его губы, словно он собирался сказать что-то еще. Что-то, что застряло у него в горле. Он так и не сказал. Просто кивнул, бросил свое сухое «До ужина, Грейнджер» и отпустил. Что он хотел сказать? Гермиона зажмурилась, пытаясь прогнать этот образ, но нейроны работали против её воли, даже через боль. «Прости, что назвал тебя слюнявой тушкой»? Она хмыкнула в тишину комнаты. Вероятность: 0,0001%. Скорее Арман Малфой выступит на феминистических протестах. «Спасибо за сон, девочка-подушка»? Исключено. Малфой скорее отгрызет себе язык, чем добровольно упомянет эту ночь или выдавит из себя фразу, с характерными словами как: «спасибо», «благодарю» или, упаси Мерлин, «извиняюсь». «Не хотел смущать тебя своим стояком»? Кровь прильнула к щекам. Гермиона перевернулась обратно на подушку, скрывая лицо. Нет. Эту свою… гидравлику он демонстрировал с полным отсутствием стыда, прижимаясь к ней с наглостью владельца контрольного пакета акций её личного пространства. Исключено. «С тебя химчистка моей рубашки, Грейнджер»? Вот это уже ближе к истине. Слюни на антикварных воланах — это серьезное преступление против малфоевского порядка. — Мрр-мя-а-ау. Протяжный, скрипучий звук раздался прямо над ухом. Гермиона поморщилась и приоткрыла один глаз. Живоглот сидел на соседней подушке. Он аккуратно обернул хвост вокруг лап и смотрел на неё сверху вниз с выражением экзистенциального разочарования. В его желтых глазах читалось абсолютно ясное: «Рационализируешь то, что пускаешь слюни на Пожирателя, хозяйка? Патетично». Она с силой потерла лицо ладонями, прячась от этого пушистого осуждения. — Отстань, — раздраженно пробормотала она в матрас. — У самого слюни на крыс текут. Кот хмыкнул, гордо отворачиваясь. А Гермиона простонала, ударившись головой об подушку. Какая разница, что он хотел сказать? Важно то, что произошло потом. Ей повезло. Относительно. Время близилось к обеду, и коридоры встретили её благословенной пустотой. Пара младшекурсников у подоконников даже не подняли голов — у них еще не выросли клыки, чтобы сопоставлять помятый вид старосты с тем фактом, где именно она провела ночь. Но удача — ресурс исчерпаемый. Лимит закончился у самого портрета. Дин Томас выходил из портретного проема ровно в тот момент, когда она в него вползала. В своем нелепом пуховике, с растрепанными волосами, растерявшая все признаки гордости. Дин остановился. Его взгляд скользнул по ней — от помятого воротника до красных, больных глаз. Он всё понял. Математика была проста: Грейнджер + ночь вне башни + запах перегара + слухи о Малфое = диагноз, не требующий озвучивания. Он ничего не сказал. Ни «привет», ни «где ты была». Ни одного оскорбления, которые она могла бы отбить. Он просто посмотрел на неё тяжелым, разочарованным взглядом и прошел мимо. Это молчание было громче любого Вопиллера. Если он шел на обед — сейчас, вероятно, весь гриффиндорский стол уже пережевывал эту новость вместе с пудингом. Гермиона перевернулась на бок, подтягивая колени к груди. Тошнота подкатила к горлу. Нужно просто поспать. Отключить сознание. И тут её глаза резко распахнулись. Память взбунтовалась, подкидывая самое нелепое воспоминание вчерашнего вечера. БИБЛИОТЕКА! Паника ударила по надпочечникам, вбрасывая в кровь лошадиную дозу адреналина. Гермиона привстала на локтях, с ужасом пялясь в стену. Она же вчера, будучи в хлам пьяной, в состоянии абсолютно неконтролируемого бреда, пригласила его в библиотеку! Сегодня! После ужина! Угрожала ему физикой! А вдруг он именно об этом хотел спросить у дверей? Гермиона попыталась смоделировать его голос: «Грейнджер, микроволновки в силе?» Нет. Он бы так не сказал. Слово «микроволновка» слишком унизительно для его аристократической челюсти. Но ведь он и не отказался! Он вообще ничего не сказал про эту чушь! Мерлин… У неё нет никаких материалов. В голове гудит колокол, тошнит так, что даже мысль о глотке воды вызывает спазм. Она абсолютно не настроена объяснять физику электромагнитного излучения волшебнику! Тем более… это Малфой. Он же не будет её слушать. Стопроцентно. Он придет только для того, чтобы издеваться над её похмельем. Может, он надеется, что она сама забыла про эту чушь? Или сам решил проигнорировать её пьяный бред, чтобы не унижаться до отказа? А если… если он всё-таки придет? Гермиона села на кровати, нервно покусывая щеку. Нет. Нелогично проводить лекцию без материала! Это непрофессионально. Нужно… отодвинуть срок. Это не трусость. Это академическая ответственность! Студент не готов воспринимать информацию, а лектор физически недееспособен. Абсолютно рациональное решение. С полной уверенностью в своей профессиональной правоте, Гермиона сползла с кровати и, держась за трещащую голову, добралась до письменного стола. Нужно написать ему. Культурно. В конце концов, их общение — это же оплот вежливости, не так ли? Она вытащила кусок пергамента, обмакнула перо в чернильницу. Зеленоватое лицо в отражении полированной чернильницы хмурилось от концентрации. Гермиона занесла перо. «Драко, давай перенесем твоё наказание…» Гермиона уставилась на строчку. Щеки снова вспыхнули. «Твоё наказание»? Звучит как приглашение в пыточную прадеда Армана с использованием тех самых стеклянных артефактов! Она перечеркнула фразу двумя резкими линиями. «Малфой. В связи со вчерашними событиями сообщаю, что запланированное мероприятие…» Она поморщилась. Аврорский отчет с места рейда на бордель? Слишком сухо. Слишком… испуганно. Уничтожена. «Не приду. Грейнджер.» Слишком по-малфоевски. Он подумает, что она пытается играть на его поле. Гермиона потерла пульсирующие виски и стерла все чернила взмахом палочки. Закусила кончик пера, погрызывая. Она наклонилась над чистым листом и быстро вывела самый нейтральный вариант: «Лекция переносится. У лектора нет готового материала и тошнит от представления еды в микроволновке.» Идеально. Сухо, по факту, с долей иронии и физиологической правды. Она занесла перо для подписи. Грейнджер? Кто вообще подписывает записки только фамилией? Это грубо. Гермиона? Слишком интимно. Недопустимо. Перо вывело: «Г.Г.» Нейтрально. Анонимно. Информативно. Она привязала записку к лапке совы, сидевшей на подоконнике, и отправила её в окно. Всё. Угроза нейтрализована. Гермиона рухнула обратно на кровать, раскинув руки, и уставилась в потолок. Прошло пятнадцать минут. Тишину комнаты разорвал резкий, агрессивный стук. Гермиона вздрогнула. Живоглот взвился, подскакивая на кровати, шерсть на его загривке встала дыбом, превращая кота в рыжий шипящий шар. В стекло злобно, с требовательной агрессией бил огромный, угольно-черный филин. Гермиона торопливо распахнула створку. Живоглот угрожающе завыл, выпустив когти в покрывало и готовясь разорвать вторженца в клочья, защищая свою территорию. Но филин даже не сел на подоконник. Он не удостоил бьющегося в истерике полукнизла и мимолетным взглядом. Огромная птица с силой, почти издевательски, спикировала внутрь, швырнула что-то тяжелое прямо Гермионе в грудь и, развернувшись в воздухе, вылетела обратно. Мощный взмах крыльев обдал опешившего кота ветром, заткнув его шипение. Никакого ожидания угощения. Никаких нежностей. Выполнил приказ и свалил. Живоглот оскорбленно чихнул, стряхивая с усов морозную пыль, и, гордо вздернув подбородок, демонстративно отвернулся к стене. Игнорирование — оружие обоюдное. — Мудак пернатый, — прохрипела Гермиона, потирая ушибленную ключицу, и покосилась на кота. — Согласна. Весь в хозяина. Она опустила глаза на предмет, который инстинктивно поймала руками. На ладони лежал небольшой граненый флакон из толстого стекла. Никакой записки. Ни обрывка пергамента. Ни даже издевательского «Пей из лужи». Гермиона нахмурилась. Она медленно откупорила пробку и поднесла флакон к носу. Резкий, прохладный запах ментола, имбиря и и чего-то горького ударил в нос. Антипохмельное зелье. Сваренное, судя по цвету и запаху, безупречно. Она смотрела на склянку, и мозг снова начинал плавиться. Он прочитал её записку. Он проигнорировал микроволновку. Он выцепил из текста только одно важное слово: «тошнит». И он прислал лекарство. Молча. Без условий. Цинично. Практично. Как… партнеру по сделке. Товарищу по социальному окопу. Как говорил Забини: вынужденная солидарность. Естественно. Гермиона сжала зубы. Запрокинула голову, проглатывая зелье в три глотка. Вкус был отвратительным, но эффект не заставил себя ждать. Ледяная волна прокатилась по горлу, снимая спазм. Туман в голове начал рассеиваться, пульсация в висках затихла. Этанол был побежден. Но чуда не произошло. Гермиона откинулась на подушки. Ватная, липкая слабость в мышцах никуда не делась. А желудок всё еще сворачивался в узел. Она горько усмехнулась в тишину. Зелье сработало идеально. Но оно очищало кровь только от обычного спирта. Токсины чертового болиголова, яда предложенного Забини, остались на месте. Как и токсины от их утреннего разговора. Как и звучащий, противный щелчком захлопнувшейся двери за её спиной. Ни одно антипохмельное в мире не могло вылечить её от этой ночи. *** Сон резко оборвался. Ледяной, колючий озноб пробежался вдоль позвоночника. Тревога, не имеющая четких очертаний пульсировала на подкорке. Гермиона распахнула глаза, судорожно втягивая воздух. Вестибулярный аппарат тут же напомнил о себе легким приступом тошноты, не шевелясь. Вжик. Вжик. Ритмичный, педантичный звук. Она медленно, осторожно, скосила глаза к изножью кровати. Готовясь к худшему. Живоглота не было. Трус пушистый, очевидно, обладал более развитым инстинктом самосохранения и эвакуировался при первых признаках катастрофы. Угроза оказалась не смертельной. Никаких пожирателей в её кровати. Но судя по лицу Джинни Уизли, которая сидела на краю её кровати… в свете недавних событий, что было смертельней — относительно. Прямая спина, застывшее лицо. В руках — кусок бархотки и волшебная палочка, которую она полировала с таким усердием, будто собиралась снять с неё верхний слой древесины. Вжик. Вжик. Гермиона сглотнула пересохшим горлом. — Джинни… — прохрипела она, пытаясь придать голосу хотя бы каплю уверенности. Получилось жалко. — Может, в следующий раз не будешь так пугать? Постучишь? Бархотка даже не замедлила свой ритм. Джинни не подняла глаз. — Ты была с ним, — голос прозвучал тихо, сухо и утвердительно. Констатация факта перед вынесением приговора. Она сделала паузу, методично протирая рукоять палочки. — Я вчера открыла подарок Джорджа. «123 самых креативных проклятия». Знаешь, очень увлекательное чтиво. Выучила парочку. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего со сквозняком. — Гарри сказал не идти к Макгонагалл, — продолжила Джинни тем же ровным тоном, полируя кончик палочки. — Сказал подождать. Вернешься ли ты сегодня. Наконец, она остановила бархотку и подняла взгляд. Карие глаза, обычно теплые, сейчас напоминали сталь. — Ты вернулась. Живая… вроде. Джинни резко отложила тряпку и сжала палочку в руке. — Так что происходит, Гермиона? Ты спишь с ним? Пьешь с ним? От тебя перегаром за фут разит. Ночуешь у него… непонятно где. Вы вместе? По-настоящему? Или просто трахаетесь? Это всё еще месть? Голос Джинни с каждым вопросом набирал громкость, словно натягивалась тетива. — Просто скажи, что, черт возьми, происходит, — она сдула невидимую пылинку с палочки, и этот жест был страшнее любого крика. — И в зависимости от твоего ответа я уже выберу проклятие. Гермиона прикрыла глаза, чувствуя, как пульсирует висок. — Это… — она прочистила горло. — Это социальные взаимодействия без обязательств, с элементом причинения эмоционального ущерба общему объекту презрения. Идеальная формулировка. Точная и лишенная любой эмоции. — То есть, ты хочешь сказать, по-человечески, между вами ничего нет? — уточнила Джинни, и её сощуренный взгляд медленно переместился на окно. — Я видела черного филина. Пафосного. Такого, знаешь, хочется испепелить на подлете. Пролетал мимо моего окна. Гермиона промолчала. Ком в горле стал плотнее. — Какого хрена его почтовая тварь таранит твое окно в воскресенье, если между вами ничего нет, Гермиона? — Джинни повернулась обратно, и в её глазах уже плясало пламя. — Что там? Официально заверенный документ для траха? То есть, конечно, прости, «согласование графика мести бывшему»? — Никаких документов, — со вздохом, полным усталости, ответила Гермиона. Она приподнялась на локтях, борясь с головокружением, и подтолкнула ладонью стеклянную склянку, одиноко стоящую на прикроватной тумбочке. — Просто зелье. Джинни мгновенно оказалась рядом. Она схватила флакон, выдернула пробку и понюхала. Её лицо вытянулось. — И ты это выпила?.. — прошептала она, глядя на Гермиону с абсолютным, неподдельным ужасом. — Ты хоть проверила состав? Диагностические чары? Там же могло быть что угодно! — Это просто антипохмельное, Джинни, — Гермиона попыталась отмахнуться, морщась от света. — В неподписанной склянке. Без серийного номера. Присланное по почте. От Пожирателя… — Джинни задыхалась от абсурдности ситуации. — Да, Гермиона, это просто антипохмельное. Или яд. Или Амортенция! — Пахло как… антипохмельное. Тишина, повисшая в комнате, нарушалась только бешенным ритмом сердца Джинни. Она смотрела на Гермиону. Секунду. Две. А потом её рука резко дернулась. Дзынь! Флакон с силой врезался в стену и разлетелся на десятки мелких осколков. Капли прозрачной жидкости брызнули на обои. — Гермиона, ты что, ебнулась?! — заорала Джинни, и в этом крике прорвался весь её накопленный за сутки страх. Она развернулась и бросилась к полке с зельями Гермионы, лихорадочно раскидывая баночки. — Где у тебя безоар? Сколько прошло времени с того, как ты выпила эту дрянь?! — Ничего же не случилось, я жива… — попыталась возразить Гермиона, садясь на кровати и держась за голову. — Гермиона! — Джинни обернулась, её лицо было красным от ярости. — Это мне объяснять тебе, что некоторые яды действуют с интервалом хоть в неделю?! — Я бы различила вкус… — В ЗЕЛЬЕ ПРОПИТАННОМ МЕНТОЛОМ?! — рявкнула Джинни, отбрасывая в сторону флакон с настойкой бадьяна. — Ментол перебивает всё! Она наконец выудила из самого дальнего ящика небольшой, сморщенный серый камень. Подлетела к кровати и буквально ткнула им Гермионе в лицо. — Глотай. Гермиона брезгливо посмотрела на камень, извлеченный из козлиного желудка. От одного его вида тошнота, с которой так успешно справилось зелье Малфоя, угрожающе заворочалась внутри. — Это… глупость, Джин. — ГЛУПОСТЬ?! — Джинни нависла над ней, сжимая безоар в трясущихся пальцах. — Глупость — это то, что ты решила доверить свою жизнь в руки Пожирателю, Гермиона! — Он на испытательном сроке… ему нет выгоды… — Либо ты сама возьмешь этот гребаный безоар, либо я запихну его тебе в глотку, — отчеканила Джинни тоном, от которого у любого гриффиндорца инстинктивно сжимались колени. Гермиона смотрела в разъяренные глаза подруги. И в них не было ревности. Не было обиды. Только ничем не прикрытый страх ветерана войны за своего товарища. Гермиона медленно, как дохлую крысу, двумя пальцами взяла безоар. Камень был шершавым, отдающим затхлым, животным мускусом. Она поднесла его ко рту и засунула внутрь. Шершавая поверхность тут же оцарапала язык. Вкус был омерзительным — смесь желчи, пыли и старой шерсти. Джинни скрестила руки на груди, её грудь тяжело вздымалась. — Глотай! — приказала она, не сводя глаз с лица подруги. Гермиона закрыла глаза, подавляя рвотный позыв, и судорожно сглотнула. Камень прошел по горлу болезненным, царапающим комком, заставляя на глазах выступить слезы. И именно в этот момент, когда Гермиона содрогалась от кашля, пытаясь протолкнуть в себя этот козлиный ком… Стук в дверь. Дверь распахнулась без малейшей паузы. На пороге стоял Гарри Поттер. Очки слегка съехали на нос, в правой руке, опущенной вдоль бедра, была намертво зажата палочка. Взгляд с профессионализмом будущего аврора скользнул по комнате. Гарри моргнул. Его рука с палочкой медленно опустилась. Не было Пожирателей. Не было дементор. И не было воскресшего в третий раз Волдеморта. Только две подруги, запах козла и осколки, пахнущие мятой. Он поправил очки указательным пальцем и, с бесконечно уставшей интонацией произнес: — Я слышал… крик. Вы в порядке? Джинни медленно повернула голову к дверному проему. — В порядке? Теперь — да. Как прекрасно, что у тебя прорезался наконец слух, Гарри. Она развернулась, чеканя шаг, и протиснулась мимо него. Быстро, резко. Плечо ударилось о плечо. Её движения кипели от невысказанной злости. И схлопнулись громким ударом двери. Гарри проводил её взглядом, в котором на секунду мелькнула бессильная тоска. Затем он повернулся к Гермионе. Медленно шагнул в глубь комнаты. Аккуратно. Ботинки тихо хрустнули, наступив на стеклянную крошку. — Что случилось? — тихо спросил он. Гермиона сглотнула еще раз, чувствуя, как шершавая крошка царапает пищевод. — Твоя девушка провела сеанс принудительного лечения, — прокашливаясь, отозвалась она, кивнув вниз, на осколки. Она хотела звучать строго, но со вкусом козла во рту… получалось так себе. — Пришел записать протокол? Гарри прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди и опустил взгляд. На его лице проступила мрачная, кривая усмешка. — Это от Малфоя? Гермиона молча кивнула. Гарри вздохнул, качая головой. — Не говори, что опять медовуха. У него фантазия кончилась? Гермиона удивленно подняла брови. Она почти об этом забыла — шестой курс, Слагхорн и яд, предназначенный Дамблдору. Рон тогда едва не умер от руки Малфоя… спасенный шерстью козла. От параллели тошнило только сильнее. Гермиона растерла шерстью и фыркнула, отводя взгляд. — Нет. На этот раз антипохмельное. — Медовуха была хоть вкусной, — философски заметил Гарри. — И отравленной, — парировала она, качая головой. — А это? — он кивнул на лужу. Гермиона пожала плечами. Вопрос остался без ответа. Был ли там яд? Она не могла знать. Но почему она не проверила? Гарри кивнул, принимая ее молчание. Но через мгновение — криво усмехнулся. Он убрал палочку, которая всё это время была намертво зажата в ладони, за пояс джинсов. Снял очки и устало потер глаза. — Знаешь… — он усмехнулся, глядя в пол расфокусированным взглядом. — Я даже не знаю, что меня удивляет больше. То, что Малфой прислал тебе зелье, чтобы… — он прыснул, не сдержавшись, — …головка не болела. Гермиона поморщилась от формулировки, совершенно не думая о… головках. А Гарри выдохнул короткий смешок, надевая очки обратно и подталкивая их пальцем на переносицу. — Или то, что ты встречаешься с человеком, чью почту по-хорошему должны проверять авроры. Кажется, халтурят. Гермиона почувствовав, как щеки предательски теплеют. — Мы не встречаемся, Гарри, — бросила она, наградив его строгим, почти профессорским взглядом. Гарри поднял брови так высоко, что они скрылись за непослушной челкой. — Как скажешь. Ты и с Крамом не встречалась. — Мы с Виктором правда не.! — возмутилась она, подаваясь вперед. Брови Гарри поползли еще выше, выражая абсолютный, непробиваемый скепсис. Гермиона осеклась. Выдохнула, сдаваясь перед этой железобетонной ухмылкой. — Иди к черту, Поттер. В комнате повисла тишина. Тихая, почти спокойная тишина. Она успокаивала после пережитого цирка Де Салазара и криков от младшей Уизли Гермиона опустила взгляд на мерцающие брызги на стене, разрушавшие идеальный порядок ее комнаты. Ни одна система классификации Дьюи не спасла от урагана «Джинни». — Значит… — тихо начала она. — Ты бы не стал пихать в меня безоар? Гарри тихо рассмеялся, качая головой. — Я? Кто я такой, чтобы отговаривать людей, идущих на смерть? Улыбка на лице Гермионы мгновенно угасла. В груди что-то сжалось. Шутка была слишком точной. Слишком личной. Пахла озоном темной магии и хвоей Запретного Леса. — Гарри… — выдохнула она, чувствуя, как к горлу подступает ком. Гарри тяжело вздохнул, возводя глаза к потолку, словно прося у мироздания терпения. — Гермиона, — произнес он почти нехотя, но голос его был абсолютно серьезен. Он не стал развивать болезненную тему, вновь переключившись на неё. — Я не доверяю Малфою. Никогда не доверял и, думаю, что никогда и не стану. Он выдержал паузу. Зеленые радужки были спокойными и ясными. — Но… ты мой друг. И я не собираюсь тебя терять из-за того, с кем ты спишь. Гермиона поджала губы. Гарри был, возможно, единственным человеком, принимающим все её заскоки без остатка. И поэтому стыд за то, что она нервировала его и так потрепанную психику, сжигал любой анализ. Гарри растрепал свои волосы и, не став больше разводить драму, криво усмехнулся. И выдал то, что уничтожает любой серьезный разговор. — Рон вообще спал с Петтигрю. Пожирателем, так-то. Но мы разве его осуждаем? Гермиона моргнула. Она открыла рот. Закрыла. Из её груди вырвался звук — что-то среднее между изумленным хрюканьем и нервным всхлипом. — Мерлин, Гарри… — она прикрыла лицо рукой, плечи затряслись от подступающего истерического смеха. — Спасибо. Пожалуй, я знаю, как заткну Рона в следующий раз. Гарри подмигнул ей с видом выполненного долга. — Обращайся. Но мозг Гермионы, запущенный этой чудовищной аналогией, уже не мог остановиться. В голове начали выстраиваться связи, хронология. И цифры оказались до одури пугающими. Она убрала руку от лица. — Подожди… — она посмотрела на Гарри округлившимися глазами. — Лет… двенадцать? Он с ними жил. Гарри невозмутимо пожал плечами. — Считай, член семьи, — протянула Гермиона. Воображение услужливо подкидывало картинки из гостиной Гриффиндора. — Они его кормили, — добавил Гарри, включаясь в этот абсурд. — И гладили, — Гермиона сморщила нос, чувствуя, как по рукам бегут мурашки брезгливого ужаса. — Он сидел у меня на плече, — начиная ужасаться, констатировал Гарри. — Рон целовал его в морду! — выпалила она. Эта фраза повисла абсолютным, звенящим… пиздецом. Они смотрели друг на друга. В глазах обоих отражалось тотальное отвращение. Представить Рона, нежно целующего в розовый нос лысеющего, крысоподобного мужика средних лет... Они синхронно вздрогнули. А затем плотину прорвало. Гарри согнулся пополам, отсмеявшись так, что едва не выронил палочку из-за пояса. — Ладно, Гермиона, — прохрипел он, утирая выступившую слезу. — Ты официально проиграла. Хуже, чем целовать Петтигрю, пожалуй… только целовать Волдеморта. Она должна была остановиться. Но Гермиона Грейнджер, вошедшая в аналитически транс, не умела. Она кашлянула, поправляя пряди волос. — Технически… — начала она тоном лектора, разбирающего ошибку первокурсника. — Он целовал его… в нос. Снова тишина. Тяжелая. Наполненная анатомическими фактами облика Темного Лорда. — Так что… — Гермиона развела руками с видом победителя дебатов. — Аргумент с Волдемортом не рентабелен. Отсутствует необходимый орган. У Рона абсолютная, золотая медаль за худший поцелуй в Магической Британии. Гарри содрогнулся. Из него вырвался звук, похожий на свист пролетающей метлы. Он попытался сделать вдох, но не смог. Ноги его не удержали. Он просто спустился по стене, медленно оседая на пол. Беззвучно трясясь от смеха. Гарри уткнулся лицом в ладони, простанывая сквозь хохот, в котором выходил весь стресс прошедшего года: — Мерлин… Я ненавижу тебя, Гермиона. И люблю. И тебе нельзя шутить. Никогда. Вообще. Гермиона не ответила. Она просто съехала по краю кровати вниз. Джинсы скользнули по одеялу, и она приземлилась на пол, прямо рядом с ним. Прямо в переливающиеся ментоловые осколки. Она закинула голову назад, ударившись затылком о матрас, и рассмеялась. Хрипло, громко, до боли в ребрах и слез в глазах. Два героя войны сидели на полу, среди битого стекла и запаха мяты в стенах древнего замка. И истерично хохотали над обломками своей абсурдной, невозможной судьбы. Гарри судорожно вздохнул, вытирая лицо, — Гермиона, но ты же его после этого целова… И он увернулся от летящей подушки, съезжая на пол.