Глава VIII: Прибытие.

22 декабря. 00:05

Tiny Bunny OST — Talk — Сработало, — прошептала Полина, её голос был пуст, а сама, по-видимому, истощена. И морально, и физически. — Покой, — выдохнул Антон, глядя на пепельную плиту. Константин, опустив ствол, медленно приблизился к ребятам. — Я… я слышу вертолёт, — сказал он, прислушиваясь. — Спецотряд. Антон, не теряя времени, подошёл к застывшей плите. Он опустился на колени и принялся осторожно, пальцами, сметать пепел вокруг сломанной флейты. Ему нужно было извлечь все артефакты, чтобы не оставлять свидетельств. — Помоги, Поль! Все три артефакта! Быстро! — скомандовал он. Они работали вдвоём, пока гул винтов стремительно нарастал. Пепел, запечатавший Яна, был сухим и рассыпчатым. Сначала они извлекли обе части флейты, затем плюшевую лисичку, которая, несмотря на пережитое, казалась невредимой, и, наконец, коготь-оберег. — Есть! — Антон спрятал флейту и лисичку в походную сумку, а коготь вернул Полине. — Мы успели. Гул вертолёта стал оглушительным. Яркий луч прожектора пробил тьму и упёрся прямо в центр просеки; осветив трёх измождённых, перепачканных людей, стоящих над круглой, пепельной плитой. Сверху раздался громкий, официальный голос из рупора. — Группа Петрова! Вы находитесь в аномальной зоне. Немедленно приготовиться к эвакуации! Это был голос Романа Пятифанова. Антон поднял глаза на свет. Цикл был закрыт, и их ждало возвращение в реальность. Каким бы странным оно ни было.

22 декабря. 00:20

      Яркий луч прожектора пробил тьму и упёрся прямо в центр просеки. Голос Романа из рупора был оглушительным, властным и до абсурдного официальным. Идеальный контраст той мистической тишине, которая наступила после распада Яна в пепел. — Вот чёрт, — мысленно выругался блондин, не заметив, как сказал это вслух. Хорошо, что хоть не заматерился. — Если Пятифан узнает, что мы «сломали» его аномалию, не дав шанса на её изучение, нам всем… думаю, не стоит упоминать, что именно нам настанет. Хреновы протоколы. Ромка мог бы плюнуть на них; но товарищ Пятифанов, кажется, решил кардинально изменить свой устав. Антон пошарил по карманам, убеждаясь в сохранности других, немаловажных «трофеев» — дневников Харитона и Алевтины. — Он всё ещё ищет нас, как аномалию, — выдохнула Полина, пряча дрожащие руки в карманы куртки. Девушка отошла от пепельной плиты, которая всё ещё несла на себе отпечаток завершённого ритуала. Константин, стоявший рядом, просто кивнул, его лицо было освещено ярким светом. Он снова стал следователем, а не защитником «необъяснимого» ему до сих пор. — Делайте, как он говорит. Мы на задании, — сухо произнёс мужчина, поправляя воротник. — И помните: мы ничего не знаем. Это была просто аномалия, которая исчезла, как только мы нашли «свидетельства» нашей работы. Антон усмехнулся: Константин за считанные минуты освоил «политику конфиденциальности» Фонда лучше, чем они сами за годы работы. — Верно. Это была просто очень старая легенда, которая закончилась, — тихо сказал Антон, покрепче сжимая сумку, где лежали «якорь», «память» и сломанная флейта, которую Ромка бы наверняка захотел отдать на реставрацию. Сверхважный вещдок всё-таки. Вертолёт стремительно снижался, закручивая снег на просеке. Пришло время врать. Время возвращаться к «правилам Романа Пятифанова». Именно его, а не шалопая Ромыча. Время возвращаться домой. С Рождеством, господа, — хоть до него, католического, ещё каких-то пара дней. Но для путешественников, застрявших во времени, уже ничего не бывает удивительным. Мерри крисмас, ёпта.

22 декабря. 00:30

Вертолёт приземлился на самом краю просеки: его роторы замедлились с влажным шипящим звуком. Из распахнутой двери, по верёвочной лестнице, спустился Роман Пятифанов. На нём был не форменный костюм аналитика, — как и положено советующим инстанциям, — а зимний спецкостюм Фонда — плотный, чёрный, с массивными карманами. Даже к срочному вылету готовиться всегда надо; иначе бы Катя потом три шкуры с него спустила, — за нарушение «протоколов собственного здоровья». С его собранным, жёстким видом и ярким светом прожектора за спиной шатен выглядел как агент из другого, более сурового мира. Он быстро подошёл к троице, стоящей над круглой, пепельной плитой. Его взгляд не задержался ни на Константине, ни на Полине. Он буравил Антона. — Петров, что вы натворили? — тихо, сквозь зубы, но с яростной интонацией прошипел Роман. Его официальность в голосе исчезла, уступив место старому, пацанскому тону. Антон понял: угроза была реальной, но Рома сейчас играл для публики, а точнее — для Константина Владимировича. Обычная формальность, не более. Зато формальность из края в край: видите ли, «оборзевшие» лаборанты не сумели сберечь особо важный субъект и полностью отрезали Фонд от исследовательской деятельности первого. Это явно был представитель класса «Кетер», — если даже не «Евклид». — Товарищ Пятифанов, — начал Антон, тоже переходя на сухой, официальный тон. — Мы выполнили задачу по «Протоколу А-7». Аномалия, как видите, исчезла. Роман бросил быстрый взгляд на обугленную плиту, его челюсть дёрнулась. Он знал, что отряд не выполнил «Протокол А-7» должным образом, который требовал консервации и изучения, а не тотального уничтожения. — Исчезла? — Рома повысил голос, чтобы его услышал Константин: правда, непонятно зачем было привлекать столько внимания «посторонних». — Я вижу следы неконтролируемого выброса энергии. Это халатность, Петров! Вы с Морозовой должны были держать периметр! Ни слова о Константине, — оно и понятно: для фондовцев старлей сейчас просто «третье лицо». — Аномалия проявила чрезвычайную агрессию, Ром, — твёрдо вставила Полина, ступая вперёд. Девушка спрятала коготь поглубже, хоть товарищ и не знал о его истинной природе защитника, но на лице сохранила маску усталого, но профессионального лаборанта. — Мы действовали согласно принципу самосохранения. Мы обнаружили, что это не просто явление, а своего рода легенда, которая, похоже, закончилась. Роман снова повернулся к Антону; его глаза сверкнули почти маниакально-карьеристским блеском, требуя объяснений, которые не предназначались для ушей следователя. — Я жду подробного отчёта, как только мы вернёмся, — процедил он, едва не произнося слово «домой». Шатен резко повернулся к Тихонову. — Старший лейтенант, с нами полетит ещё один человек — лаборант Морозова. Вы и Петров займёте места в основном отсеке. Это была явно вынужденная «ложь во благо», а точнее — особый вид «маскировки», дабы те самые, третьи лица, — кто бы ими ни был: будьте то местные жители, шарахающиеся по посёлку ночью, либо уже известные Фонду «хакеры-освободители», — случайно не подслушали брифинг. Константин кивнул: — Будет сделано. Пятифанов схватил Антона за локоть и потянул его в сторону вертолёта. — Антон Борисыч, — зашипел он, едва они отошли на несколько шагов. — Если в вашей сумке лежит хоть что-то, что вы уничтожили или скрыли от Фонда, я лично позабочусь о том, чтобы вы до конца жизни протирали пробирки в самой глухой лаборатории. Что, чёрт возьми, ты затеял, Антоха? — Я нашёл только память, Рома, — ответил Антон, крепко сжимая лямку сумки. — Память о том, что должно было остаться похороненным. Как и многие в этом посёлке. Они все мертвы… и память тоже. А теперь, как видишь, и ритуал забвения, — блондин намеренно процитировал бабушкины записи из дневника про «всеобщую смерть». — Мы поговорим, не сомневайся в этом. Но не здесь и не сейчас. Слишком много третьих лиц. Роман остановился. Упоминание о «памяти» и «третьих лицах» (Константине) было для него понятным кодом. Он выпустил локоть Антона. — Отлично. Брифинг будет проведён в Карельском Фонде. А до того момента вы оба мертвы — ты и Полинка — для разговоров о чём-либо, кроме вашего чудесного спасения и бесследного исчезновения аномалии. В душе не ебу, что за «мёртвая память» у вас там, и какого сена вы так о ней печётесь, но… Взгляд карих глаз оценивающе оглядывал коллегу, не смея сказать ничего против. Либо какой-то устав внутри предприятия не позволял сеять лишнюю информацию, либо… — А вот это уже Ромка, которого я всегда знал, — горько усмехнулся блондин, хлопая товарища по плечу. Безопасник снова надел маску товарища Пятифанова. — Полина, забирайся. Петров, вы с лейтенантом — за ней. Домой, господа хорошие.

22 декабря. 04:00

      Антон сидел в вертолёте напротив Полины. Они летели высоко, над безмолвной, тёмной Тайгой. Карельский Фонд, их настоящее место работы и жизни, которое они так и не научились называть домом, — ждал их с распростёртыми объятиями и толикой проблем от Романа. Возможных. Вернее, «согласованных с регламентом внутри предприятия, морально-этических норм». Константин Владимирович спал, прислонившись к стенке, завернувшись в казённое одеяло. Он больше не был защитником. Тихонов снова стал следователем, который просто пережил опасную ночь, на которую он не подписывался. Сейчас же его единственным желанием было вернуться к понятным, человеческим законам. Аномалия для него уничтожилась — и точка. Если его спросят, он так и скажет: нашли, зафиксировали, а потом оно само исчезло, как по щелчку. Свидетельств нет: кроме древней, плюшевой игрушки да двух, потрёпанных дневников; которые он сам, лично, даже читать не будет. В руке Антон держал плотный, прошитый красной нитью конверт, адресованный Роману Пятифанову. Внутри лежали дневник Алевтины Левицкой (матери Карины) и блокнот Харитона Захаровича (деда Полины). Это была «официальная» правда для Фонда — письменные свидетельства о легенде и ритуале, которые позволяли объяснить, почему аномалия «исчезла». Но его убеждения всё равно были сломаны. Профессор уничтожил не просто аномалию класса «Евклид» (возможно), представляющую опасность, — а сущность, ищущую покоя. Петров, учёный, который должен был изучать и консервировать, — осознанно принял роль палача (пусть и гуманного), чтобы спасти своих друзей и коллег и, возможно, себя самого. Это шло вразрез со всем, во что Антон верил как сотрудник Фонда. Впрочем, как и то, что сломанная флейта, плюшевая лисичка и коготь (осколки «Евклида» или операции по запечатыванию сущности данного объекта, которому даже характеристики не успели присвоить) лежали в его сумке, а не в герметичном боксе. Он сам стал угрозой своим же протоколам. Полина наклонилась к нему, чтобы перекричать шум винтов. — Нам нужно держаться одной версии, Антон. Легенда закончилась, и аномалия исчезла. — Мы и будем, — прошептал он, глядя на её усталое, но решительное лицо. — Она закончилась, но я не уверен, что она не оставила следов извне. Или, что самое критическое, в нас самих. — Следы? — брюнетка настороженно дёрнулась. — Следы понимания, Поль, — он горько усмехнулся. — Мы не имели права её ломать. Но мы это сделали. Теперь нас ждёт суд совести имени Романа Пятифанова, который не простит, что мы лишили его шанс на изучение. И наш, кажется, тоже. Это был «Евклид», Поль. Редкий, ценный… А я его запечатал, как какой-то языческий жрец. Хуже Харитона, бабы Али и, страшно сказать, лисы Алисы. — Ты спас нас. И Лес, и… Яна, — тихо возразила она, кладя голову ему на плечо. — Нам нужно было выбрать. И мы выбрали жизнь вместо науки. Мы сделали это вместе, если от этой мысли тебе будет чуточку легче. Антон нежно потрепал девушку по смоляным волосам, усмехнувшись. — Ты права. С Наступающими праздниками. Главное, что мы есть друг у друга. Остальное — бюрократия. — Не думала я, что наше счастливое Рождество пройдёт именно так. — Так оно ещё и не наступило. Оба, кстати; не знаю, про какое из них ты именно сейчас говорила. Ребята сидели в тишине, нарушаемой только гулом вертолёта. Каждый из них знал: уничтожение аномалии было их личным, необратимым протоколом. Теперь их ждал Фонд, где им придётся за это заплатить — возможно, не карьерой, но точно доверием Романа и, что ещё хуже, своей верой в нерушимость правил, которым они служили.

22 декабря. 04:30. Подмосковье. Квартира Оли

Tiny Bunny OST — Olya       В подмосковной квартире Петровых царила стерильная тишина, нарушаемая лишь настойчивым писком телефона в руке Ольги. Ей было почти двадцать, девушка училась на ветеринара, и её будущее было расписано по плану: спасение животных на практике, стипендия, череда курсовых и долгожданная защита диплома, а после — работа, связанная с милыми питомцами, — возможно, и с благородными зверями, — что требовало постоянного волонтёрства и концентрации. Последней у молодого специалиста было хоть отбавляй с момента поступления на факультет мечты. Но сейчас все мысли занимал старший брат, Антон. «Абонент вне зоны доступа сети». Этот сухой, безразличный голос автоответчика уже превратился в личную мантру Оли за последние шесть часов. Младшая знала: «у братишки работа такая» — загадочный Фонд, секретные командировки, постоянные обрывы связи. Антоша не мог и не хотел посвящать её в подробности. Сестра не настаивала, но тревога всегда была её незримым спутником с тех пор, как Антон устроился на эту «особо важную» должность. — Ну же, Тоша. Хоть раз, — прошептала она, снова набирая номер. Тишина. Оля, наконец, положила телефон на стол. Её бессонная ночь, полная переживаний за брата, требовала абстракции. Она оглядела свою комнату. Всё было на месте, как увезённая из Сибири память — стол, за которым она готовилась к экзаменам, заканчивая учёбу в школе, и писала курсовые уже в Москве, любимый мишка без одного глаза, привезённый оттуда, и книжная полка с обилием не детских сказок, а с волшебной коллекцией из-под пера великой Джоан Роулинг. Родителей не было: отец работал охранником в ночную смену, мать — сиделкой. Оля была одна. Её взгляд упал на недавно купленную книгу — «Гарри Поттер и Философский Камень», — коллекционное издание в ограниченном тираже. Еле урвала на какой-то книжной презентации во время сессии, на выходных. Оля, выросшая в изоляции, никогда не была знакома с миром, который захватил её поколение; но после просмотра сериала по телевизору, она, получив стипендию, с радостью примкнула к «поттероманам». Это был её собственный, маленький, безопасный мир, оплаченный тяжёлым трудом. Она открыла книгу, вдыхая свежий запах типографской краски. «…Мальчик, который выжил, не имел ни малейшего представления о том, что он особенный. Он жил в чулане под лестницей, окруженный чужими тайнами, даже не подозревая, что снаружи его ждёт целый мир магии…» Оля улыбнулась. Ей казалось, что она читает о себе — о девочке из глухого посёлка, которая выбралась в большой город, оставив позади чужие тайны и страхи. С каждой страницей она погружалась всё глубже: Хогвартс, Рон, Гермиона; наконец, магия, которая дарила порядок и надежду. Страхи за брата, осколки сибирской ночи, которые она так и не изжила (ведь её Сова и жуткие пляски под окном были настоящими), начали отступать. Мир Джоан Роулинг был безопасным убежищем. Солнце ещё не встало, но усталость взяла своё. Оля, не заметив, как это произошло, опустила голову прямо на раскрытую страницу (где-то на моменте игры в шахматы) и уснула. Сон был глубоким и целительным. Впервые за долгое время Сова не долбилась ей в окошко; брат был не Зайцем, а просто Героем, который вернулся домой. Антон ещё летел над Тайгой, но Оля уже была дома. Давно дома и на своём месте. Лет пять назад точно.

22 декабря. 06:15. Подмосковье

Оля проснулась от мягкого прикосновения к белокурым, словно январский снег, волосам. Свет в комнате был ещё тусклым, но за окном уже начиналось московское утро. Над ней стояла Карина, её мать, вернувшаяся с ночной смены сиделкой. Женщина была одета в тёмный, но чистый рабочий халат и пахла дезинфицирующими средствами и гвоздикой. — Оля? Доченька, ты так и уснула, — прошептала мать, осторожно вынимая книгу из-под её головы. «Гарри Поттер» был открыт на странице, где описывалось первое, рождественское утро в Хогвартсе. — Иди ложись в постель. Оля подняла голову, моргая. — Мам, пап… вы как? — она бросила взгляд на часы. Пятнадцать минут седьмого. Ей нужно было звонить брату, но сейчас уже, наверное, поздно — Антон уже в Фонде. В дверном проёме, высокий и слегка сутулый, появился Борис Андреевич. Мужчина снял форменную куртку охранника, оставаясь в белой, безупречно чистой рубашке. — Мы в порядке, Оленька. А вот ты что, совсем не спала? Карина, несмотря на усталость, сразу же отправилась на кухню. В отличие от их прошлой жизни в посёлке, где холодильник часто был пуст, здесь он был полон; но мать, по старой привычке, начинала суетиться, готовя «завтрак для всех», хотя дочке нужно было просто поспать. Борис присел на край стола, рядом с дочерью, и мягко взял её за руку. Он всегда был опорой, человеком, чья прежняя, «новая работа» в посёлке стала для Антона «личным оправданием перед одноклассниками». Теперь его трудная, но понятная служба охранником была символом нормальности и стабильности, которых им всем так не хватало. — Ну, рассказывай. Практику закончила? Как сессия, очередная курсовая? — Да, пап, закрыла, — Оля почувствовала прилив гордости. — Всё отлично, блестяще. Весь третий курс — на «отлично». Как Антон, когда-то. В этом… как его… научном институте, при котором ещё целую организацию построили. Борис улыбнулся, и в его глазах появилась тень гордости, смешанной с тревогой. — Вот видишь. Умница ты моя. Вся в старшего брата. Теперь у тебя заслуженный отдых перед праздниками. Может, пойдёшь с мамой по магазинам, украсим квартиру? Он говорил о быте, о мирном, планируемом будущем, словно нарочно отгоняя тени прошлого. — Пап, а Антон… — Оля не выдержала. — Он звонил? Я не могу до него дозвониться. Знаю, что «работа такая», но… Борис Андреевич нахмурился. Он никогда не спрашивал Антона о деталях его службы в Фонде — это было негласное правило выживания их семьи. Чем меньше знаешь, тем крепче спишь. — Не звонил, Олечка. Но он взрослый, ответственный мужчина. У него важная, трудная служба, дочка. Он кормилец нашей семьи, ты же знаешь. А раз не звонит, значит, всё под контролем. У него там сейчас, наверное, отчётность. Работа в научном Фонде — это не шутки, это строгие протоколы. Он подчеркнул «протоколы»; словно этот термин был заклинанием, способным отогнать хтонический ужас их сибирского прошлого. Опять они… хуже зверолюдей из посёлка, честное слово. Алиса тоже какие-то свои нормативы пропихнуть пыталась, пока они совсем детьми были? «Протокол Зверства» — забавно звучит. Но тогда, в контексте конца девяностых, это не звучало так безоблачно и весело; вообще даже не звучало чем-то понятным, сливаясь в общую какофонию скрежета и шипения… тех самых, диких животных. Возможно, Алисе и её «банде» тоже нужна какая-то ветеринарная помощь, но точно не от Оли, — вечной заложницы своего страха за себя и свою семью. — Тебе об этом сейчас не нужно думать. Ты — надежда нашей семьи. Вот сейчас окончишь университет, пойдёшь работать с животными — это ведь твоя мечта, да? — Да, пап. Я хочу волонтёрить в приютах. Изучать крупных животных, — Оля, почувствовав его напряжение, сменила тему. — Хочу стать ветеринаром-реабилитологом. Помогать тем, кого бросили. Её слова о «помощи брошенным» невольно резонировали с тем, что Антон сейчас делал в тайге — помогал Яну, «брошенной» сущности, найти покой. Своего рода, «волонтёр» по особо опасным аномалиям. Но ни Борис, ни Оля не могли знать об этой страшной параллели. Борис облегчённо кивнул. — Вот и отлично. У тебя прекрасные, реальные планы. А это самое главное. Скоро Рождество, дочка. Забудь про тревоги и наслаждайся покоем. Он встал, чтобы пойти на кухню к Карине. Оля смотрела на отца, который изо всех сил старался сохранить иллюзию нормальности. Он действительно верил, что его «трудная служба» и Антон, ставший «кормильцем семьи», защитили их от всего. Оля, уступив просьбе, легла в кровать, но сон не шёл. Антон жив, он вернётся, — убеждала девушка себя, но голос, который утверждал, что «всё под контролем», звучал неубедительно даже в тихой, подмосковной квартире. Она знала, что протоколы могут быть строгими, но чувствовала, как легко их можно сломать.

22 декабря. 09:00. Карельский Фонд. Блок Стерильной Зоны

Прекрасное далёко — Polnalyubvi & Баста       Вертолёт приземлился на освещённой площадке Карельского Фонда. Вместо приветственных объятий и медицинской помощи группу ждали люди в стерильных, белых костюмах, с хладнокровными лицами, и вооружённая охрана. Так надо: чистейшая формальность согласно предписаниям. Константина Владимировича сразу же увели в соседний, более гуманный отсек: ему дали возможность принять душ, переодеться и поесть. Его ждал допрос, но для Фонда он был всего лишь «внешним свидетелем», которого нужно было максимально быстро и бесшумно демобилизовать. Константин, уставший, но собранный, с радостью принял передышку. Он не стал задавать вопросов, не стал пытаться что-то выяснить. Его роль закончилась: он был следователем, перебравшимся в Челябинск, а не лаборантом по аномалиям; хоть и «товарищи по цеху прошлого» почти насильно втянули старлея в свою, «нерегламентированную» деятельность. Антон и Полина, несмотря на протесты безопасника и непосредственного лидера, который всё-таки за обоих втайне переживал, — были направлены прямиком в «Стерильную Зону №3», — специальный отсек для работы с данными, полученными сразу после приезда с «горячих точек», который Роман лично курировал. Всю дорогу к месту назначения блондин держал в руках плюшевую лисичку. Будто боялся, что если отпустит её, — «недобросовестные» коллеги тут же прихватят игрушку с собой. Даже если эти коллеги, — в лице Екатерины, странно поглядывающей на хорошо знакомого ей товарища, — станут действовать в рамках регламента и захотят приступить к скорейшему исследованию вещественного доказательства. А они захотят.

22 декабря. 09:10. Коридор Стерильной Зоны

«Зона №3» представляла собой длинный, безликий коридор, отделанный белым пластиком, с герметичными, стальными дверями. От запаха озона и дезинфекции у Антона и Полины заныло в носу. Роман Пятифанов уже ждал их в конце коридора. Он стоял у входа в небольшую, звукоизолированную комнату; на этот раз одетый в свой обычный костюм аналитика — безупречно отглаженный, строгий, без единого пятнышка. Он снова был Романом Пятифановым, а не Ромкой. — Отчёт, Петров. Немедленно. В конференц-зале при третьей зоне. Не опаздывай, братан, — его голос был ровным, без единой эмоции, несмотря на вынужденную неформальность. Глаза, однако, были тёмными и усталыми от бессонной ночи и неудовлетворённого любопытства. — Сначала душ и кофе, Рома, — тихо, но твёрдо сказала Полина. Девушка подошла к нему, не выражая страха; так как знала этих «неугомонных мальчишек» — Ромку и Тоху — как облупленных. — Мы четверо суток не спали. Отчёт должен быть конструктивным, а не набором бреда от измождённых сотрудников. Рома не изменился в лице. Он обвёл взглядом её перепачканный грязью и кровью спецкостюм, но кивнул. Протокол собственного здоровья всегда был для него важнее «Протокола А-7». — Хорошо. Пятнадцать минут на санитарную обработку и смену одежды. Это была его игра: формализм до последней запятой.