Глава IX: Запечатывание легенды.

22 декабря. 09:20. Стерильная Зона «№3». Конференц-зал

Borderline — Tame Impala       Антон сидел за стальным столом, теребя в руках ту самую, плюшевую «копию Алисы», надеясь хоть как-то успокоиться. Мягкая игрушка мамы, пожалуй, не несла в себе ничего «криминального», чтобы приходилось прятать её на дне сумки, — что стояла прямо под столом, пока проходило «дознание». Всё своё ношу с собой, так сказать. Оберег Морозовой так же был пока что при Антоне, — вдруг понадобится снять с него некоторые потожировые; если они там, собственно, остались. Или хотя бы экспертизу чёрного «мазута» провести; а это уже по части самих Смирновой и Морозовой как раз. Полину должны были пригласить чуть позже, дав ей время отдышаться; хотя руководителю «опергруппы» нужен был отдых не меньше, даже если сам Тоша этого не признавал. Зал был довольно просторным, оборудованным по последнему, — на момент пятнадцатого года, — слову техники; но без окон, из-за чего пространство очень сильно скрадывалось. Зато освещённым сверху ярким, холодным светом, который делал тени острыми, а лица — болезненно бледными. Напротив него сидел Роман, а рядом — незнакомая женщина-аналитик, с ноутбуком. Она была там, чтобы протоколировать процесс «дознания», — как выразился бы Тихонов, — но мало пересекалась с главенствующими сотрудниками Фонда. На столе лежали два прозрачных файла: в них находились дневники Алевтины и Харитона. Рома даже не притронулся к ним. — Приступим, Антон. Я требую устных объяснений по уничтожению объекта, классифицированного нами как потенциальный «Евклид», — Роман говорил медленно, подчёркивая каждое слово. — В вашем отчёте, переданном в вертолёте, говорится о «завершении легенды». Объясните мне, что это значит. Антон выдохнул. «Ложь во благо» не поможет. Тем более, брифинг проходит с не самим Пятифановым, а с незримым Хранителем почти что государственных тайн — духом Фонда SCP. Может быть, этот «дух», питающий предприятие изнутри, и является этим самым, негласным «SCP-Объектом», просто не изучаемым без надобности. — Это значит, Роман, что мы недооценили объект. Это был не просто агрессивный элемент, а память, — Антон сделал паузу, смотря другу прямо в глаза. Он использовал их кодовое слово. — Живой якорь, созданный из травмы и вины жителей посёлка. Роман кивнул женщине-аналитику: — Запишите: «Живой якорь, созданный из травмы и вины». — Продолжай, Тох, — неожиданно шатен перешёл на более неформальный тон, чем очень удивил коллегу. — На основании чего «память» была уничтожена? — Это был ритуал забвения, — Антон говорил уверенно, почувствовав и распознав былую нотку доверия. Пацанскую душу не излечить, и это хорошо. Наверное… — Мы обнаружили, что объект, он же Хозяин Леса (имя Ян категорически запрещалось называть; либо Антон был всё ещё под впечатлением от слов Семёна-призрака), искал покой. В дневниках, которые я передал на сохранность Фонду, изложены детали. Наши действия, основанные на этих записях, позволили сущности… заснуть навсегда. — Вы нарушили «Протокол А-7». Вместо консервации вы провели долбанный обряд, — Рома усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Это серьёзное нарушение, Петров. Откройте мне всю картину. Что послужило ключом к этому обряду? И где физические останки объекта? Наступила тишина. Это был самый опасный момент. — Ключом послужила истина, Ром, — тихо ответил Антон, понимая, что ему-то он может доверять, как никому другому. — Истина, которую мы обнаружили в записях. И мы не уничтожили объект; он распался в прах, не оставив после себя ничего, кроме запечатанной пепельной плиты. Роман откинулся на спинку стула. Он взял в руки дневники, начав их судорожно осматривать через плёночные файлы. Что-то в этой «сладостно-брехливой» правде было… что он, «капитан команды Вольтрона» в прошлом, сразу же уловил в заманчивых речах друга. Врать и не краснеть Тоша научился; и, видимо, у Алисы, которая доподлинно не была знакома тому же Роме. — Я верю тебе, Антоха, — сказал шатен, внезапно переходя на старый, доверительный тон; игнорируя чуйку аналитика, что вовсю шептал «да закрой ты его во временной камере на пару суток, хер с этим выскочкой». — Но Пятифанов не может верить Петрову на слово. Мне нужны доказательства, что ты не скрыл от меня часть «Евклида». Ты привёз нам только два старых блокнота и тряпичную, пыльную игрушку. Где оборудование, с помощью которого вы с Морозовой это совершили? На основании чего доскональное изучение аномалии было остановлено? Кареглазый дёрнулся, порываясь достать свою новую, паровую «игрушку», чтобы немного снять напряжение; но вовремя сдержался, не пойдя на поводу своих сиюминутных желаний. — Бля, ладно, забудь. Нахрен эту правильность. Антон понял: Рома, — именно он, друг детства, — дал ему шанс. Дал шанс отдать ему безопасную часть правды, чтобы он мог составить «официальный» отчёт для Фонда, сохраняя их карьеры. Никому из коллег-друзей не было это выгодно, чтобы хоть кто-то из них потерпел крах на основании девиантного поведения в момент проведения «экспертизы по месту нахождения аномалии». Но Антон не мог отдать ему лисичку — этот «артефакт» материнской памяти был слишком опасным свидетельством его собственной силы и нарушения всех внутренних протоколов. — Ром, я… — блондин невольно потянулся к сумке, что стояла под столом, явно намереваясь «сдаться с поличным». — Артефакты… они все здесь. Лису ты видел. Это «якорь». На лице Романа промелькнула тень изумления, смешанного с пониманием. Парень прикрыл глаза на секунду, а затем снова стал инспектором Пятифановым. — Хорошо. Я принимаю твой устный отчёт. Морозова даст показания следом. А пока… — Роман поднялся, шумно выдыхая воздух. — Ты арестован, Петров. Временно. До выяснения обстоятельств. Нет, даже не так. Отстранён на время. Просто чтобы проследить за тобой и выявить твою, как часто выражается госпожа Екатерина, эмоциональную окраску. Фу, достала уже со своей психологией. Короче, контроль над тобой ненадолго взять, Тоша. Эмоциональный фон будем восстанавливать. А это — самый важный «протокол» в вашей жизни кое с кем, профессор. И да: ты и Морозова будете проходить полную программу психологического восстановления. Это «Протокол F-4», который, в отличие от «Протокола А-7», ты обязан соблюдать. Сумку можешь здесь оставить, лису тоже. Позднее перенаправлю ваши вещественные доказательства на экспертизу. Не смею задерживать, профессор; на основании вышеизложенного готов приступить к структуризации полученных данных. Да… Вот тебе и «хулиган-раскольник» из девяностых-нулевых, внезапно обретший грамотность речи и умение работать в структурных подразделениях. Даже сейчас, — в стрессовой ситуации и несмотря на заикания, несвойственные отбитому подростку, — Рома старался оставаться хладнокровным; успешно игнорируя привычку справиться со стрессом нездоровым путём, которую приобрёл относительно недавно: видимо, проникшись пристрастием людей его возраста к новому виду курения. Антон не сопротивлялся. Он знал, что этот акт отстранения, названный Ромой «арестом», — защита им самим, а не прямое наказание не в меру активного доцента.

22 декабря. 10:10. Конференц-зал

Антона увели. Не в камеру, а в комфортабельный, но безликий, гостиничный отсек для «психологического восстановления». Рому не обмануть: он знал, что лучший способ сохранить нервы друга — дать ему возможность уснуть. Женщина-аналитик, кивнув Роману, вышла, чтобы подготовиться к протоколированию следующего свидетеля. Пятифанов остался один. На столе перед ним лежали два прозрачных файла с дневниками и сумка Антона. Шатен медленно потянулся к сумке. Он достал из неё мягкую, выцветшую, плюшевую лисичку. — Вот значит, как… — прошептал он, теребя игрушку в руках. Его пацанский тон вернулся, вытесняя инспектора Пятифанова. — Память. Роман не стал открывать дневники сразу. Вместо этого он подошёл к рабочему терминалу, ввёл сложный код и открыл чистый файл. Официальный отчёт по Протоколу А-7 (Посёлок N, Сибирь). Дополнение к отчёту №456 за четвёртый квартал: «Завершение легенды». Дата: 22.12.2015. Время: 10:15. Аналитик: Р. Пятифанов. Ответственные исполнители: А. Петров, П. Морозова. Объект: Неизвестная хтоническая аномалия, классифицированная как потенциальный «Евклид» (далее «Объект-???»). Класс опасности: Нейтрализован (ранее «Евклид»). Аномалия: Пространственная. Свойство: Животное??? Особые условия содержания: Не выявлены. Объект уничтожен. —> Прим. Есть нетипичные схожести с более ранним, всё ещё стоящим на исследовании, объекте «Коза». (см. SCP-2282: содержится в вольере под открытым небом; уход за животным поручен отделу паразоологии Участка «12». SCP-2282 не следует подпускать к любым строениям или деревьям ближе, чем на сто метров. За SCP-2282 требуется такой же уход, как за любой другой домашней козой). Результат: Уничтожение Объекта путём самоконсервации/самораспада. Лаборанты Петров и Морозова обнаружили, что активность Объекта была связана с «укоренившимся коллективным сознанием вины и травмы» жителей посёлка (см. приложенные дневники А. Левицкой и Х. Морозова). В зоне рекреации сибирской тайги, на месте появления Объекта, исполнителями были обнаружены следы чёрной, маслянистой жидкости (предположительно, продукты деятельности Объекта) и пепельно-мемориальная плита, служащая «монументом памяти» ликвидированной аномалии. Протокол действий: Согласно свидетельским показаниям, при непосредственном присутствии сотрудников в аномальной зоне, Объекту была предоставлена «истина», что привело к его ритуальному самозапечатыванию. Обнаружена большая пепельная плита, подтверждающая распад органической/аномальной материи. Нарушение протоколов: Лаборанты Петров (и Морозова) отстранены за эмоциональную нерегламентированность в зоне конфликта (Протокол F-4). Все вещдоки (включая личные вещи Петрова) конфискованы и направлены на экспертизу в Лабораторию №1 (куратор Смирнова) под моим личным контролем. Роман просмотрел текст, удовлетворившись его «сладостно-брехливой» правдивостью. Это давало Фонду логичное, — хоть и мистическое, — объяснение, не требующее дальнейших дорогостоящих поисков. — Забились, — сказал Роман скорее себе, чем кому-либо другому; хоть в аудитории никто пока не находился. — Пока неясно, какой табельный номер присвоить этому чуду природы. Будем разбираться дальше. Очень уж похож этот «Хозяин» на более ранний, пойманный нами, Объект-2282… да и на того самого, что Антошку нашего в лес заманивал шестнадцать лет назад. Шатен взял плюшевую лисичку, положил её на стол, и его взгляд упал на сумку Антона. Рома знал, что ему нужно проверить двойное дно. Но он не мог. Ромка не мог предать Антоху. Дверь звукоизолированной комнаты открылась, и в сопровождении Пятифановского подчинённого, младшего безопасника, вошла Полина. Девушка уже успела принять душ и переодеться в стерильный, казённый костюм. Она выглядела усталой, но её взгляд лазурных глаз был холодным, невольно заставляя Рому, влюблённого в девочку-одноклассницу ранее, вздрогнуть от столь близкого зрительного контакта. — Здравствуйте, товарищ Пятифанов, — она была официальна, но в её голосе не было страха. Поля знала, что сейчас её черёд защищать друга, который защитил её. — Полин, — Роман кивнул, решив не использовать чрезмерно формальный тон. — Присядь. Я уже ознакомился с устным отчётом Тох… профессора Петрова. Мне нужны и твои показания тоже. И объяснения по поводу ключевого инструмента, который позволил вам «завершить легенду», не дав шанса на дальнейшее исследование новой аномалии. Полина посмотрела на лежащую лисичку на столе, прямо перед «виновником торжества». — Ключевой инструмент, Роман, — твёрдо начала брюнетка, — это был «якорь памяти». Лисичка, которую вы видите, была найдена в старом доме Антона и, предположительно, принадлежала его родной матери, Карине. Она и дневники — это всё, что осталось от ритуала. Коготь-оберег и останки «ключа власти» находятся в походной сумке. Можете ознакомиться. Полина выдохнула, явно не нацеленная на столь длительное общение на грани самозащиты. Тем более, с другом детства; несмотря на то, что с двенадцати лет она всегда вздорила с «неугомонным» одноклассником-хулиганом. — Аномалия распалась в прах, как только обрела покой. Всё остальное — это просто моя усталость и нежелание находиться там дольше положенного на основании ограниченности по времени. Прошу соблюсти «Протокол F-4», о нём я уже осведомлена. Морозова давала своему непосредственному куратору ту же правду, что и Антон: неполную, но достаточную для спасения. Роман кивнул: его взгляд был задумчив. — Отлично, Полин. Ваши показания в основном сходятся с показаниями Петрова. Вы также временно отстранены по «Протоколу F-4». Вас проводят в отсек для отдыха. Парень отпустил её, не задав ни одного вопроса о сломанной флейте или коготке. Он знал: если они оба так тщательно врут, — значит, на кону их жизнь… или карьера. И, кажется, Рома уже принял свою роль в этой лжи. Перед самым уходом Полины из конференц-зала девушку неожиданно окликнул Пятифанов: — Подожди!.. — шатен спешно двинулся к ней. — Поль, извини уж, это просто необходимые меры. Эти протоколы… с ума меня сведут. Я не желаю вам зла: ни тебе, ни, тем более, Тохе — нашему особо ценному сотруднику. Но вам двоим помощь нужна. Капитальная. Полина мягко улыбнулась. — Понимаю. Это всё наша работа виновата, очень уж выматывает. Надеюсь, Катька в моё отсутствие справится с анализом собранных элементов, образцов жижи и пепла на них и отчётностью по ним же. — Да Катька у нас огонь-баба, — пошутил Рома, слегка приобняв Полину и оглядевшись по сторонам: не подглядывает ли Петров. — Правда, с «новой должностью» временного куратора Лаборатории №1 может свыкнуться настолько, что один фиг тебя потом к разного рода исследованиям подпустит.

22 декабря. 13:00. Коридор Блока «F»

Роман Пятифанов спускался по коридору Блока «F» — зоны, предназначенной для временного размещения и психологического мониторинга. Он только что закрыл и отправил на утверждение отчёт по протоколам «А-7» и «F-4». У него был тяжёлый приступ вины: он отправил друзей в ад, а теперь должен был официально наказать их и сфальсифицировать историю. Его следующим пунктом был Константин Владимирович Тихонов. Следователь, который однажды пытался спасти их всех от них самих, когда они были подростками в том проклятом посёлке; а Рома позволял себе лишь пререкаться с ним. Сейчас Тихонов был лишь «внешним свидетелем» — и Рома чувствовал, что должен ему извинение. Не успел он завернуть за угол, как наткнулся на Антона Петрова. Профессор, одетый в казённый костюм — худи и брюки тёмного цвета, выданный для «восстановления», явно ждал его. — Рома! — выдохнул Антон, его глаза горели беспокойством. — Отлично, что я тебя нашёл. Пятифанов мгновенно вернулся в роль куратора. — Профессор, вы нарушаете Протокол «F-4». Вам предписано оставаться в зоне отдыха. — К чёрту протоколы, — прошипел Антон, переступая через себя и игнорируя официальный тон. — Ты сейчас идёшь к Константину, верно? Неважно. Мне нужно вот что: верни мне лису. Роман скрестил руки на груди. — Она вещественное доказательство, Антон. Положена в Лабораторию №1. Ты сам отдал её для экспертизы, чтобы укрепить нашу легенду. — Я отдал её тебе, Рома, — Антон понизил голос, смотря в глаза друга. — А не Фонду. Я знаю, ты её не отдашь Кате сразу. Просто верни. Я не могу объяснить, зачем она мне, но она очень важна. Она… она поможет мне разобраться с «Протоколом Зайчика». Роман нахмурился. «Протокол Зайчика» — это был новый код, понятный только им двоим: их детское прозвище для Антона и его вечной тревожности, помноженное на травму, связанную с тем, что он «заяц» в ловушке. — Значит, без «якоря памяти» ты развалишься прямо здесь, в стерильной зоне, и это подтвердит мою версию для психологов? — Рома говорил жёстко, но в его глазах промелькнуло сочувствие. — Возможно. Флейта у вас, я знаю, твой отдел отправит её на реставрацию — это важно. Коготь вернёшь Полине — это память о деде. Но лиса… она личная. Она мой ключ к тому, чтобы заглушить тревогу. Пожалуйста. Роман долго смотрел на него, оценивая и понемногу осознавая: лиса — не просто игрушка. Это было зеркало вины Антона и его единственная связь с чистой памятью о детстве матери. — Я сейчас поговорю с Тихоновым, — наконец ответил Рома, отталкиваясь от стены. — Если ты будешь сидеть смирно и никуда не рыпаться, я принесу тебе её сам. Скажу, что требуется «тестовый период» с личным якорем для мониторинга эмоционального фона. Иди. Антон облегчённо кивнул. — Спасибо, Рома. Я знал, что Ромка меня не подведёт.

22 декабря. 13:30. Конференц-зал. Час признаний

Tiny Bunny OST — Class       Константин Владимирович Тихонов сидел в том же зале, где пару часов назад допрашивали Антона и Полину. Он был чист, переодет и накормлен; однако ж, выглядел на десять лет старше. Очень правдоподобно и своевременно периоду старения. Роман зашёл без стука, не включая записывающее оборудование. На этот раз он не был инспектором. — Константин Владимирович, — начал Рома, садясь напротив и отодвигая в сторону папку с протоколами. — Спасибо, что согласились поговорить. Следователь вопросительно посмотрел на него, мол, «пацан, ты норм вообще? Я тут, между прочим, долг перед Родиной почти что отдавал». Но промолчал насчёт этого, проявив некоторый пиетет. — Я здесь свидетель, Пятифанов. Вы мне ничего не платите, но я обязан вам за то, что вы не дали этим детям погибнуть. Что вы хотите знать? — Я хочу знать… зачем вы нам помогли? — Роман с трудом произнёс это. — Шестнадцать лет назад вы хотели запереть нас всех. А сейчас вы почти что, говоря вашим, матёрым языком, легли под пули за Антона и Полину. Вы… вы не верите в их «легенду» об исчезнувшей аномалии. Тихонов медленно выдохнул. — Я верю в то, что видел. А видел я двух перепуганных, но решительных детей, которые пытались спасти не просто лес, а своё, общее дело и своих коллег. Я не верю в Козла-исполина, Пятифанов. Но я верю в то, что Антон и Полина верят в него. И я увидел, что Олег погиб не зря. — При чём здесь Олег? Константин Владимирович посмотрел на Романа с отеческой усталостью в глазах оттенка крепкого кофе. — Вы тогда все, в посёлке, были для меня протоколом. Нарушители, жертвы. А сегодня я увидел, что ваши «протоколы» — это тоже защита. Вы втянули меня в то, что вы называете «официально-неофициальным делом», и я помог. Потому что понял: если я не помогу вашим правилам, Антон и Полина вернутся на тот же самый путь страха, по которому шли их родители. А я этого не допущу. Я задолжал вашей семье за тот посёлок, Рома. И за то, что тогда я не смог ничего сделать. Роман почувствовал укол вины, который пронзил его острее, чем любой протокольный выговор. — Я не должен был вас туда втягивать, Константин Владимирович. Я… мне жаль. — Не жалейте. Просто защитите их. Ваша работа теперь не искать аномалии, а спрятать их. И спрятать их правду от тех, кто считает, что «Евклид», или как его там, — важнее жизни. Роман кивнул, принимая эту новую, неописанную миссию. — Я понял. Ваш официальный отчёт будет прост: вы нашли аномалию, и она исчезла. Никаких подробностей. — Будет сделано. А теперь, товарищ Пятифанов, — следователь поднялся, — мне нужен билет в Челябинск. И, знаете… вы сильно выросли. Я знал, что вы меня удивите. Роман слабо улыбнулся, вспоминая красноречивые слова имени себя, подростка. — Счастливо оставаться, Константин Владимирович. То есть, счастливого пути. И спасибо. Они обменялись взглядами, полными старого недоверия и нового, усталого уважения. Константин направился к выходу из зала. Рома остался сидеть, пригвождённый к месту немым укором старшего по званию, — хоть тот и не выразил ни одного словесного упрёка. Ему нужно было отнести лисичку, что, по идее, должна была быть передана на исследование около часа назад. Он должен был помочь Антону справиться с его «Протоколом Зайчика».

22 декабря. 13:40. Конференц-зал. Неоконченный долг

— Кстати, — начал было Рома, хоть и чувствовал, что больше не имеет права задерживать обескураженного временем и правдой следака. — Вы ничего не сказали об Олеге. Кто это? А за билет не беспокойтесь: я лично обо всём договорюсь. Доедете быстро и с комфортом до вашего… нового дома. Или долетите — как пожелаете. Я плачу, директор в курсе. Константин Владимирович, уже стоявший у двери, замешкался. В его глазах, ещё минуту назад наполненных усталым покоем, снова мелькнула боль. Он не обернулся сразу; его высокий, слегка сутулый силуэт замер в белом свете проёма. — Олег, — повторил Тихонов, его голос был низким, почти шёпотом. — Он был моим племянником, что учился в то время в Челябинске и хотел пойти по моим стопам. Вы не знали. Вы тогда все были слишком маленькими. А он… он тоже был примерно вашего возраста. Роман резко втянул воздух. На него сразу же нахлынули воспоминания: его, Ромкины, «протоколы», не позволявшие ему «сближаться с теми, кто ниже» в его подростковой иерархии, — заставили его игнорировать важные детали о прошлом его знакомых; даже если эти знакомые были старше. Хулигану Ромке тогда это просто не нужно было. — Он… погиб? — спросил Роман, боясь услышать ответ, который был и без того очевиден. Тихонов медленно повернулся, и его взгляд был прямым и тяжёлым. — Он погиб, потому что я, как участковый и следователь, не смог защитить свою семью, и без того недостроенную. Как и все остальные семьи в том посёлке. Это было… очень давно. Но это то, что связывает меня с Антоном и Полиной. И с их прошлым. Мужчина сделал шаг обратно, приблизившись к столу. — Видите ли, товарищ Пятифанов, примерно в седьмом году Олег Юрьевич окончил школу милиции в Челябинске и должен был приехать ко мне; когда я там работал. Но я уехал раньше. А он, молодой и горячий, всё-таки приехал. И не смог справиться с местными… особенностями. Константин закрыл глаза на секунду, а затем продолжил, стараясь говорить максимально сухо и официально; как будто зачитывал свой собственный отчёт о сокрытии. — Я не смог его защитить. Я уехал, оставив его там наедине с теми… зверями, которых он увидел воочию вчера ночью. Это была моя ошибка, моя личная халатность. Я не должен был позволить ему туда ехать. — При чём здесь… — начал было Рома. — При том, — прервал его Тихонов. — Что я не хотел грузить вас. Не хотел, чтобы вы — люди, которые сейчас работают на моём месте и которые спаслись — тратили силы на проблемы моей семьи. Мой долг теперь — молчание. Я дал вам свою правду. Теперь вы должны использовать её, чтобы защитить свою. А меня отпустите. Константин виновато опустил взгляд, а затем резко поднял кофейно-карие глаза, встретившись с глазами Ромы того же самого оттенка. — Вот почему я сказал, что задолжал им. И вот почему вы должны понимать, Пятифанов: ваше дело — запечатать эту историю. Не для Фонда. А для них. Чтобы они могли жить. Запомните это, когда будете сочинять свои протоколы. Константин Владимирович кивнул на лисичку, лежащую на столе, и на дневники. — Ваша аномалия — не Козёл. Ваша аномалия — это вина, которая живёт в людях; и память, которую нужно было похоронить. Антон и Полина это сделали. А теперь и ты, дорогой Роман, позволь кошмарам прошлого уйти. Я знаю, как тяжело тебе было последние лет двадцать. Тихонов развернулся и вышел, оставив Романа в полном одиночестве. Шатен сидел за столом, словно оглушённый. Он понимал, что Тихонов не раскрыл все карты. Следователь не просто рассказывал — он исповедовался в своей старой вине и в то же время ставил щит между собой и детьми. Племянник… погиб от зверей, увиденных воочию. Роману не нужно было быть аналитиком, чтобы понять, что эти «звери» и были прихвостнями Хозяина Леса. Олег — Тихоновский племянник — того же возраста, что и ребята, скорее всего, — слишком рано встретился с неминуемой кончиной. Парень просто хотел жить и работать; но поневоле был втянут в чужую историю вместе со своим дядей. Последний выбрался, а вот юноша… принёс ненапрасную жертву, как наверняка сказал бы Антон. Это объясняло всё: почему Константин так легко воспринял идею о «ритуале забвения»; почему он был так близок с Яном в тот момент. Это была личная, невысказанная травма уставшего от жизни мента. Его вина, которая и так жгла его изнутри, теперь приобрела новые, острые грани. Рома поднялся, его мысли метались. Парню срочно нужно было сдержать обещание перед Антоном. Он подхватил лисичку и направился к выходу, но остановился. — Долететь, — пробормотал шатен, обращаясь к пустому залу. — Пусть долетит. Дорога должна быть быстрой. Рома достал телефон, набрал отдел логистики, быстро и жёстко давая указания: чартерный рейс до Челябинска, высший класс, немедленно, — за счёт Фонда. Следом он позвонил Кате, которая теперь была временным куратором, замещающим Петрова, что был заведующим Лабораторией №1. — Кать, мне нужно, чтобы ты приняла кое-что особенное, — голос Романа был ровным. — Займись образцами чёрной жижи и пепла от Петрова и Морозовой. Но… лису отправь в отдел Протокола «F-4». Скажешь, что это «личный терапевтический якорь» Петрова; требуется ежедневный мониторинг его реакции на неё. — Якорь? Лисичка, которую Тоха всё время в руках теребил по прилёту обратно? — в трубке послышалось недоумение Кати. — Ром, что, чёрт возьми, там произошло? Это что, терапия аномальными игрушками? — Просто делай, как я говорю, — приказал Пятифанов, не оставив места для споров. — И вот ещё что: флейта и коготь будут доставлены тебе позже. Но они — приоритет. И никаких отчётов о них до моей личной команды. Ты поняла? — Поняла, Ромео. Ты нажил себе неприятностей, — вздохнула Катя. Роман не ответил. Он отключился, сунул телефон в карман брюк и вышел из конференц-зала. У него в руках была плюшевая лисичка; а сам он шёл к Антону, чтобы отдать ему его ключ к покою. Теперь он знал: его новый, негласный протокол — защита памяти и живых.

22 декабря. 14:00. Карельский Фонд. Блок «F». Отсек для Восстановления

Detroit: Become Human OST — Kara Main Theme       Роман нашёл Антона в небольшом, безупречно стерильном номере, который Фонд называл «отсеком для психологического восстановления». Профессор сидел на краю кровати, уставившись на свои руки. Он был сломлен, несмотря на внешнюю браваду. Роман не стал стучать. Он просто вошёл, закрыл за собой дверь и, не говоря ни слова, бросил плюшевую лисичку Антону на колени. Лиса приземлилась с мягким, глухим стуком. Антон вздрогнул, а затем, словно оттаяв, осторожно взял её. Он прижал игрушку к груди, и его плечи расслабились. Это был не вещдок, не «якорь памяти» для Фонда, — а просто его личный оберег. — Спасибо, Ром, — тихо сказал Антон, вдыхая едва уловимый, знакомый запах выцветшей шерсти. Роман прислонился к стене изолятора, покрытой идеально ровным слоем побелки. Он снова был небрежным, чуть сутулым Ромкой, а не строгим инспектором по безопасности, Пятифановым. — Ты нарушил Протокол «F-4», профессор. Но я списал это на «терапевтическую необходимость». Лиса должна быть при тебе. Если кто-то из психологов спросит — скажешь, что это «личный якорь для стабилизации эмоционального фона после контакта с хтонической аномалией». Понял? — Понял, — усмехнулся Антон, и эта улыбка была искренней, хотя и очень усталой. Наступила тишина. Рома подошёл ближе, присел на соседнюю кровать и, наконец, перешёл на тот тон, который они оба забыли со времён совместного детства в Сибири. — Что с тобой, Антоха? Ты блестяще справился, правда. Ты вытащил себя, Полину и даже Тихонова из задницы. Ты сделал то, что нужно. Антон крепче сжал лису, чуть не плача. — Я уничтожил, Рома. Я уничтожил «Евклидовский» объект. Наш основной протокол — это изучение и сохранение. А я — принял решение, которое… которое сделало меня тем, кем я не хотел быть. «Протокол Зайчика», понимаешь? — Объясни. — Зайчик всегда боится. Он мечется. А потом, когда его загоняют в угол, он становится зверем, чтобы выжить, — Антон поднял на друга полные тревоги, зеленющие глаза. — Я всегда стремился к этой карьере, чтобы стать сильнее, чем тот заяц, который сидел в страхе в том посёлке. Я добился, как ты сказал, блестящей карьеры, Ром. Но в тайге я понял, что вся моя наука, все мои знания — это пустой звук. Чтобы спастись, мне пришлось стать тем, кого мы должны изучать. Я почувствовал себя Яном. Роман слушал, кивая. Ему ли не знать, что такое — становиться зверем, чтобы выжить. — А я, Антоха, стал Пятифановым, — тихо ответил Рома, и это было его самое личное признание. — Стал функцией, протоколом. Я хотел быть не таким, как все, а стал самым официальным из всех нас. Я втянул тебя и Полину в этот кошмар, чтобы доказать Фонду свою значимость; а сам, как только ты попал в беду, сломал все свои же правила. Я готов был тебя закрыть, чтобы спасти. Я такой же потерянный, как и ты. Просто мой страх — это не Зайчик, а директорский кабинет. Я… просто не хотел повторять судьбу моих ебанутых родителей, наверное. Ещё и Тихонова удивил, как и обещал; так что полный джингл беллс. Антон усмехнулся. — Мы оба с тобой… одинаково потерянные. Просто ты залез выше, а я — глубже. — Да, — согласился Рома. — Значит, так. Твоя миссия — восстановиться. Мне нужна твоя голова в порядке. Без «Протокола Зайчика», какой бы сказочной хернёй это не было. Флейта уйдёт Кате на декомпозицию — она найдёт там что-то, что позволит нам отмазаться; а далее — попробуем связаться с отделом реконструкции. Артефакт категорически ценен. Коготь Полинкин тоже изучат, а потом я лично верну ей его. Память о деде, как ты сказал. Роман поднялся и зашагал к выходу. — Я всё сделаю, Антох. А ты просто спи. Не думай об Олеге и его обездоленном дядьке. Не думай о том, что сказал Тихонов; старина лейтёха мне признался… или я ему наконец-то. Он не раскрыл все карты, чтобы не грузить тебя. Я сам во всём разберусь. Спи. Антон кивнул и, положив лису под голову, закрыл глаза. Впервые за четыре дня он почувствовал, что может заснуть не от изнеможения, а от доверия. Роман, взглянув на моментом отрубившегося друга, потянулся к дверной ручке. Ему предстояло разобраться с «Тихоновскими протоколами» и убедиться, что Катя в Лаборатории №1 не найдёт ничего лишнего в пепле. Ему нужно было защитить их всех. И он это сделает. Вопреки всем протоколам.

22 декабря. 14:05. Блок «F». Протокол Забвения

Антон, только что получивший свою плюшевую лисичку, лежал на кровати, чувствуя, как напряжение медленно уходит. Он вдыхал знакомый, чуть затхлый запах игрушки; и его сознание начало проясняться. Впервые за долгое время Тоша почувствовал, что может думать без панического, заячьего страха. И тут его пронзило. Он поднялся на локтях, переводя взгляд с лисы на Романа, который стоял у двери, готовясь выйти. — Рома, подожди, — тихо окликнул Антон. — Я кое-что понял. — Что ещё, профессор? — Рома обернулся, его тон был уже менее расслабленным. — Я сейчас, когда мы говорили, назвал его. — Кого? — Рома нахмурился. — Хозяина Леса? — Нет. Я назвал… Яна. Я сказал это имя. Роман замер. Наименование «Ян» было заперто в детских воспоминаниях, которых для потомков и не существовало. Это был тот самый, доселе никому не известный житель сибирского посёлка, — кроме, разве что, Харитона и Али много лет назад, — чья история была прочно связана с трагедией. После посёлка все они, — кто решил поскорее свалить: досрочно или по указанию самой богини смерти, — негласно избегали этого имени. — И что? — Рома пожал плечами, пытаясь скрыть свою тревогу. — Имя как имя. Думаешь, тот жирдяй Сёмка восстанет? Или с кем ты там эту кликуху ассоциируешь… Бред. Мы уже не в той заднице, Тошка. Здесь регламенты, а не бабкины и дедкины легенды. Антон покачал головой, его глаза были широкими от осознания. — Нет, ты не понял. Я могу его назвать. Я назвал его, и ничего не произошло. Понимаешь? Раньше мы не могли, потому что он был жив и связан с нами. Наши страхи, наши воспоминания о нём — всё это питало его как сущность. А теперь… Профессор прижал лисичку к лицу. — Теперь он действительно ушёл. Он заснул. Мы завершили ритуал забвения. А значит, мы можем использовать это имя. Ян. Это не триггер. Это… память. Роман подошёл ближе. Впервые за весь день его аналитический мозг включился на полную мощность, преодолев личную тревогу. — Ты хочешь сказать, что уничтожение аномалии заключалось не в физическом распаде, а в нейтрализации триггера, привязывающего его к нашей коллективной памяти? — Именно! — Антон кивнул, возбуждённый своей догадкой. — Ритуал сработал. Лиса — это якорь, перетянувшее его к материнской памяти. Флейта — ключ к покою. А вся эта хтоническая агрессия, эти звери, которыми он себя проявлял, — это был наш страх; наша невысказанная вина и вина наших родителей. В частности, моих родителей и, возможно, Харитона Морозова. Когда мы запечатали Хозяина, мы стёрли не его, а его связь с нами. Роман провёл рукой по каштановым, чуть взлохмаченным, волосам; его взгляд метнулся к двери, за которой осталась сумка с дневниками. — Это гениально, Антоха. Это то, что нужно Фонду. Если мы сможем доказать, что объект был связан с психологическим триггером, а не с чистой пространственной аномалией, это полностью оправдает наше «ритуальное» уничтожение. Мы не нарушили «Протокол А-7», мы провели гуманную нейтрализацию психологически зависимой сущности. Шатен уже возвращался в конференц-зал, не дожидаясь ответа, бурча себе под нос. — Всё, профессор. Ты гений. Я вношу это в официальный отчёт. Мы заносим Яна в документ как рабочее наименование объекта, которому присваивается статус «нейтрализован». Иди спи. Твой «Протокол Зайчика» закрыт. Роман выскочил из комнаты. Его снова ждал терминал. Теперь у него была не просто ложь, а научная теория, которая могла спасти их карьеры. Антон остался один. Он прижал лису к щеке. Ян. Имя не жгло и не пугало. Он знал, что всё, что осталось от Хозяина Леса, — это имя в протоколе, и лиса на его коленях.

22 декабря. 14:15. Конференц-зал.

Редактирование протокола

      Роман Пятифанов вернулся к терминалу. Его пальцы, прежде неуверенно набиравшие «ложь во благо», теперь летали по клавиатуре, движимые внезапным, научным озарением Антона. Это была не просто фальсификация, а блестящая научная теория, которую Фонд мог принять. Пятифанов открыл черновик отчёта и начал вносить радикальные изменения, основываясь на идее «нейтрализации психологически зависимой сущности». 📄 Обновлённый Официальный Отчёт Объект: SCP-404-RU (ЯН) Табельный номер: SCP-404-RU Рабочее наименование: ЯН (от имени некоего жителя, что доселе не мог успокоиться; ключевой объект в памяти) Класс опасности: Нейтрализован (ранее «Евклид») Класс аномалии: Пси-Пространственный (эмоционально-зависимый) Особые условия содержания: Не требуются. Объект нейтрализован путём ритуального запечатывания (Протокол Ψ-А7). Описание: SCP-404-RU представлял собой эмоционально-нестабильную, хтоническую сущность, проявляющуюся в сибирской тайге. Сущность функционировала как «Хозяин Леса», черпая энергию и волевое управление из коллективной вины и подавленной памяти группы лиц (Лаборанты А. Петров, П. Морозова, свидетель Р. Пятифанов и другие, неидентифицированные субъекты из посёлка N). Активность Объекта, включая проявление зооморфных форм (см. отсылки к SCP-2282), напрямую зависела от уровня тревоги, вины и страха носителей памяти. Протокол нейтрализации (Ψ-А7): Нейтрализация была достигнута путём устранения ключевого эмоционального триггера (имени) и использования «якоря памяти» (SCP-404-RU-А1, плюшевая лисичка), что привело к принудительному самозапечатыванию и распаду Объекта на месте. Устранение связи Объекта с коллективным сознанием привело к его «засыпанию» (переход в неактивное состояние). Обнаружена пепельная плита и остатки маслянистой жидкости. Текущий статус: Нейтрализован. Свидетельства: Лаборанты Петров и Морозова могут свободно называть имя «Ян» без немедленного проявления агрессии или аномальной реакции, что подтверждает успех ритуала запечатывания. Нарушение протоколов: Лаборанты Петров (и Морозова) временно отстранены по «Протоколу F-4» за «эмоциональную нерегламентированность» в зоне конфликта. Роман просмотрел текст, и на этот раз его удовлетворение было не «сладостно-брехливым», а искренне научным. Он взял личную историю своих друзей, их страх и вину и превратил это в строгий, хотя и рискованный, протокол Фонда. Имя Ян, которое минуту назад было запретным, — теперь стояло как официальный табельный номер, очищенное от магии и ужаса. Пятифанов знал, что Катя будет в восторге от новой классификации (пси-пространственный); но не от того, как легко он отдал ей «якорь памяти. Роман сохранил файл и, облегчённо выдохнув, направился к выходу. Он выполнил свою миссию. SCP-404-RU был запечатан в базах данных, а далее — будет задокументирован на бумаге так же надёжно, как и в сибирской тайге. Теперь ему оставалось только ждать, что покажет анализ образцов в Лаборатории №1.