Глава XII: Лабораторный переполох, или Анти-Контроль.

23 декабря. 07:50. Центр управления безопасностью. Офис Романа

Катастрофически — Ночные снайперы       Полина моментально набрала внутренний номер Романа, — за полчаса до его появления в Фонде, — прежде чем он успел позвонить ей или Кате.

23 декабря. 08:30. Карельский Фонд. Протокол «Инспектор»

Роман Пятифанов появился в Фонде с опозданием, но с тем же запахом криогенных смазок, что и вчера. В его идеально чистом и выглаженном костюме не было ни намёка на бессонную ночь, но тяжесть последних дней давила на него, заставляя быть максимально эффективным и жёстким. Его мир требовал формул, а не эмоций. Первым делом он направился к пятнадцатому и семнадцатому отсекам, чтобы лично убедиться, что Антон, особо ценный сотрудник, и Полина, ключевой свидетель, — находятся в режиме «восстановления». Но оба отсека были пусты. Затем шатен направился в Лабораторию №1. Там он обнаружил Екатерину Смирнову, погружённую в анализ флейты и пепла. — Где Петров? — голос Ромы был низким и ровным, но в нём слышался металл. Катя, не отрываясь от микроскопа, недовольно буркнула: — Полина сказала, что у него удалённая работа с базой данных. Приказ Фёдорова. Ты лучше скажи, где сама Полина? Я ей звонила — она сказала, что в изоляторе, но я не верю! Роман проигнорировал Катю. Приказ Фёдорова, который сейчас был в отпуске? Бред. Если бы Антон работал удалённо, он бы не вынимал ключ-карту из системы. Это была ложь, и Рома знал, кто её автор. Он мгновенно обнаружил упомянутую девушку в его собственном, техническом блоке «F» — там, где он лично контролировал системы безопасности и доступа. Брюнетка сидела за одним из периферийных компьютеров, проверяя логи доступа. — Морозова, — прошипел он, вставая за её спиной. — Объясни, почему ты не в зоне ареста, а Петров не в Фонде? Я думал, ты контролируешь ситуацию. Полина, успевшая сбросить звонок Антона и до этого быстро позвонить Роману, не дрогнула. Она повернулась к нему, и в её глазах не было лаборанта Морозовой — перед ним была та самая, двенадцатилетняя девочка, которая могла поставить на место любого «раздолбая». — Протокол, Ром. П-52, «Психологическая Адаптация». Я изменила его. Я вывела Антона в режим максимальной самоизоляции, — спокойно продолжила брюнетка, жестом приглашая его сесть рядом. — Ему нужна полная ментальная перезагрузка. Фонд сейчас для него — триггер. Ты же видел, что с ним произошло. — А ты, видимо, контролируешь его издалека, нарушая все приказы, — Роман скрестил руки. — Ты знаешь, сколько нам будет стоить, если Фёдоров узнает, что особо ценный сотрудник вместо отчётов сидит дома с плюшевой игрушкой? Так ведь? Ты его отпустила? Голубоглазая кивнула, глядя на него прямо. — Будет стоить нам ничего, если он вернётся исцеленным. И будет стоить нам всего, если он вернётся сломленным. Я поставила его на удалённое, кризисное управление, которое ты сам должен был санкционировать. А я здесь, потому что Петров выполнил приказ директора, и мне нужно внести его результаты в базу. Пока ты где-то… ездил. Работа не стоит, Пятифанов. Тон коллеги напомнил Роме ту самую дерзость любимой одноклассницы, что была готова однажды прибить его футляром от скрипки. Роман насторожился. Приказ гендиректора? Он был в отпуске. — Какой приказ? — ППК-01, «Протокол Поиска Кандидата», — Полина открыла ноутбук, демонстрируя папку с профилем Елизаветы Мирошниковой. — Фёдоров звонил ему ночью и приказал найти психологически устойчивого человека на место стажера. Антон, будучи преданным Фонду, выполнил приказ. Видишь, исполнение должностных обязанностей? Всё, как ты любишь с недавних пор. Роман посмотрел на профиль. «Елизавета Мирошникова. 21 год. Лаборант-аналитик. 100% совпадение». Идеально. Роману сразу понравились её чистые, технические данные. Это было логично. — Ты видишь, Ром? Антоша выбрал работу вместо самолечения, — Полина понизила голос до заговорщического шёпота. — Его психологическая устойчивость находится на грани. Я его прикрываю, пока ты проверяешь этого кандидата. Я организовала для него алиби, а он для Фонда — спасение от кадрового голода. Это был идеальный шантаж. Полина использовала работоспособность Антона и бюрократию Фонда как щит. — Ладно, — тяжело выдохнул Роман, который, как инспектор, не мог игнорировать стопроцентное совпадение и приказ верхушки. — Я проверю этого кандидата. Но ты остаёшься в Фонде и будешь на связи. И не смей сама выходить из этой комнаты, пока не получишь от меня должностные инструкции. — А как же арест в отсеке номер семнадцать, товарищ безопасник? — лукаво улыбнулась брюнетка, намеренно задевая тонкие струны души «хулигана». — Прошёл, — отмахнулся шатен. — Забей и сконцентрируйся на работе. — Конечно, Ром, — попыталась «выслужиться» Полина в шутливой форме. Она уже знала, что следующим шагом будет нарушение этого приказа. Как только Роман ушёл, чтобы начать «Протокол Проверки Кандидата» (далее — ППК-02), Полина вернулась к своему ночному плану. Слова Антона о Зайчике, который не верит ему, были верны: вина не лечится логикой. — Он не поверит мне или Антону. Но он поверит ей, — прошептала Полина. Её первоначальным планом было привлечь сестру Антона, Ольгу. Но Ольга была слишком молода и слишком привязана к Москве. Нужен был свидетель, который: во-первых, был в той же ситуации; видел последствия тайги, но выжил. Во-вторых, был взрослым и рациональным. И, наконец, в-третьих, был далеко от Фонда и независим. Внезапно Полина вспомнила о Константине. Константин Тихонов — полицейский, который сопровождал их в Сибирь; который видел, как Алиса стала хтонью, но был с группой до победного, когда они запечатывали Яна. Тихонов, по распоряжению Пятифанова после общения с ним, что самолично купил тому билет на самолёт «за счёт Фонда», вернулся к работе в Челябинской полиции. Наверняка уже прилетел обратно, — Рома, заглаживая вину перед следаком за ошибки прошлого, совершённые хулиганом, купил ему бизнес-класс. Константин не был частью их детской травмы, но был свидетелем их взрослого кошмара. Он мог бы рационализировать травму Антона с точки зрения офицера. Полина открыла базу данных. Она знала, что Константин был человеком, который всегда отвечал на звонки — это было в его характере. Это было её новое нарушение протокола, которое должно было спасти Антона. Рабочий день двадцать третьего декабря в Карельском Фонде разворачивался в атмосфере скрытого хаоса и усиленного контроля, несмотря на внешнее спокойствие. Отсутствие профессора Петрова, — главы Лаборатории №1 и заведующего смежными отделами, — стало не просто кадровой проблемой, а психологическим триггером для оставшихся членов «Четвёрки».

Утро в рабочих помещениях Фонда (08:30 — 11:00)

Идеальный мир — Сергей Лазарев       Сразу после того, как Полина блестяще отвлекла Рому на «ППК-02», рабочие процессы в Лаборатории №1 перешли в режим автопилота под управлением Екатерины Смирновой. Катя временно заняла место Антона. Её главной задачей было — показать, что отсутствие профессора не влияет на продуктивность. Она сосредоточилась на анализе флейты и пепла, требуя от немногочисленных подчинённых педантичной точности. В её глазах это была возможность доказать свою незаменимость Фонду и, возможно, Роману. Соня Литвинова, временная практикантка, с трудом справлялась с объёмом работы. Эгоцентричная, но амбициозная, она воспринимала хаос как шанс проявить себя; но из-за отсутствия жёсткого контроля Антона и внимания Кати, её работа была бессистемной. София то и дело пыталась задавать Кате вопросы по сложным реакциям, но получала лишь сухие отповеди: — Читай методичку, Литвинова, Петров не разжёвывал. Полина Морозова была физически изолирована в техническом блоке Романа. Она отчитывалась Кате по телефону о «данных удалённой работы профессора», внося фиктивные записи в журналы, чтобы создать алиби для Антона. При этом девушка уже активно работала над своим собственным, несанкционированным планом по привлечению Константина Тихонова, — тщетно пытаясь пробить канал связи с Челябинской областью, — используя доступ к внутренним базам данных Фонда.

День. Послеобеденное время: Протокол «Пятифанов» (11:00 — 16:00)

      В то время как Лаборатория работала на инерции, инспектор по безопасности полностью погрузился в выполнение приказа гендиректора; хоть и не старался даже связаться с ним для «выяснения обстоятельств». Самодеятельность — она такая. Не всегда остро требует регламентированного разрешения. Роман начал жёсткую проверку кандидата Елизаветы Мирошниковой. Он просматривал её научные работы на том же сайте Петербургского НИИ; отчёты об экспедициях и личные данные, ища любую зацепку. Любое эмоциональное несовершенство, которое могло бы дисквалифицировать её. Чистые, «технические» данные Мирошниковой успокаивали Романа: это был понятный мир, свободный от хтони и «Зайчиков». Стажёр Дмитрий Сорокин был фактически отстранён от работы. Роме не нужны были «третьи лица», — особенно те, кто стал свидетелем срыва. Дмитрий просиживал время в отделе документации, перебирая архивы, чувствуя себя абсолютно бесполезным; но тихо радуясь, что его не отправили к образцам после пережитого ужаса. У «бедной» Катюши и так работы было выше крыше, — практика Сони закончилась бы только серединой января; а ведь девушке ещё и характеристику накатать надобно, для той же «грёбанной отчётности» в её учреждение. Сорокин же просто был благодарен за возможность просто сидеть и не видеть халатов, — учился он всё-таки не на «пробирочную» специальность; несмотря на то, что инженера в этих священных стенах могли поставить куда угодно, руководствуясь регламентом и тем самым, «кадровым голодом». Лаборатория №1 ощущала отсутствие заведующего. Сбои в поставках редких химикатов, зависшая консоль для анализатора спектрофотомерии — мелкие проблемы, которые обычно решались одним словом Антона, теперь накапливались. Катя справлялась выше среднего, но напряжение росло.

Вечер: Усиление Контроля (16:00 — 20:00)

      К концу рабочего дня это самое напряжение достигло пика, — Катерина даже чуть было не выгнала Литвинову, грозясь намеренно подпортить «несносной студентке» производственную характеристику. Полина успешно установила связь с Константином Тихоновым, полицейским из Челябинска. Используя высокошифрованный канал, она начала вводить его в курс дела: им нужен «рациональный свидетель» для ментальной стабилизации Антона. Старший лейтенант, который сам не мог забыть увиденное в Сибири, воспринял это с серьёзностью офицера; пообещав подумать об очередной, вневременной «командировке» в Карелию. Рома закончил проверку Лизы Мирошниковой. Отчёт был безупречен. Он уведомил Полину о том, что кандидат подходит, и что теперь она должна немедленно приступить к подготовке документов для её приёма. Катя, извинившись перед студенткой за «несанкционированный прилив эмоций» на основании профессионального выгорания, — а может, у неё просто месячные в этот день были, — наконец-то добилась сдвигов в анализе пепла и смывов с флейты. Она обнаружила новые, аномальные компоненты, которые требовали немедленного вмешательства и консультации с главой лаборатории. Не дозвонившись до Антона, — видимо, решил временно отключить телефон, пользуясь предоставленным случаем, — Катя с возмущением закрыла журнал, понимая, что впервые за долгое время Фонд работает на процентов тридцать мощности из-за одного, пропавшего профессора. Спровадив задержавшуюся практикантку, — Сонечка неожиданно втянулась в процесс, начав вникать в методики и даже обозначив для себя «любимую» — фотометрический анализ, — Катя принялась собираться и сама. Пока она запирала лабораторию на «особую систему безопасности», разработанную самим Пятифановым, с чувством праведного гнева; Полина покидала технический блок Ромы, получив «зелёный свет» на прикрытие Антона. Лаборант, временно исполняющий обязанности помощника куратора техотдела, знала, что у неё есть несколько часов форы, чтобы Тихонов приехал и стал «глазами Зайчика»; прежде чем Роман или сам Фёдоров поймут масштабы их нерегламентированной терапии. Рабочий день закончился тем, что Антон остался вне Фонда, Роман был отвлечён новым кандидатом, — уже дома, наказав «заместителю» продолжать проверку; а Полина тайно готовилась к самому опасному нарушению протокола во имя спасения своего товарища.

23 декабря. 20:10. пос. Вичка, Медвежьегорский округ. Квартира Антона

Cradles — Sub Urban       Антон медленно опустил крышку ноутбука, ощущая на языке привкус победы, смешанный с едким чувством предательства. Протокол «Убеждение Зайчика» требовал отключиться, а он только что включился на полную мощность, выполнив приказ Фёдорова. На экране ноутбука, пока он не погас, горело имя: Елизавета Мирошникова. Аналитик. 21 год. Красный диплом. Он откинулся на спинку стула. Голова, которую он только что пытался освободить от формул и тревог, снова была забита данными. Зато Зайчик молчал. Рутинный, холодный поиск на время заглушил его визг; заменив эмоциональный хаос структурированной задачей. Антон потянулся к телефону, разблокировав его. На панели всё ещё висело одно, новое уже старое сообщение от Полины: «Система стабильна. Сейф закрыт. Убедитесь, что связь не оборвётся. П.М.» Антон не ответил. Как он мог сказать ей, что вместо медитации с плюшевой игрушкой он рылся в базе данных HR, чтобы найти замену Дмитрию Сорокину? Полина бы его не поняла. Она считала, что спасение Фонда начинается с его личной травмы, но для Антона спасение всегда начиналось с работы. А Полина, тем временем, уже всё знала и сама. Ну, или почти всё. Парень взял в руки плюшевую лисицу, обещая поговорить с ней, успокоить. Он прижал её к груди и попытался найти те самые «детские» слова. Но мозг выдавал только: «Мирошникова, Е.А. Специализация: Гидрохимия. Потенциал использования в Секторе S — высокий». — Я вернулся за тобой, — пробормотал он в рыжий мех, чувствуя себя невероятно глупо, как те самые шизики из бездарных сериалов, что заполонили всё российское телевидение под видом «мелодрам». — Я… спасаю тебя. Игрушка безмолвствовала. А Антон думал о Лизавете. Найти такого специалиста, — да ещё и готового переехать в Карелию, — было огромной удачей перед самым отчётным периодом. Это был козырь, который он мог бросить Фёдорову. Чтобы окончательно «запечатать» этот день, Антон решил сделать то, что должен был сделать давно: составить черновик официального письма директору по поводу кандидата. Это должно было занять его до полуночи. Петров включил свет в гостиной и принёс лисицу на диван, усадив её так, чтобы она «наблюдала» за ним. Он сделал это не из-за веры в систематизацию данных, а из-за суеверного страха. Теперь, когда он буквально выкрал её из сейфа Кати, всё ещё чувствуя за это «нерегламентированную» вину; ему казалось, оставь Тоша игрушку в тёмной кухне, что что-то обязательно пойдёт не так. Он сидел и печатал, периодически озираясь на «Алису-младшую», пытаясь придать идеальному резюме Елизаветы нужный фондовский оттенок: «Кандидат обладает подтверждённой аналитической устойчивостью к работе с нестабильными органическими и неорганическими системами. Её специализация в почвенно-водных объектах идеально подходит для…» Слова складывались легко. Мозг работал чётко. Но когда Антон дошёл до пункта «психологическая оценка», его пальцы замерли над клавиатурой. У Лизаветы не было никакой оценки. У неё была только запись о годе «нерегламентированной работы» в Санкт-Петербурге. Блондин вспомнил фразу Фёдорова: «Нам нужна психологическая устойчивость… лучше искать среди тех, кто уже прошёл через ад». Антон вдруг понял, что ему нужно не формальное собеседование, а неформальная проверка. Проверка, которая выходила за рамки стандартов Фонда; но была так важна для него самого, после его собственной недавней неудачи. Он временно отложил письмо. Сперва нужно было понять, что за человек Елизавета Мирошникова на самом деле. Взяв телефон, — но вместо того чтобы открыть официальные каналы связи, — Антон набрал в поисковике: «Санкт-Петербургский НИИ Прикладной биофизики. Выпуск 2014». Профессор собирался начать своё собственное, частное расследование. Протокол «Убеждение Зайчика» был временно заменён проверкой кандидата. И это было для Антона куда более понятным и безопасным действием.

23 декабря. 22:30

Самообман — Сергей Лазарев       Антон закрыл ноутбук и отложил телефон; поняв, что глаза невольно слипаются. Монотонная работа с базами данных, поиск Елизаветы Мирошниковой, интрига с «аномальной стабильностью микрофлоры» — всё это было словно анестезия. Но эффект обезболивания закончился. Теперь, — когда не осталось никаких внешних, рабочих задач, — его сознание начало возвращаться к оранжевому пятну на диване. Стараясь больше не игнорировать «ошибки прошлого», Тоша взял лисичку обратно в руки. Это было не профессиональное действие, а инстинктивное. Он прижал плюшевую игрушку к лицу; и вместо запаха старого, пыльного меха, его ноздри защекотал далёкий, фантомный аромат сосновой хвои, дыма из печной трубы и лёгкий флёр мандаринов и бенгальских огней. Анестезия окончательно рассеялась. Да здравствует ностальгия по давней подруге детства, безвозвратно запечатанной в сибирской глуши. Тоша впервые за вечер позволил себе услышать себя. — Очень умно, профессор, — раздался в его голове тихий, но едкий голос, который принадлежал ему самому, но звучал гораздо моложе. Двенадцатилетний Антон, которого он «бросил» в посёлке через тысячу километров? — Убежать от разговора и найти новую девочку, чтобы она спасла тебя. Опять. Ты всегда так делаешь. Антон вздрогнул. Это был не Зайчик. Вернее, Зайчик, конечно, — но тот, кто скрывался под маской белоснежной зверюги; с прямой наводки Алисы. Иными словами, преданный Алисин друг. Не Ян, не аномалия; а Тошина собственная, двенадцатилетняя вина, которая, наконец, получила голос. — Я не убежал, — прошептал Антон, прижимая Лисицу к себе. Он говорил не с игрушкой, а с тем, напуганным мальчиком, которого он оставил в прошлом, закрывая за ним дверь сторожки. — Я вернулся. — Вернулся? Куда? — голос Зайчика звучал насмешливо. — Ты вернулся, чтобы отправить кого-то другого в лес. Эту твою Лизу. Ты ищешь заменителя для меня. Ты бросил меня и нашу Лису, потому что испугался. Ты всегда так делаешь, каждый раз возвращаясь в неизвестность. И знаешь, что? Мне надоело, что мы с тобой носим одно имя. Чёртов предатель. — Замолчи, сукин ты сын! — не выдержал старший, сорвавшись на крик. — Не смей так говорить о нашей маме, — предупредил Зайчик, перейдя на повышенный тон. — А твои крики — всего лишь защитная реакция. На твоём месте я бы боялся не родителей, — и даже не лесных тварей, — а твоих «верных друзей», которые тут же бросят тебя, как только узнают о твоей «эмоциональной нестабильности», за что всегда дразнила нас с тобой Катька. Помнишь, да? Голос прошлого приобрёл окраску и тональность писклявого дисканта Катерины — маленькой, заносчивой старосты, строящей из себя «богиню». — «Спасите-помогите, Петров с катушек слетел!» Это было невыносимо. Собственное эго напоминает ему о давно минувшем, намеренно стараясь оскорбить? Что за бред? Опять таблетки, что ли, пора пить… — Если ты сейчас же не замолчишь… Договорить не получилось. Или он просто ещё не придумал, что сказать, чтобы заткнуть неугомонную личность за пояс. — Что? Что ты мне сделаешь, глупый зайчик? Права была Алиса, когда дала тебе это глупое прозвище, — со стороны выглядело так, будто бы «мини-Антон» и себя обзывает. А, простите, так и есть, кажется. Просто он так «заболтался», что даже и не понял, что слишком перешагнул черту. — Ты ни-что-жест-во. Зайчик скривился, — но, видимо, в голове у своего «хозяина»; хотя последнему показалось, будто даже мягкая игрушка насмехается над ним. Антон почувствовал, как к горлу подкатывает горячий ком. Это было не просто психологическое упражнение; это было вскрытие старой, гноящейся раны. — Я не мог остаться! — слова вырвались из него с хрипом, как будто он снова стоял в снегу, сжимая обмороженную ручонку сестры. — Если бы я остался, Хозяин Леса забрал бы и меня, и Олю. Я должен был уехать. Я должен был стать сильным. — Сильным? — хихикнул Зайчик. — Ты стал стеной. Холодной, умной, но пустой. Ты запер меня, а теперь удивляешься, почему Ян смог прорваться. Ян просто искал меня; он искал наше одиночество и обещал свободу. А ты, как всегда, не давал мне говорить. — Это не свобода… — возмутился старший, вспоминая, что Алисе так же пророчили «вечное счастье», в итоге обернувшееся ничем. — Это просто уловки твоего… нашего сознания. За двенадцать лет мог бы и выучить. Кто из нас теперь глупый заяц? «Обвинитель» в лице, — или душе, — его малолетнего успокоился. Или просто застыдился своих же выпадов. Антон опустил лисичку на колени и посмотрел на неё. Плюшевая игрушка, ставшая свидетелем его худшего момента. И это ещё без побочных эффектов от лекарств, которые, возможно, и вызывали эти многократные «приступы неконтролируемой шизофрении». — Полина сказала, что ты — не стена, — прошептал старший, глядя в выцветшие глаза-пуговки Лисицы. — Ты должна стать домом. — Дом? — Зайчик, активизировавшись, рассмеялся: звук был похож на хруст льда. — Дом — это то, откуда ты убежал. Дом — это Лиса в маске, которая обещала нас защитить; и которую ты оставил там, когда она стала… чужой. Для тебя, но не для меня. — Вот ты с ней и дружи, раз умный такой, — безразлично усмехнулся Антон-старший. — А, извиняюсь, мы уже уничтожили твою подругу. Вынужденно. Упоминание Алисы, — в её хтоническом, ужасающем виде, — стало последним ударом. Антон вздрогнул, вспомнив, как её глаза сияли неестественным светом в темноте одичавшего леса. Это воспоминание снова вытолкнуло его из эмоционального погружения. — Ну, придурки, что могу сказать… — горько вздохнул младший, будто сожалея о преждевременной потере. Ключевое слово — «будто». — Нет! — воскликнул профессор, хватаясь за рациональность. — Я должен был её оставить, потому что она стала опасной. Как и всё аномальное. — А ты? — тихо спросил Зайчик. — Ты сам-то не стал аномальным? Ты не стал холодным и чужим? Антон замер. Он осознал, что его величайший страх — превратиться в Яна — был на самом деле страхом превратиться в Алису. Девушка, даже будучи отрешённой от всего «человеческого», так же опасалась стать неконтролируемой, эмоциональной, хтонической сущностью, которой нет места в Фонде. И сам Антон невольно перенял на себя эту роль, уже мысленно готовясь к увольнению по собственному желанию. Он снова прижал игрушку, но на этот раз не как терапевтический инструмент, а как свидетеля вопиющего ужаса. — Я обещаю, — голос его дрожал. — Я спасу тебя. Я приведу в Фонд человека, который устойчив к хаосу. Не чтобы убежать, а чтобы построить дом. Дом, в который не сможет войти ни Ян, ни… ни она. Впервые Зайчик не ответил. Тишина вернулась, но это была другая тишина — тяжёлая, но не пустая. Антон знал: он не убедил своего внутреннего ребёнка, но он дал ему обещание. А Зайчик, как ребёнок, умел ждать. Антон посмотрел на лисичку, кажущуюся сейчас такой же чужой и хладнокровной, несмотря на относительно тёплый мех и ватную набивку. Он не смог с ней поговорить; зато смог поговорить о ней. А это было куда важнее, даже если прямая свидетельница не слышала этого, откровенно бредового, монолога.