Торг

Дверь с грохотом захлопнулась, а стены насмехнулись эхом «Угомонись!». Том рванулся вперёд, обрушив кулаки на металл. — Твари! Ярость разрывала грудь, в висках бешено колотилось. Бесправие! Унижение! Его, Тома Реддла, истинного наследника Слизерина, заперли в этой конуре! С рывком отшвырнувшись от двери, он понёсся вперёд. Пять шагов к стене. Резкий поворот. Пять шагов обратно. Перед глазами стояло перекошенное от страха лицо Грейнджер, которое опьяняло своей сладостью. Но с каждым кругом шаги Тома замедлялись, будто вязли в тягучей трясине. На смену ярости лезло нечто гадкое. Он замер посреди камеры, ощутив, как от кончиков пальцев до самой спины пробежала мелкая дрожь. — Что я натворил? Оскорбил, проболтался. Сам забил последний гвоздь в крышку собственного гроба. Теперь Грейнджер знала, что он видел. Знала, что обманул. И отныне имела личную, подкованную ненавистью причину держать его здесь вечно. — Идиот! Он сам подарил ей повод мстить. Каждая секунда нахождения в Министерстве пятнала его безупречное алиби. Время было кислотой, разъедающей его шансы на свободу. А теперь он сам опрокинул её себе на голову. «Почему?» Юноша впился пальцами в край раковины. С мутного зеркала на него глядело лицо, но будто-бы чужое: под глазами расплывались фиолетовые тени, перекошенный нос уродливо распух. Но внешние изъяны казались Тому пылью, потому что терзало его нечто гораздо более чудовищное. Он впервые был подставлен собственным разумом. Послушные эмоции будто испарились в той допросной, оставив только мир, суженный до красной пелены. Это было не его. Всегда рациональный и холодный, он никогда не опустился бы до слепого безумства. Откуда это взялось? Том стиснул зубы до скрежета. «Нужно остыть», — только в холодном состоянии он сможет придумать, что делать дальше.

***

Гермиона открыла глаза и увидела покрывало свинцового неба. Приглушённые звуки и бессвязные фразы доносились словно из-под толщи воды. Солнце не слепило. Оно укрылось за серой пеленой, позволяя смотреть не щурясь. Она лежала на спине. Холод сырой земли проникал сквозь ткань мантии. Вопросов не возникало, словно так и должно быть. В поле зрения заплыло полупрозрачное облако. Оно колыхнулось, напоминая медузу, и тут же растаяло, поглощённое бесконечностью неба. «Это уже было», — ударило как током. Сердце рванулось в бешеный галоп. В ноздри ворвался тот самый запах – спёртый, сладковато-гнилостный запах мокрой осенней земли, перекопанной подошвами ботинок. «Нет!» Порыв вскочить не справился с телом. Ни один мускул не дрогнул. Петрификус. Дыхание стало коротким, воздуха не хватало. Только глаза, дико бегающие в орбитах, ловили обрывки реальности: кусочек бескрайнего неба да плешивые деревья, лишённые красок. И вдруг будто из ушей выбило пробки. В голову хлынул ад болезненных воплей, стонов и резких хлопков заклятий. Война. Во всей своей оглушающей полноте. «Бежать! Нужно бежать! Сейчас же! Пока он не...» — Попалась! — прозвучало совсем близко. Это был низкий, прокуренный до хрипоты голос. Его голос. — Заставила же ты меня попотеть, грязнокровка. Внутри всё кричало от ужаса, но тело оставалось камнем. Гермиона не могла даже сглотнуть ком в горле. Тень наклонилась, заслонив небо. Над ней возвышался Гриммсон. Грязь въелась в его морщины, а кривой оскал обнажил жёлтые, щербатые зубы. Его взгляд оценивающе скользнул по её фигуре, словно взгляд мясника перед разделкой туши. Ни капли человечности. Каждая секунда ощущалась Гермионой маленькой вечностью агонии. «Не надо. Не надо. НЕ НАДО!» — безумно молила она внутри, но лицо оставалось маской ужаса. Хруст ветки у левого уха. Ещё шаг у бедра. Он обступил её ногами и медленно, наслаждаясь мгновением, придавил своим телом. Гермиона чувствовала каждую выпуклость его грязной одежды. Лицо Гриммсона приблизилось вплотную, навсегда выжигаясь под её веками. — Но это было даже... захватывающе, — окатил он волной гнилостного дыхания. — Тем слаще добыча, чем хитрее лиса. Признайся, и тебе понравилась погоня? — Его безумный взгляд впился в неё с жадностью. Гермиона почувствовала, как шершавая рука просочилась под свитер. Ледяные пальцы проползли по обнаженной коже живота, вызывая мурашки отвращения, и грубо сжали грудь. Больно. Зрение заволокло влажной пеленой. Одинокая слеза выкатилась из уголка глаза, прожгла путь к виску и исчезла в волосах у уха. Послышался металлический звук. Лёгкий звон вынимаемого из ножен клинка. «Нет. Нет. НЕТ!» Она знала. Она помнила этот звук. Помнила, что будет дальше. Её внутренний крик достиг апогея. Гермиона видела в своем воображении, как кончик кинжала опускается, скользит по её боку, направляясь к бедру... Мужчина вёл им, игриво ощупывая путь, как будто выбирал место. «Пожалуйста... Остановись...» Острая боль пронзила бедро. Беззвучный вопль разорвал её череп. Глаза застыли в немой агонии. И в этот миг его лицо снова приблизилось. Скользкий, отвратительный язык прилип к её губам, залез в рот, заполнив собой всё пространство и душа гнилостным вкусом. «Гарри! Сейчас должен появиться Гарри! Где же ты?» Но в этот раз Поттер не пришёл. Не спас своим дезориентирующим конфундусом. Только она была здесь и оно. Беззащитно переживая каждую пытку этого чудовища, Гермиона мысленно рвалась, билась и кусалась, но физически оставалась мёртвым грузом. Когда Гриммсон отстранился и послышался шорох расстёгиваемой одежды, её сердце взорвалось от паники. Оно колотилось с такой нечеловеческой частотой, что ей показалось — рёбра, не выдержав, треснут, и она умрёт прямо сейчас, не дождавшись самого страшного. Но она не умерла. Гермиона проснулась, резко распахнув глаза в кромешной темноте родной комнаты. «Сон. Всего лишь сон». Но тело не получило сигнала. Лёгкие отказались работать. Рот открылся готовый к крику, но не выронил ни звука. Гермиона лежала, окаменевшая изнутри. Кошмар кончился, но его неотвязная тень всё ещё душила, не позволяя ни вдохнуть, ни заплакать, ни даже пошевелиться. Вдруг её как молотом шарахнуло по голове. Она резко спрыгнула с кровати, запутавшись ногой в сбитом одеяле. Пока падала на пол, её лоб с глухим стуком налетел на край тумбочки. Острая боль взвилась в переносице, а изо рта вырвалось приглушённое мычание. «Зелье». Гермиона распахнула глаза, но темнота была абсолютным дёгтем. Царапая ковром локти, она на ощупь добралась до той самой тумбочки и рванула на себя ящик. Пальцы ворошили клочки бумаги, пустые чернильные флаконы, забытые мелочи — горы ненужного барахла. Отчаяние стремительно перерастало в ярость. — Где оно? — звериный рык вырвался из горла. Палочка в потолок — Люмос! Содержимое ящика с грохотом вывалилось на пол. Руки лихорадочно метались среди хлама, пока не нащупали холодное стекло. Пузырёк, что дала целитель спокойно умещался в ладони. Тёмная жидкость казалась бездонной. Крышка никак не хотела поддаваться, пальцы скользили. Наконец послышался глухой щелчок, из флакона показался хрупкий аппликатор. Гермиона опустила кончик в бутылёк, судорожно сжала грушу и жадно наблюдала, как заполняется стеклянный стержень. В приглушённом свете зелье заиграло густым багрянцем. Гермиона запрокинула голову и высунутым языком поймала две горькие капли. Её спасение. Её поражение. Её Слабость и предательство.

***

Гермионе потребовалось несколько дней, чтобы прийти в себя. На работе она взяла отгул, сославшись на плохое самочувствие. Почти правда. Она застыла как изваяние в своём кресле, обернувшись махровым пледом цвета тучи. Руки, спрятанные в складках ткани, всё еще предательски дрожали. Она ждала момента, когда поймёт, что зелье действует. Но чуда не случилось. Мир не окрасился в розовый, улыбаться не хотелось, аппетит не вернулся. Единственная уступка — сон. Кошмары наконец отступили, но днём воспоминания висели тяжёлым смогом. А может, это она сама нарочно выковыривала из памяти самые страшные картинки, пытаясь ощутить почувствует ли прежний ужас, или зелье уже тихо творит свою чёрную работу, вытравливая чувства? Пока ответа не было. На следующий допрос Гермиона шла с решимостью. Страх дотла выжгла холодная ненависть. Она презирала Реддла как грязь под каблуком, как лицемерную гадюку, притворяющуюся безобидной. Так она относилась ко всем, кто прятал змеиную суть под маской добродетели. Он вошёл без улыбки. На его обычно безупречном лице была маска раскаяния, а движения потеряли прежнюю кошачью уверенность. Том шагал чуть ссутулившись, словно неся невидимый груз. «Игра», — пронзила ведьму мысль, когда юноша робко опустился на стул напротив. Каждое его движение девушка провожала скептическим взглядом. Сломанный нос был идеально залечен – ни малейшей припухлости, только едва заметная бледность кожи на переносице. — Мисс Грейнджер, — начал Том голосом нарочито тихим и неуверенным. Он виновато заглядывал ей в глаза, ища понимания. — Я хотел бы… извиниться за тот… инцидент. Искренне. Гермиона молчала, сохраняя на лице непроницаемую маску. Только пальцы под столом подрагивали. Она сжала кулаки. «Искренне. Как же». — Я не стал подавать жалобу, — продолжил волшебник, явно ожидая благодарности или хотя бы кивка. Встретив лишь ледяную стену, он поспешно добавил: — Естественно. Это было бы… несправедливо по отношению к вам после всего, что вы пережили. — Авроры залечили тебе лицо? — спросила Гермиона ровным, лишённым интонации голосом. Её взгляд скользнул по его идеальной переносице. Реддл слегка вздрогнул от прямолинейности: — Да. Мистер Крикет помог с этим… — Прекрасно, — отрезала ведьма и наклонилась чуть вперед, опершись локтями о стол. Тень злости промелькнула в его глазах, но мгновенно погасла, утонув в напускном смущении. Том потёр бровь, отводя взгляд в сторону, будто там было написано его оправдание. — Словом, я не знаю, что на меня нашло, — его голос дрогнул. — Может, обстановка… вся эта изоляция… Нервный срыв, наверное. Я не спал… — Он сделал паузу, словно собираясь с силами. — Я не должен был напоминать вам о том случае. Это было… непростительно низко. Я понимаю, какую боль вам причинил. Напоминать. Словно он просто неосторожно ткнул пальцем в старую рану, а не вонзил нож и провернул. Гермиона чувствовала, как ненависть пульсирует в висках. — Почему солгал? — спросила она, перебивая его поток самобичевания. Юноша замер. Игра в смущение сменилась мгновенной настороженностью. — Подумал… что это слишком личное. — Он снова отвёл взгляд. «Подумал? Поэтому использовал при первом удобном случае, чтобы ударить посильнее, гадина?» — Что ещё ты видел? — спросила она вслух, не меняя тона. Том встретил её взгляд. В его глазах было искреннее недоумение и оттенок оскорблённой невинности. — Ничего, мисс Грейнджер. Клянусь. Только ту девушку и того… мерзавца. Больше ничего. — Он даже слегка выпрямился, изображая праведное негодование. «Ну-ну, правды от тебя всё равно не дождаться, змеёныш», – мысленно процедила девушка. Каждая его поза, каждая интонация кричали ложью. Но доказательств не было. Только её отточенная годами интуиция. — Хорошо, — сказала Гермиона внезапно легко. — Будем считать, что этого не было. Твои извинения… приняты. — Она произнесла это так, словно отдавала приказ об утилизации мусора. — Ты готов? Том на мгновение расслабился и, в его глазах мелькнуло что-то похожее на торжество. — К вопросам? Да, конечно, мисс Грейнджер! — он даже наклонился вперед, изображая готовность сотрудничать. — Я снова расскажу вам все детали, которые вас интересуют. Хронологию ночи, вечеринку, патрулирование… Всё, что угодно. — К Легилименции, — отрезала Гермиона. Весь его напускной энтузиазм мгновенно испарился. Тело напряглось, будто ударили током. Он откинулся на спинку стула, сузив глаза до опасных щёлочек. — Я же говорил, что не могу, — прошипел юноша, утратив всю неуверенность. — Почему? — спросила Гермиона спокойно, как будто обсуждала погоду. Она хищно наблюдала за его реакцией. — Потому что, — он говорил медленно, подбирая слова. Пытался натянуть маску, но гнев всё ещё тлел в глубине его взгляда, — это может скомпрометировать… невиновных людей. Их личные тайны, не имеющие отношения к делу. — Мне нет дела до других, Реддл, — парировала девушка с ледяной убеждённостью. — Меня интересует правда об убийстве Уоррен Миртл. Чем бы вы там ни занимались в своих секретных комнатах, я буду искать в твоей голове только то, что касается этого. Никаких посторонних сцен. Только ночь убийства. Только факты. — Она намеренно подчеркнула «секретные комнаты», давая понять, что его отговорки прозрачны. Том тяжело вздохнул, долгим театральным жестом прикрывая глаза. Когда открыл, в них снова была мольба. — Мисс Грейнджер, — начал он. Голос вновь стал доверительным, даже умоляющим. Юноша наклонился вперёд, сокращая дистанцию. — Пожалуйста, выслушайте меня. Дело… оно ведь уже практически закрыто. Рубеус Хагрид сидит в Азкабане. Его монстр — убийца. Я понимаю, — он сделал паузу, глядя на неё с поддельным восхищением, — вы человек исключительной ответственности. Ваша преданность работе… она впечатляет. Но неужели в этом ещё есть какая-то необходимость? Ради чего? Ради формальности? — Его голос дрогнул. — Я здесь… я заперт здесь уже неделю. На носу выпускные экзамены, мисс Грейнджер. От них зависит всё. Вся моя будущая жизнь. Вы же знаете… — он опустил глаза, играя в смирение, — у меня нет богатых родителей. Нет состояния. Нет влиятельной фамилии, которая откроет мне двери в Министерстве или обеспечит безбедное существование. Моя единственная надежда – знания. Мои оценки. Каждый день, проведённый в этой камере, каждый день без подготовки — это отобранный шанс. Шанс вырваться из нищеты и доказать, что я чего-то стою. — Он поднял на неё влажные глаза. — Прошу вас… Умоляю. Отпустите меня. Это в вашей власти. Я… я в долгу не останусь. Всё что угодно. Назовите — и я найду. Сделаю. Любую услугу. В любое время. Гермиона слушала. Внешне — абсолютно спокойно. Внутри — буря. Его слова о зависимости от экзаменов — они били во что-то личное. Девушка знала цену знаниям и упорному труду. Но это тут же отравлялось ядом его лжи и манипуляций. Какие услуги мог предложить этот юный змей? Игра на жалость была грязной. Он использовал её собственную историю, пытаясь сыграть на сходстве. — Как? — спросила она с ледяной вежливостью, поднимая бровь. — Если у тебя нет, как ты выразился, богатых родителей, какие услуги ты можешь предложить сейчас кроме обещаний? Он оживился, увидев, казалось бы, брешь. — У меня есть друзья! Влиятельные семьи. Малфои, Блэки… Я на отличном счету у профессоров! Слизнорт, Дамблдор… — Он чуть не споткнулся на последнем имени, но быстро продолжил. — Если я отлично сдам экзамены, я получу должность. Любую, на которую претендую. И тогда… — он посмотрел на неё с мнимой преданностью, — я буду вашими глазами и ушами. Вашим человеком. В любом отделе. Сейчас я могу мало. Но скоро… скоро я смогу многое. И всё это — к вашим услугам. Реддл закончил. В камере воцарилась тишина, звонкая от напряжения. Гермиона смотрела на него. На этого красивого, талантливого и абсолютно аморального юношу, торгующего будущими предательствами ради сиюминутной выгоды. В его глазах горела не мольба, но расчёт. В её груди ненависть кристаллизовалась в нечто абсолютно непоколебимое. Гермиона медленно поднялась, накрывая молодого человека своей тенью. Голос, когда она заговорила, был тихим, но каждое слово падало, как камень: — Нет, Том. Он замер, маска треснула, обнажив мгновенную ярость и страх под ней. — Я тебе не верю, — продолжила девушка, не являя глазами ни сомнения, ни жалости. — Ни одному твоему слову. Ни капле этих дешёвых слез. Ни твоим грязным обещаниям. — Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как он бледнеет. — Более того, я убеждена, что ты не просто свидетель. Ты как-то связан со смертью Уоррен Миртл. — Она видела, как его зрачки резко сузились. — И я узнаю, как именно. Легилименция состоится, хочешь ты этого или нет. Мне всё равно. С этого дня для Тома Реддла начался истинный ад. Не внешний — казённые стены оставались прежними — а внутренний, выжженный кислотой чужих кошмаров и собственного, нарастающего, как нарыв, безумия. Каждый допрос был погружением не просто в воспоминания — в инфернальный пейзаж разума Гермионы Грейнджер. Он становился свидетелем её падения. Снова и снова. Ведьма врывалась в сознание, и перед его внутренним взором разворачивался ночной Хогвартс, но незнакомый, пропитанный смрадом смерти и отчаяния. Бесконечные лестницы, знакомые до боли, теперь были усыпаны горами мёртвых тел. Волшебники, чьи лица стёрлись в кровавое месиво войны, лежали в неестественных позах, с пустыми глазами, устремлёнными в черноту потолка, а их рты застыли в беззвучных криках. Сладковато-тошнотворный запах крови густо висел в воздухе, въедаясь в ноздри, его астрального "я". И среди этого ада сломленной тенью блуждала она. Ведьма шла по лестницам, спотыкаясь о безжизненные конечности, останавливалась подле очередного мертвеца и падала. Не на колени — вжималась в липкий от крови пол, как раненый зверь. Её плечи содрогались конвульсиями ужаса. Звук, вырывавшийся из её горла, был хриплым, животным воем, от которого леденела кровь даже у него. Она впивалась пальцами в одежду мертвеца, как будто пытаясь вцепиться в ускользающую реальность, а потом с надрывом вырывалась прочь, оставляя за собой лишь эхо присутствия. Юноша наблюдал с холодным злорадством. Он желал всосаться в эти сцены, как вампир, подпитывая свою ненависть её болью и унижением. Том жаждал большего. Хотел, чтобы эти видения раздавили её окончательно. Чтобы хрупкое сердце не выдержало очередного погружения и в следующий раз, когда она вернётся в своё тело, её увезли не просто в палату — в морг Святого Мунго. Но она не сдавалась. Эта упрямая тварь, с помутневшим от страдания взглядом, возвращалась день за днём. Бледная как смерть, с трясущимися руками, с запахом зелий, окутывающими её, как саван. И снова вламывалась в его разум. Снова и снова. С маниакальным упорством маньяка, для которого он стал главной целью. Заточить за решётку, сломать, уничтожить. Если дни были адом наблюдения, то ночи стали адом внутреннего распада. Сон бежал от Тома, как от прокажённого. Его одолевали кошмары, но уже не чужие, а собственные, выросшие из крохотного зерна его страха. Юноша просыпался в ледяном поту, который пропитывал тонкую ткань футболки насквозь. Сердце колотилось, как молот по наковальне, выбивая один и тот же ужасный ритм: Нашли. Нашли дневник. Нашли Душу. Картины были отвратительно реальны: кто-то роется в его вещах в спальне; ловкие, ненавистные пальцы нащупывают ложный шов в матрасе. И вот оно — его бессмертие — лежит на ладони у врага, выставленное на всеобщее растерзание. Грудь пронзала физическая боль при этом видении. Вскакивая с кровати, юноша машинально и лихорадочно ощупывал тонкий тюфяк, ослеплённый последней вспышкой сна. Достаточно ли зачаровал матрас? Чар было много, но теперь под гнётом кошмара они казались ему ненадежными. Какой-нибудь ревнивый Малфой с его семейными артефактами запросто мог их расколоть! А если не Малфой, то Лестрейндж с его наглым любопытством! Они обязаны были совать нос, куда не просят. Это было в их мерзкой натуре. Паранойя росла, как плесень в сыром подвале. Том начинал сомневаться в том, что не перестарался. Слишком много чар! Слишком сильных! Они могли светиться для чувствительных к магии, как маяк. Глупец! Он сам указал им путь. Его гениальность обернулась против него. Юноша жаждал обратно. В Хогвартс. В свою кровать. Ему нужно было убедиться, что Дневник на месте. Нет, не просто на месте, а в безопасности. Защищён лучше, чем что-либо. Эта потребность грызла его изнутри острее голода и сильнее жажды. Она была единственной мыслью в промежутках между допросами и кошмарами. И она сводила его с ума. Каждый скрип за дверью камеры, каждый шаг за её пределами был потенциальным вестником катастрофы. «Они нашли. Сейчас войдут и скажут. Сейчас войдут...» — Реддл ловил себя на том, что прислушивался к каждому шороху. Впивался взглядом в дверную щель, ожидая увидеть Грейнджер с торжествующей физиономией и его сокровищем в руках.

***

Это было невыносимо. Гермиона пыталась выстоять под нескончаемым шквалом собственных страхов, но каждый день оказывалась побеждённой. За множество часов, проведённых лицом к лицу с этим лживым монстром, девушка убедилась костями, нутром, интуицией: Реддл виновен. Замешан в смерти Миртл по самые уши. Но улики постоянно ускользали от неё, словно дым. Собственный рассудок предал, переметнувшись к врагу . Каждая попытка легилименции оборачивалась пыткой: её воспоминания не давали приблизиться к цели, заполняя собой каждый дюйм разума Тома. Они отбрасывали, ослепляли, заставляли спотыкаться о кошмары прошлого, пока истина – маячившая так близко — оставалась недоступной. Протяни руку – и возьми. Но израненный ум быстро хватал девушку за горло. Реддл чувствовал это. Он перестал сопротивляться. Зеркальная броня, встретившая ведьму в первый раз, больше не возникала. Юноша был уверен в её слабости и знал: аврор не дойдёт до нужного коридора на восьмом этаже, подавленная собственными демонами. Находиться в его сознании было невозможно. Буквально бродить по болоту из трупов, где каждый шаг упирался во что-то мягкое. Стоило опустить взгляд – и увидеть... Узнать... Она вскрикивала, закусывая кулак до крови. Пытаясь двигаться дальше, Гермиона вновь спотыкалась об очередное тело. И тогда падала, вдавливаясь лицом в холодную, липкую грязь кошмара, забывая, что сквозь пелену слёз вдалеке всё еще мерцал тёмный арочный проход. Цель, которой она никак не могла достичь. Зелье, данное целителем, почти не действовало. Исправно принимаемые капли словно не усваивались. Кошмары вернулись с удвоенной силой, прорывая химический барьер. Гермиона не спала. Вообще. Время спуталось. Дни слились в серое, изматывающее месиво. Неделя? Два дня? А может, и месяц. Давление сверху душило не меньше. Девушка убедила начальника в своей уверенности насчёт Реддла. Предоставила не просто догадки, а выводы из его скользких ответов. Но Поттер всё равно был недоволен. Ведьма читала это в его скупых фразах, резком вздрагивании подбородка и нетерпеливом постукивании пальцами. Мужчину тоже разрывали: требующий результатов Дамблдор и разъярённые слепцы золотого мальчика. И не было вещи более жестокой для неё — идеалистки — чем признание в итоге правоты оппортуниста. Касаемо юноши, профессор, увы, был на два шага впереди. Джеймс настаивал: нет результатов — применяй легилименцию! На что Гермиона постыдно молчала. Как признаться, что она уже? Что скажут об авроре, не способном вытянуть правду из подростка? Что скажут о её психике, если главная помеха – она сама? Поэтому каждый день Гермиона шла на допрос снова, напичканная пустой надеждой, что вот сейчас прорвётся. А потом... Потом возвращалась домой и вливала в себя море умиротворяющего бальзама. Знала, что бесполезно, но цеплялась за склянки, как утопающий за соломинку. Пока в один день пол в министерском коридоре не поплыл у неё под ногами. Девушка еле доползла до камина, еле добралась домой и рухнула прямо на пороге. В тот день она сдалась. Окончательно. Схватила дрожащей рукой ненавистный флакон от целителя. Не две. Выдавила на язык пять жирных капель, горьких как сама её жизнь. Пусть горит. Лишь бы перестало тревожить.