Глава VII: Дом, в котором началась память.

21 декабря, 21:50

Servant of Evil — Piano cover.       Антон, скривившись, всё же поднял с сырого пола костяную флейту. Она была холодной и уже не сочилась жижей, но липкое пятно от слюны Полины оставалось — зримое доказательство того, что ритуал осквернён. Он завернул её в блокнот Харитона, положив между страниц, и спрятал за пазуху, рядом с медвежьим когтем. — Пойдёмте, — кивнул он, обходя хлипкую дверь. Они вышли из сарая. Ночь была морозной, тихой и тёмной. Снег, выпавший днём, мягко хрустел под ногами, заглушая любые другие звуки. Воя Хозяина больше не было, только лёгкий, далёкий скрежет; который, казалось, доносился из самого нутра Тайги. Полина шла впереди, уверенно ориентируясь в темноте: девушка, с рассказов покойного деда, знала местность, как свои пять пальцев; то бишь явно не хуже Антохи. Она вела их к окраине посёлка, — туда, где начиналась чернеющая стена леса. — Этот дом… он всегда стоял как-то особняком, — прошептала она, не отрывая взгляда от своего пути. — Дети боялись его: говорили, что там живут… призраки. Наверное, из-за твоей бабушки. Антон не ответил. Ему было стыдно. Стыдно за свой внезапный приступ брезгливости, за оставленных в мясорубке детей, за холодный, расчётливый тон, который он принял. Он чувствовал, что флейта, — даже осквернённая, — напрочь изменила его. Константин шёл, прикрывая тыл. Его дыхание было ровным. Горе не отпустило его, но оно сублимировалось в мрачную решимость. Олег был не напрасен. — Профессор, — глухо сказал Тихонов, — что мы ищем в твоём доме? Что такое «Память»? — Думаю, что-то, что моя семья оставила, чтобы закрыть цикл. Мать моя, Карина Александровна, ещё до нашего вынужденного возвращения сюда в девяносто девятом. Мы — моя семья, семья Петровых — мы в этом погрязли, — Антон покачал головой. — Память — это не просто воспоминания. Это документация процесса. Моя мама и бабушка… они что-то знали. И до сих пор, спустя шестнадцать лет, — а может, и больше, с моего рождения; пока бабушка была жива, — не рассказали. Они вышли к цели. Двухэтажный, деревянный дом Антона стоял в тени старых, сухих елей. Он выглядел неестественно целым на фоне разваливающихся изб посёлка, словно был законсервирован во времени. В окнах не было света, но стёкла отражали слабый, лунный свет, придавая им мертвенный блеск. Полина толкнула входную дверь, осторожно ступая на обветшалое крыльцо. Массивная, дубовая дверь, к удивлению, оказалась не заперта.

21 декабря. 22:00

Tiny Bunny OST — Melancholy       Внутри пахло пылью, полынью и чем-то старым, тёплым; — как отголосок домашнего уюта, которому здесь не суждено было умереть. Хоть немного, но травянистый аромат древности отгонял ощущение тошноты, возникающей от обилия кроваво-мазутных луж и запаха прели. Фонарик Константина выхватывал из темноты высокие потолки, старые обои, залитые той же самой, пузырящейся жижей, и рушащиеся углы, покрытые паутиной. — Мы жили тут с родителями и Олей, — прошептал Антон. Мгновенно всплыло ощущение того самого, целого шестнадцатилетия, вычеркнутого из жизни. — Где искать? — спросила Полина. — Должно быть что-то личное. — Наверняка в спальне родителей. Или в том хаосе, что от неё остался. Мама всегда что-то тщательно пыталась скрыть от нас, несмышлёнышей. Второй этаж, — он указал на хилую лестницу, явно не внушающую доверия каждому, кто захочет по ней пройти. Старший лейтенант решил не отвлекать «детишек» от их, как ему показалось, личных травм прошлого, поэтому заблаговременно остался на первом этаже; кто-то должен был держать оборону до победного. Поднявшись по скрипучим ступеням и миновав тёмный, лестничный пролёт, учёные оказались в просторной комнате с парой окон, — родительской спальне, куда Карина с Борисом строго-настрого запрещали входить своим детям: по крайней мере, до четырнадцати Олиных лет. Невольно вспомнились и комнаты младших из семьи, — самих Оли и Тоши, — окна из комнат которых выходили на густой лес и поле соответственно. Если с комнатой Антона всё было более-менее понятно, — если не брать во внимание танцующие фигуры прямо под его окном, — то со стороны сестры, выходящей прямо на лес, открывалось мало приятного. Особенно жуткая, гигантская Сова, долбившаяся в окошко Оли каждую божью ночь; а сейчас птичка каким-то странным образом взяла да улетела восвояси. Спальня родителей была же иной: без пугающего шума под окнами и без безумных плясок в ночи. Сразу стало ясно — это место было центром их семейной аномалии, пока те ещё разжигали костры необоснованной ненависти друг к другу. Слава богу, помирились. Антон подошёл к столу, за которым обычно работал его отец, Борис Андреевич, нашедший «новую работу», — ставшую впоследствии личным оправданием для сына перед новыми одноклассниками. А была ли то реальная работа бухгалтером, а не какая-нибудь красивая легенда о том, что вот он, весь такой правильный, не сидит на жопе и в поте лица ищет подходящую вакансию по новому месту проживания? Доподлинно никому неизвестно; достопочтенный Борис, поди, беспрекословно забыл о данных ранее, пустых словах, к чему призвал и свою, наконец объединившуюся, семейку. Среди пожелтевших газет и перьевых ручек лежала одна единственная вещь, не покрытая пылью. Она была бережно прикрыта тонкой, льняной тканью, но почему-то не казалась осквернённой. Перепуганный «советом извне» от бывшего одноклассника и «прелюдией» Полины, Антон теперь будет искать это самое надругательство над вековой легендой буквально повсюду. Это была шкатулка. Из тёмного дерева, — возможно, какого-то дорогого венге, — без украшений, но с тонким, резным узором, который Антон не мог вспомнить. Точно так же, как и открыть сию вещь; ибо в глаза её никогда не видел. Инстинктивно потянувшись за маленьким, перочинным ножичком, — который с недавних пор стал таскать в кармане, последовав примеру «великого учителя», — блондин попытался просунуть кончик лезвия в узенькую щель, выполняющую роль замочной скважины. Безрезультатно. Медвежатник из Тохи такой себе. Зато Пятифанов… нет, пожалуй, со своими новыми «протоколами испытаний» он и пальцем бы не повёл, чтобы осквернить уже осквернённое. Опять. Опять эту грязные мысли. Проще говоря, «новый Рома» просто бы не полез туда, куда не просят. Даже если бы от этого зависела чья-то жизнь. Хотя если жизнь… то, может, он бы хорошенько подумал и, возможно, отмёл бы временно жёсткие регламенты, не терпящие «ненормативного вмешательства». Полина, — очевидно, не впечатлённая тщетной попыткой напарника вскрыть вещдок, — нетерпеливо выхватила шкатулку из рук профессора, закатив глаза. — Это так не работает. Всё по-мужски, всё напролом. Товарищ профессор, катитесь по наклонной, — Морозова победно ухмыльнулась. — Тут особая логика нужна. Не ваша, «Пятифановская», уж точно. — Женская? — не выдержал Антон, слегка усмехнувшись. — А вот хотя бы и да, — брюнетка принялась копаться в своей сумочке, висящей через плечо. Спустя минуту, она нашла главную «отмычку» для любых замков — тоненькую, как сама Полина, шпильку. — Всё-то вас учить надо, мальчики. Неужто не ознакомлены с основами точечного взлома и механики замков? Не всегда же грубой силой. Так, лаборант Морозова; а вот это уже все поведенческие нормативы нарушает. Хотя, надо признаться, идея «проникновения» весьма неплоха. Чисто гипотетически; с девственной точки зрения. Несмотря на озадаченный взгляд спутника, брюнетка ловко и почти даже легкомысленно просунула тончайшую шпильку в поистине узкое отверстие замка шкатулки. Одним движением повернула свой инструмент для «взлома» и… открыла почти что ящик Пандоры, — хотя это была всего лишь древняя, покрытая тайной и пылью, шкатулочка Карины Петровой, прежней обитательницы этого «особняка». Наполнение шкатулки было следующим: Дневник. Небольшая тетрадь в твёрдом, зелёном переплёте. Надпись на форзаце, чуть ниже пометки об «истинной хозяйке архива», гласила: «Память. Карине Левицкой. Начат в 1945 году. Продолжен в 1967 г.» (год, когда появилась на свет она сама; очевидно, мать Карины начинала эти записи). По идее, записи велись с юношества Алевтины, — матери Карины и бабули Антона, — но первая, похоже, после рождения дочки решила увековечить и её в своих памятных летописях. — Бабушкин дневник, — выдохнул Антон, его рука дрогнула. — И девичья фамилия мамы; до того, как она переехала в город и встретила там отца. Это и есть наша, то есть, пока что моя, «память». Он начал быстро читать, перелистывая страницы, исписанные мелким, аккуратным почерком. Писала, по-видимому, сама бабушка, — Алевтина Левицкая: даже подпись «хозяйки дневника» на форзаце блокнота это подтверждала. «…Харитон, — новенький в нашем посёлке, что поселился недалеко от Просеки, — пытается заставить меня играть. Он говорит, что музыка — это дар для Хозяина. Но я вижу: его дар — это только жертва, которую он заставляет приносить. Истинный Хозяин (теперь мы знаем, что его зовут Ян) пришёл в Лес, чтобы найти покой. Ему не нужна чужая кровь. Ему нужен Порядок… …Ян создал Флейту, чтобы управлять собой и Лесом. Это ключ к его вечному сну, а не к власти. Но Харитон, — предатель, — использовал её, тайно выкрав при помощи своей новой подружайки-лисицы, чтобы создать ритуал «замены» (в посёлке много кто был «заменой», и повторялось это каждые тридцать лет) и подменить живое мёртвым. Чтобы спасти свою семью, — или кого он там спасал, — спутавшись с лесными тварями. И меня, наивную дурочку Альку, хотел туда же затянуть. Подонок. А я даже Алисе, будь она неладна, первое время поверила. Чёртова лгунья; несмотря на то, что все лисы такие. …Чтобы свергнуть Яна, нужно не изгнать его, а успокоить. Нельзя играть на флейте мелодию изгнания, потому что это заставит его проснуться в ярости. Мы должны были сыграть для него «Колыбельную забвения». Это принесёт ему покой, и Лес будет свободен… А потом запечатать Его навеки вечные, используя дары судьбы. Но никто так и не осмелился это сделать. Они все мертвы… …Кроме предателя Морозова, что был обещан Хозяину в качестве Его посредника. Алиса так сказала, — как бы мне не хотелось верить плутовке». Последняя страница… Очень жуткая страница, стоит подметить. Дата записи — 1948 год. Алевтина уже, по-видимому, закончила школу, хотя продолжила жить в посёлке детства. С Харитоном по соседству. Вся измазана почему-то человеческой кровью; багровые следы давным-давно запеклись и въелись в бумагу, сделав её жёсткой. Зато чуть ли не главенствующая фраза, будто приговор, была выписана другими чернилами. «Кровь на Кости, Память в Сердце, Коготь в Руке. Послание потомкам, коли они прочтут эти, так называемые, мемуары: …Идите на Просеку. В то самое место, где началось забвение. Х. З. Морозов помнит, хоть и придурком всегда был. Только там ритуал подействует». Форзац с тыльной стороны блокнота. Тоже весь в крови. Попытка проведения ритуала? Самопожертвование? Кто-то страдал селфхармом? Советский Союз… Ориентировочно: сразу послевоенное время. Никто таким тогда не мог страдать, — и в помине не было западноевропейского термина. Или всё же… «Карина. Если прочтёшь — не сжигай. Оставь как память. Здесь собраны важные аспекты моей ранней жизни в посёлке и способы борьбы со злом, пришедшем извне. Я люблю тебя, дочка. 1970г». Антон поднял взгляд. Его лицо было мокрым от пота и сосредоточенности, — а ещё, похоже, от непрошеных слёз. Алевтина знала, будучи совсем юной. Мама, — её дочь, рождённая здесь же, — тоже знала, раз ещё перед своим отъездом спрятала дневник, сохранив его. — Про́сека… — прошептала Полина, её глаза были широко распахнуты. — Это та поляна, где мы играли в детстве. Там, где появился Козёл. Там, куда он со своей шайкой-лейкой заманивал тебя и твою сестру. — Мы ошибались, — резко произнёс Антон, сжимая в руках дневник. — Семён, Харитон, невзирая на слова бабушки о последнем, — все хотели, чтобы мы боролись с Хозяином. Но Хозяин не чудовище. Он — несчастная, ищущая покоя сущность. Над ним даже Алиса смогла взять контроль. И нам нужно его усыпить… запечатать. Тогда и другие сущности, — зверьми я их назвать уже не могу, — наверняка исчезнут с лица Земли. Он посмотрел на флейту, завёрнутую в блокнот Харитона, о котором, ещё в юношестве, Алевтина выражалась в не очень-то и положительном ключе. Теперь «посланник судьбы» знал. Нужно сыграть идеальную, успокаивающую мелодию на осквернённом инструменте, чтобы она стала не даром, а последним прощанием с Властелином. — Антон… — начала было Полина, всё ещё вертя в руках шпильку. С незапамятных времён постоянное перебирание чего бы то ни было в руках — будь то чётки, ластик или же эта шпилька — стало для девушки едва ли не единственным способом справиться с обсессивно-компульсивным расстройством, возникшим на фоне детской травмы. — Мне очень жаль. Я действительно ничего не знала. Дедушка всегда тщательно скрывал от меня аспекты своего прошлого; даже о моих, кровных родителях ничего не рассказывал. Не говоря уже о своих. — Ты не виновата, Полин, — мягко успокоил подругу и коллегу Антон. — Ты ничего не сделала, да и дедушка твой тоже. В смысле, криминального. Харитон Захарович, верно ведь? Он просто защищал свою любимую внучку как мог, пока… в общем, дальше тебе и самой не понаслышке известно. Парень поколебался, пряча шкатулку в походную сумку. — В любом случае, мы теперь знаем о «памяти» даже больше, чем хотели бы знать. Пойдём. Мне бы хотелось заглянуть в свою комнату и комнату Оли, на всякий случай. — А Кос… Константин Владимирович? — стушевалась Полина, вспомнив, что их обоих ждёт, — втянутый не по собственному желанию, — в их «тайную операцию» простой, ныне челябинский, следователь. — Подождёт сколько нужно. — почти наотрез высказался блондин. — Правда и память дороже. Милиционер он или где? Полина хихикнула. Ей и самой не мешало бы абстрагироваться от навалившихся скопом дел и немного «проветриться». Как бы это натянуто не звучало в атмосфере полуразложившегося, обветшалого домишки на самом краю тёмного леса. Романтика, ебить её налево. — Забываетесь, Антон Борисович, — ухмыльнулась Поля, снова натянув какую-то вынужденную маску весёлости. — Полицейский он уже. Как бы нам всем не хотелось, а время неумолимо бежит вперёд. И правда: слишком тонкое сравнение с их реальностью. В накалившейся до предела обстановке лучше бы поторопиться, а не разводить розовые сопли; несмотря на то, что Морозова и сама начала их некое подобие, разыграв перед коллегой подобострастную аллюзию некого соития. Ужас, а не девушка. Но ужас любимый. — Да, ты права, — улыбнулся Антон. — Пойдём скорее, если уж в наших бывших с Олей комнатах действительно схоронилось что-то, стоящее нашего с тобой внимания. Ребята в темпе покинули комнату родителей Антона, что сейчас вполне могла бы исполнять роль какого-нибудь тайного склепа, — не хватало только пары трупов, заточённых в шкафу под видом «скелетов» старого, сельского дома. Не самих Карины и Бориса Петровых, разумеется. Парочку местных бомжей, например. Так, для общей картины «живости». Или мёртвости. — Цель первая: комната Ольги Борисовны, — как бы протоколируя каждый шаг, отчеканил Антон. Теперь по жизни молодой доцент будет видеть во всём какие-то регламентированные вещи, даже если они не лягут ни под один отчёт по технике безопасности или проведённой экспертизе. — Конечно, сестрёнка многое перевезла с собой в московскую квартиру, но хотя память освежить можно, я считаю. Да, ту самую, о которой нам… мне, то есть, нашептали «недобрые доброжелатели». Осторожно, — неизвестно, чего можно ожидать от развалюхи на отшибе, — блондин коснулся дверной ручки и приоткрыл дверь в святилище детских игр, страхов и тайн, — комнатку, которая на своём веку повидала многое. Явно принадлежа кому-то другому до Оли, — а возможно, и самой Карине, — она хранила в себе куда больше загадок, чем кто-либо из них мог себе представить. — Добро пожаловать в её владения, — заговорщическим тоном прошептал Тоша, стараясь погрузить обоих в ту самую, утерянную больше десяти лет назад, атмосферу умиротворения. Получалось это, мягко говоря, не очень: вместо привычной, светлой комнаты-мансарды ребят встретила полупустынная, застывшая во времени, обитель страха и невыраженного упрёка. Дикая и необузданная. Сколько бы Петрова-младшая не старалась над внутренним убранством, развешивая милые рисунки, — уже давно выцветшие и покрывшиеся тёмными пятнами, — стилистика по-детски наивного убежища была безвозвратно утеряна. — Фу, ну и вонь, — только и смогла возразить Полина, ловя флешбеки пятнадцатиминутной давности, когда группа только ступила на порог этого пристанища. Тогда, ещё стоя на пороге и принюхиваясь к атмосфере вопиющего ужаса, девушку чуть было не вырвало. Но и сейчас она всё же смогла совладать с физиологией и зашкаливающими эмоциями. — Что здесь делали? — Колбасу, — неудачно пошутил Антон и тут же одёрнул самого себя. Их коллега, Катя Смирнова, — в прошлом — их же одноклассница, — вполне могла бы стать похожей жертвой, не спаси они девушку тогда из мясорубки. Очень необдуманный «анекдот» был; если вообще это подразумевалось, как анекдот. — Понятно, что не конфетки шоколадные, — горько усмехнулась Полина. — Кстати, а чем это тебя там зверушки милые пичкали, аж шестнадцать лет назад? Просто интересно вдруг стало. Не галлюциногенными грибочками ли, а? Это такой, совершенно неприкрытый, вид ответного подъёба, что ли, лаборант? Казалось, что эту тему давно все замяли, спустили на тормозах, — а эта чертовка всё ещё помнит. Точно не следовало ей тогда признаваться, даже если Поля была чуть ли не единственной девчонкой, с которой дружил тогда Тоша. Но, как известно, девчонки — самые коварные сплетницы. Зато, в отличие от некоторых, Морозова хотя бы не глумилась над шокирующей правдой, будучи подростком. А этот простодушный «подъёб», по сути, был всего лишь дружеской ремаркой; ведь, как сама Полина и сказала днями ранее (или сколько уже дней прошло-то?), — она знала Тошу, как «облупленного». — Нет, Полин… — попытался оправдаться зеленоглазый. — Это всё было на психологическом уровне. С сугубо моей личной, изрядно подпорченной менталкой. А с ментальным здоровьем явно непорядок был: разве может абсолютно здоровый человек бродить по лесу ночью, да ещё и в маске зайца, притворяясь, что ведёт «светские беседы» с «братьями нашими меньшими», — хоть они и были намного крупнее даже роста взрослого человека? Благо, одноклассники вовремя охладили свой пыл сплетников и подоспели на подмогу, оказав посильную поддержку своему приятелю, заблудившемуся в ночном лесу; в самом прямом смысле этого слова. Вот только осталось дождаться эту подмогу из карельского Фонда. А явятся господа хорошие, — под руководством и пилотированием вертолёта самим Ромой, — скорее всего, только под утро. Нового дня. Двадцать второго декабря, если не ещё позже. Весёлое, однако ж, Рождество у них было бы, коли верные друзья не прибыли бы за группой «командировочных» в кратчайшие сроки. Протоколы — они такие. И, похоже, что сам Роман стал беспрекословно их соблюдать, держа в голове понятное даже пацанам правило: «Шаг влево, шаг вправо — расстрел». От самого гендиректора Фонда, видимо. — Ну, ладно, я просто спросила, — легкомысленно усмехнулась девушка, привычно убирая прядку иссиня-чёрных волос с лица. Жест, — такой простой и рутинный, — невольно вернул Антона далеко в прошлое, сделав его тем самым Антошей, до одури влюблённым в «первую скрипку» их школы… — А я просто ответил, — стараясь не выдать своего смущения, так же усмехнулся блондин. Ребята прошли в центр комнаты. В отличие от родительской спальни, где ощущался запах старого уюта, — здесь пахло только холодом и не выветриваемым страхом. Стены, когда-то светлые, теперь были покрыты бурыми разводами, напоминающими о мазуте. Мебель — кровать, шкаф, письменный стол — стояла, придвинутая к центру, словно готовясь к обороне. — Она боялась окна, — прошептал Антон, подходя к запылённому проёму. Стекло было толстым, но мутным, и сквозь него виднелась чернильная тьма тайги. — Здесь сидела Сова. Помнишь? Гигантская, жуткая… главный кошмар Оли. — Ещё бы, — кивнула Полина. — Ты её защищал, а она потом, кажется, сбежала из посёлка на далёкие лекции. За это время ты сменил зайца на доцента, а она… — А она, — перебил Антон, чувствуя неприятную дрожь, — сбежала от памяти. И слава богу. Он опустился на колени у старого, разрисованного фломастерами стола. Полина осветила поверхность фонариком: они увидели, что всё, — что было ценно для Оли, — исчезло; а памятные предметы девушка всё-таки забрала с собой в Москву. Остался лишь мусор: огрызки карандашей, сломанная заколка. Но за ящиком стола, прибитая к задней стенке, виднелась тонкая полоска картона. Антон осторожно поддел её. Это оказалась старая, самодельная закладка, сделанная из плотного, школьного картона. Она была обёрнута в прозрачную плёнку, защищающую её от влаги и времени. На ней не было рисунков, только текст, написанный ровным, детским почерком Оли, словно цитата из любимой книги: «Когда немой станет петь, когда кость прошепчет слова, а кровь вернётся домой… тогда Тот, кто спит, проснётся, чтобы заснуть навсегда». — Немой, кость, кровь… — прошептала Полина, её глаза расширились. — Это про нас, — ответил Антон. — Немой — это я, что не мог говорить о травме. Кость — это флейта власти. Кровь — это горе Константина по Олегу. Это — и есть та память, Полина. Он аккуратно свернул закладку и заботливо вложил её в дневник бабушки. На обратном пути, когда вроде бы ничего приметного не попалось зорким взглядам учёных, — Антон вдруг увидел, как из-за приоткрытой дверцы платяного шкафа что-то свисает, маня к себе. — Погоди-ка, — парень, отдав Полине найденные ранее «артефакты», спешно направился к шкафу и, боязливо потянув на себя дверцу, словно боясь, что кто-то на него выпрыгнет, обнаружил старую, немного выгоревшую… игрушку. Обычная, ничем неприметная, плюшевая лисичка; настолько старая, что её ушки немного вылиняли, но, тем не менее, игрушка всё равно сохраняла презентабельный для антиквара вид. Якорь памяти? Игрушка Карины, когда та была ещё совсем девчонкой, жившей в посёлке? Потому что у Оли, — при всём уважении к её «багажу» мягких друзей, — лисичек никаких не было. А любимого мишку без одного глаза Петрова-младшая увезла с собой, не желая с ним расставаться до последнего. — Мамина, я это чувствую, — отметил Тоша про себя, несмотря на то, что произнёс это вслух. Просто как данный факт. — Или… Алисы. Но я очень уж сомневаюсь, что лисица, даже если и жила здесь давным-давно, будучи человеком, предпочла бы играть с мягкими игрушками. Следующую мысль, пришедшую внезапно, Антон не стал озвучивать; несмотря на всё дружелюбие коллеги и воздыхательницы, он не был уверен полностью, что Полина относится к ситуации со зверьми как к трагедии, в которой нет вины самого Антоши. Горький опыт научил его никому не доверять. Или хотя бы вникать в каждую эмоцию — даже самых близких людей. «Сама как игрушка, честное слово… огромная, ростовая кукла, не иначе. И очень жуткая; а её компания — словно те самые аниматроники из не менее старой, зарубежной легенды…». Это, по сути, и был тот самый «якорь», необходимый для ритуала «запечатывания». Теперь-то у «путешественников во времени» были все необходимые объекты. — Возвращаемся к нашему «провожатому»? — отогнав ненужные мысли, быстро нашёлся блондин, крепче прижимая мягкую лисичку к груди. — А как же твоя комната? — не поняла Полина, ожидая, что «исследование» продолжиться. — Сам же обещал проникнуть в архивы памяти своей семьи и тут же об этом забыл. — У нас есть всё, что нужно. Память — это не комната, Полин, это закладка. А вот Просека не ждёт. Как и время. «Как и время… Это ты верно подметил, товарищ доцент» — подумала брюнетка, но перечить больше не стала. К тому же, скоро должна была прибыть «спасательная группа», — под руководством Романа, которому всё же смог дозвониться Антон парой часов ранее, — хоть у ребят и не было точного определения по времени. А для учёных-аналитиков, особенно для Петрова, время было очень важным фактором. Полина молча кивнула, отбросив мысли о Романе и «спасательной группе». Зато у них на руках были поистине важные «инструменты»: оберег Полины, олицетворяющий «защиту», флейта власти над самим её Хозяином и, разумеется, плюшевая лисичка Карины, — тот самый «якорь памяти», необходимый для обряда. Антон крепко сжимал в руке мягкую, выцветшую плюшевую лисичку — свой личный «якорь памяти». В нагрудном кармане лежа бабушкин дневник и флейта, а на шее, под одеждой, покоился коготь-защита Полины. Они были готовы. Они быстро спустились на первый этаж, где Константин Владимирович ждал, прислонившись к стене, с фонариком, направленным на дверь. — Нашли? — глухо спросил он, не поднимая головы. В его голосе не было ни любопытства, ни надежды — только усталая готовность к действию. — Нашли. И поняли, — ответил Антон. Он кратко изложил суть: мотив «главаря банды» — поиск покоя, и необходимый ритуал — «Колыбельная забвения» на просеке. Петров не стал упоминать о призраке Семёна, что нашёптывал бывшему «недругу» о запрете произнесения имени Хозяина. Константин выслушал, медленно кивая. — Значит, вы не убивать его собираетесь, а… укладывать спать? — Навеки, — подтвердил Антон, сжимая в руках лисичку. — Если верить бабушке Але, это единственный способ освободить Лес от Хозяина и его «замен». Про истинное имя Хозяина — Яна — парень говорить не стал, посчитав объём выданной информации «третьим лицам», невзирая на блат, чрезвычайно большим. Политика конфиденциальности — она такая. И, кажется, один из их сотрудников, готовящийся к аварийному вылету, слишком хорошо стал её блюсти, променяв свой пацанский кодекс чести. Тихонов выпрямился, поправил воротник бушлата. Он был бледен, но решимость вернулась к нему.

Кошмар наяву

Tiny Bunny OST — Shadow Dance — Мы идём на просеку. Сразу, Константин Владимирович, — Антон посмотрел на следователя. — Если мы правы, нас ждёт Хозяин Леса. И Алиса. Она ждёт завершения… — Хорошо. Просека. Вы знаете дорогу, я вас прикрою. У меня остался один патрон, — его голос был сух и деловит. — Но я знаю, как обращаться с пустым ружьём. В тот самый момент, — стоило ему только чуть повысить голос, — раздался чёткий, уверенный, механический стук. Медленный. Размеренный. Стучали по дереву. Стук шёл из-за входной двери, хотя она и была открыта. Какой гость вежливый, ёб твою мать. — Он узнал, что мы здесь, — прошипел Константин, приготовив фонарик как оружие, намереваясь ослепить ночную тварь. Антон, сжимая флейту и плюшевую лисицу, посмотрел на Полину. — Ты помнишь мелодию, Поль? — Помню, — твёрдо ответила она. — Тогда бежим. На просеку! Они метнулись к окну на кухне, совмещённой с гостиной, выходящему на лес. За дверью крыльцо оглушительно скрипнуло, не выдержав чудовищно-тяжёлой, нечеловеческой поступи. Тук-тук. Ближе. Антон распахнул окно. Холодный ветер ударил им в лица. — Прыгайте! — прокричал блондин, подавая пример застопорившимся спутникам. Он первым вывалился наружу. Следом, не раздумывая, нырнула Полина, приземлившись в сугроб с тихим вскриком боли от резкого движения. Последним, замыкая процессию, тяжело соскочил Константин, едва успев перекатиться и приготовиться к обороне. В ту же секунду дверной проём за их спинами перекрыла чёрная, монументальная тень. Это был Хозяин Леса. Не сгорбленный, не скрывающийся лесник, — каким его представляли многие жители, рассказывая недавно переехавшим в эту глухомань. Огромный Козёл-исполин стоял во весь рост, — выше самой величественной сосны в Его тайге, — и его тяжёлая поступь почти что металлических копыт была слышна, как грохот камнепада. Ян не спешил, словно давая им последнюю возможность осознать свою слабость. — Оно ждёт, когда мы побежим? — полуспросил Константин, направляя луч фонаря на существо. Свет не проникал сквозь его мазутно-чёрное тело, лишь отражался тусклыми бликами на острых, вилоподобных рогах. — Он ждёт, когда мы покоримся, — поправил Антон, уже бегущий в сторону леса. — Я… Хозяин ждёт, что мы будем играть для него музыку власти, которую ему навязал Харитон! Следователь шарахнулся, но, скорее, не от бессвязности предложения Антона, — как ему самому показалось, — а от, казалось бы, банальной оговорки парня. — Что значит «я»? — начал было допрос Тихонов, но быстро понял, что сейчас вопросы излишни. — Я это я… Это я сам с собой, скорее всего, беседовал, — попытался выкрутиться Тоша, изо всех сил стараясь не назвать проклятое имя. По крайней мере, пока. — Но вовремя вспомнил, что мы на задании. Сверхсекретном. Молодец, удачно вырулил, ничего не скажешь. Годы выучки и, видимо, — того самого «общения с собой» — дали о себе знать весьма результативно. Они неслись через задний двор, минуя старую, покосившуюся баню, прямо к чернеющей стене самой Тайги. Просека была недалеко — всего несколько десятков метров от дома Петровых. — Полина, ты помнишь, где именно она? Где мы играли? — задыхаясь, спросил Антон. — Та высокая, раздвоенная ель! — крикнула она, указывая в темноту. — Она там, у края поля! Спутники бросились к ели. У её подножия действительно открывалась небольшая, идеально круглая поляна — та самая просека, где в конце девяностых всё началось. Здесь было тихо: неестественно тихо. За ними, на расстоянии пятидесяти метров, вышел Хозяин Леса. Козёл не бежал. Он шёл; и каждый его шаг был методичен, грозен и неотвратим. Из его пасти донёсся утробный, низкий рокот, который не был ни воем, ни криком — это был звук нетерпения. Он ждал музыки от своей собственной флейты (и, возможно, её саму назад); ещё не зная, что Властелину уготована сама казнь. — Всё! Здесь! — Антон рухнул на колени прямо в снег у центра поляны. — Константин, держите его! На несколько мгновений! Полина, ключ! Профессор лихорадочно достал из-за пазухи костяную флейту, завёрнутую в дневник, и бросил её Полине. Даже в особенно стрессовой ситуации Петров старался общаться завуалированно; дабы не наговорить лишней информации, которая толком поднадоела даже тому, от кого учёные всё же пытались скрыть долю правды в пользу Фонда. — Колыбельная, Поль! Идеальная! Не крик! Покой! Полина схватила дрожащими пальцами холодную, испачканную слюной кость. Девушка поднесла её мундштук к губам, посмотрев на надвигающуюся чёрную фигуру. Константин, — с пустым стволом наготове, — отступил назад, вставая между Хозяином и «детьми». — А ну стоять, тварь! — крикнул он, и голос перепуганного не на шутку мужчины, на удивление, был твёрд. — Я не дал Олегу погибнуть напрасно! И не дам им обоим. Они долг перед Родиной тут выполняют; в отличие от тебя, Козлина! Тихонов бросил в морду, — или то, что выполняло её предназначение, — Хозяина фонарик. Фонарик ударился о рог и упал, моментально погаснув. Но это дало им один драгоценный миг. Полина сделала вдох. Она забыла о ране, о страхе. Внучка-сирота поневоле вспомнила только колыбельную деда Харитона, которая несла обман; но теперь должна была нести истину. Из костяной флейты вырвался звук. Это была идеальная, чистая мелодия. Не минорная, не печальная, — но успокаивающая. Она была прекрасна; несмотря на то, что звучала на инструменте, сделанном из человеческой кости и осквернённом слюной самой девушки. Хозяин Леса, уже готовый растоптать Константина, замер. Чёрная фигура козла Яна задрожала. Звук, исходящий из флейты, не ранил его; но, казалось, — проникал прямо в Его память, принося давно забытый покой. Антон, сжимая плюшевую лисичку, кинулся к Полине. — Теперь мой черёд! Память и Защита! Из уст «сбредившего» деятеля науки подобные диалекты звучали для старлея просто бессвязным набором слов, — а то и вовсе какими-то «бесовскими призывами». А на деле же Антон, — этот самый деятель науки, — просто продолжал ритуал запечатывания, на данный момент являясь хранителем символической атрибутики — оберега деда Морозовой и «якоря» в виде плюшевой лисы. «Командировочная» опергруппа, — своими совместными усилиями, несмотря на животный ужас с момента въезда в «первоисточник», — достигла финальной точки. У них был «ключ», играющий колыбельную забвения. Им оставалось только запечатать Его.

Карельский Фонд, 21 декабря. 21:30

Пожары — XOLIDAYBOY       Екатерина Смирнова, стараясь не разлить содержимое, осторожно толкнула ногой тяжёлую герметичную дверь. В руках у неё был поднос с двумя чашками эспрессо. Внутри серверной царил гул охлаждающих систем: мерный, низкочастотный рокот. Такой «рабочий» отзвук, по идее, должен был успокаивать человека, варящегося в своей среде, но сегодня лишь усиливал тревогу и даже заставлял закурить, — но не привычные сигареты, а нечто новое, что вовсю практиковалось молодёжью; правда, пока только в вышестоящих слоях населения. Роман Пятифанов стоял перед огромным, изогнутым монитором, похожим на операционный стол, на котором мерцала детализированная карта окрестностей того самого, проклятого посёлка. Его пальцы, привыкшие к клавиатуре, нервно сжимали записывающую гарнитуру; а свободная рука то и дело тянулась к новой «радости» в кармане брюк, — взлетев по карьерной лестнице и имея достаточно средств, товарищ аналитик уже мог себе позволить паротерапию с использованием айкоса. Рядом, на столе, лежала стопка толстых, прошитых красной нитью документов: «Протокол А-7: Аномалии Лесного Типа». — Рома, — тихо позвала лаборант Смирнова, ставя поднос на свободный край стола. Она быстро оценила его состояние: челюсть сжата, взгляд прикован к карте, волосы растрёпаны. — Ты тут уже часов пять, если не больше. Хоть кофе выпей. Эспрессо, как ты любишь. Шатен не сразу отреагировал, нервно теребя в кармане «новую игрушку»: его мысли были где-то на про́секе. Наконец, он резко повернулся, его глаза, — обычно расчётливые, — горели нездоровым огнём. — Не до кофе сейчас, Катюх, — его голос был низким и резким, но без привычной снисходительности. Это был голос командира в кризисной ситуации. — Я не могу поймать их сигнал. Ни одна тепловизионная камера не пробивает это статическое поле. Они там, в полной изоляции, и если я сейчас же не… — Если ты не выдохнешь, ты не вылетишь, — перебила девушка мягко, но твёрдо. Она подошла ближе и протянула коллеге одну из чашек. — Иначе ты просто разобьёшь вертолёт о ближайшую сосну, не долетев. Пять минут, Рома. Ты нужен им живым и собранным, а не на взводе. Рома уставился на чашку. В его карих глазах промелькнула борьба между параноидальным желанием контролировать каждый пиксель на экране и усталостью. Протоколы, которые он так любил, сейчас были бесполезны. Он впервые чувствовал себя бессильным. Он взял чашку, даже не взглянув на Екатерину, и одним резким глотком осушил горячий, крепкий кофе. — Хорошо. Пять минут, — прорычал Роман, ставя пустую чашку на стол с глухим стуком. Он снова повернулся к экрану, его взгляд метался по карте, ища логику в хаосе. — И чтоб ты знала… по правде говоря, мне плевать на эти чёртовы протоколы! Я не должен был их отпускать! Это моя вина, Кать. Я думал, это будет безопасный, ознакомительный выезд… — Это вина Леса. И вина Харитона. Помнишь, как этот пердун Полинку-то свою вечно к чему-то подначивал? — поправила девушка, беря свою чашку. — А твоя вина, если ты сейчас не сообщишь мне, чем я могу тебе помочь. Пятифанов посмотрел на неё — на единственного человека, способного вывести его из ступора. Как и много лет назад, когда они все были детьми и даже не думали мириться. А уж о совместной работе в охраняемом Фонде — и речи идти не могло. — Мне нужна погода. Срочно. И мне нужно, чтобы ты подняла весь доступный ресурс: к моменту моего прибытия в ту зону, мне нужны будут готовые эвакуационные боксы и дежурные медицинские бригады. Без лишних вопросов и без лишней бюрократии. И никому ни слова об аномалиях посёлка. Слишком уж там всё запущено. Катя кивнула. Девушка, — как и сам Рома, — не знала реальной картины происходящего в Сибири; но история с «тамошними аномалиями», которые непременно должны были быть проанализированы, — должна стать последним, что произносится вслух. — Будет сделано. А ты что? — А я иду переодеваться. Через десять минут я должен быть в воздухе. Аварийный вылет по самой жёсткой категории. Шатен развернулся и быстро зашагал к выходу, не выпуская из кармана айкос. По крайней мере, для того, чтобы Катя его случайно (или специально) не выбросила; несмотря на то, что заядлый курильщик своевременно отказался от сигарет. Да, их состав менее вреден, — Рома и сам это знал без анализов коллеги, — но хотя бы запах приятнее; даже если в помещениях Фонда курить и парить запрещено. Разве что в серверной, где нет аномалий и реактивов; но, сами понимаете, руководящая должность… Внезапная собранность, казалось, вернулась с первой дозой кофеина. Он снова был Романом Пятифановым, готовым нарушить любой протокол, чтобы спасти своих. Смирнова осталась одна, прислушиваясь к гулу серверной и держа чашку обеими руками. Кофе остывал.

Сибирский посёлок. 21 декабря. 23:50

Запечатывание

Awake and Alive — Nightcore ver.       Мелодия, исходящая из костяной флейты под чуткой игрой блестящей музыкантки, была чистой и идеальной. Полина, кажется, пообвыклась игре на духовом инструменте; не всё ж время на струнах души смычком «пиликать», — как ранее, будучи малолеткой, говорила Катька. Она несла покой. Хозяин Леса, Ян, замер. Огромный Козёл-исполин задрожал, и из Его мазутно-чёрного тела начала сочиться та же самая, густая, чёрная жижа, которая прежде вытекла из флейты. Жижа быстро растекалась по снегу просеки, плавя его и создавая идеально круглую, маслянистую лужу в центре поляны. Антон, сжимая в руках плюшевую лисичку, кинулся к Полине. — Теперь мой черёд! Память и Защита! Полина, не отрываясь от игры, указала глазами на центр масляной лужи. — В центр! Быстрее! Запечатай Его! Константин, стоявший между ними и Яном, заметил, что Хозяин больше не смотрит на него. Его огромная, вилорогая голова медленно опускалась; из Его пасти теперь доносился тихий, почти плачущий рокот, заглушаемый музыкой. Антон подбежал к краю жижи, которая пульсировала, словно сердце. Он достал из-за пазухи коготь-оберег Полины и плюшевую лисичку, что выполняла роль Якоря Памяти. — Кровь на Кости, Память в Сердце, Коготь в Руке! — прошептал он слова из дневника бабушки, повторяя ритуальное заклинание. Он бросил игрушку и коготь в центр чёрного овала. Лисичка сразу же намокла, но не утонула, став плавать по поверхности жижи; а коготь, провалившись, остановился ровно под ней. В тот же миг музыка Полины прервалась. Она резко отняла флейту от губ, её глаза расширились от ужаса. — Антон! — выдохнула она. — Алиса! Из центра жижи, прямо над плюшевой лисичкой, начал формироваться новый образ. Это была не лисица-зверь и не Алиса-женщина, которую они знали. Это была хтоническая, полупрозрачная фигура, сотканная из тёмной, лесной энергии и дыма. У неё были прекрасные, но пустые глаза, и тонкие, острые руки-ветви. — Зайчик! — голос Алисы был нечеловеческим, но полон древнего, женского страдания. — Не надо! Не закрывай! Я не могу без Него! Это муж её, что ли?.. Антон вздрогнул. Он вспомнил своего друга-одноклассника, Ромку, который слагал легенды об Алисе. Он вспомнил её как стража и посредника, которую Харитон использовал, чтобы удержать Яна в бодрствующем, хаотичном состоянии. — Ты не можешь, потому что ты — Его рабыня! — крикнул Антон, отступая назад к Полине. — Ты держишь Его в ярости! Фигура Алисы метнулась к ним, но коготь-оберег в центре лужи вспыхнул тусклым, янтарным светом, сдерживая её. Хозяин Леса, Ян, воспользовался паузой. Он опустился на колени, и Его грозный рокот превратился в оглушительный вздох, наполненный невосполнимым горем. Это был звук сдачи. Антон понял: у него есть около десяти секунд, пока Ян не передумал. Он схватил костяную флейту из рук Полины и, не прикладывая к губам, резко, с силой, сломал её пополам о своё колено. Хруст кости, прозвучавший одновременно со вздохом Яна, стал финальным аккордом ритуала. Тотчас же вокруг масляной лужи начала расти корка. Не лёд, а чёрный, смолянистый пепел, который быстро затвердевал, запечатывая жижу и Властелина со своей «женой» внутри. Хтоническая фигура Алисы забилась в луже, пытаясь вырваться, но пепел накрывал и её. — Нет! Не-е-т! — её визг оборвался, когда она исчезла под плотным слоем. Хозяин Леса, Ян, издал последний, тихий вздох, который пронёсся по всей Тайге, как эхо. Затем Его огромное, чёрное тело начало осыпаться. Не сгорать, а просто распадаться в прах; словно монумент, построенный из песка. Рога, копыта, гигантская туша — всё превратилось в сухой, чёрный пепел, который ветер мгновенно разнёс по лесу. На просеке осталась только плоская, круглая плита из застывшего пепла, похожая на могильный камень. В самом центре этой плиты, чуть припорошенной сверху, но заметной; лежала сломанная пополам костяная флейта. Под ней, вмороженные в пепел, находились плюшевая лисичка и коготь-оберег. Все звуки стихли. Не было ни воя, ни грохота, ни рокота. Только тихий, морозный ветер, мгновенно перешедший из бурана в подобие верховника; того, что дул равномерно, исходя из горных массивов Севера. Антон, Полина и Константин стояли, тяжело дыша, посреди просеки. Они победили.