1 книга. 6 глава: Бой сестёр. IV

IV

Flashback (8 лет назад)

Мне было четыре, когда мы с мамой впервые прошли через огромные ворота клана Цугано. Они были такие высокие. По каменным столбам шли закрученные узоры — будто линии пытались уйти вглубь камня, и я не понимала, где у них начало и где конец. Я крепко держалась за мамину руку, пока мы шли по длинной дорожке. Здесь всё было слишком просторным: дороги широкие, дома высокие, стены гладкие и строгие. Воздух чужой — тихий и тяжёлый, как будто каждый звук должен спросить разрешения, прежде чем родиться. Люди иногда проходили мимо. Все в одинаковой одежде, с одинаковыми прямыми спинами. Они смотрели быстро, коротко — как ветер касается травинки, а потом будто забывает, что она вообще есть. Я пыталась улыбаться им, но губы почему-то не слушались. «Хоть бы один ребёнок. Хоть один…» Но улицы были пустые. Когда нас привели к большому зданию, мама опустилась на колено рядом со мной. — Подожди здесь, хорошо? Совсем немного. — сказала она мягко. Я кивнула. Конечно, я могла подождать. Я ведь смелая. Мама так сказала. Она ушла за дверь, а я осталась стоять одна. Минуты тянулись долго и мучительно. Сначала я просто ждала. Потом посмотрела в одну сторону коридора… потом в другую… потом опять туда, где исчезла мама. И через какое-то время… ноги сами пошли вперёд. Я не убегала. Просто… смотрела. Исследовала. Как настоящий шиноби. Или как герой из сказки. Коридоры были длинные-предлинные, сад — аккуратный, фонари — яркие. Я трогала плитку пальцами, гладкую и холодную. Там, где на стенах были узоры, мне казалось — они дышат. Как будто там что-то живёт. Я даже перестала скучать. Почти. Чуть-чуть. И вдруг — хлоп! Где-то впереди что-то глухо ударилось о землю. — Не то! Я замерла, моргнула. Там кто-то был. Не взрослый. Не строгий. Не громкий. Кто-то маленький. Как я. Тогда я подумала: «Может быть это мой первый друг?» Я всегда была очень застенчивой и пугливой, но в то же время до ужаса любопытной. Пальцы разжались, и я шагнула вперёд — осторожно, будто приближалась к чему-то важному. С каждым шагом хлопки становились громче, как сердцебиение, которое пытается казаться сильнее, чем есть. Я выглянула из-за угла. Там стояла девочка — такая же маленькая, как я. Тёмные волосы, щёки красные от усилий. Она колотила маленькими кулачками в подвешенную подушку. Каждый удар отдавался в воздухе, как будто он был слишком тяжёлым для её рук, но она всё равно не останавливалась. Лоб блестел. Губы сжаты. И взгляд… такой, как у людей, которые не хотят проигрывать никому. Даже воздуху. — Не то… — прошипела она и снова ударила. У меня внутри что-то кольнуло. Она тоже одна. И ей тоже… тяжело? Может быть… мы могли бы играть вместе? Я аккуратно вошла на площадку, подошла ближе, почти вплотную. Я уже открыла рот, чтобы позвать её — и тут её локоть резко пошёл назад. Она ударила меня. Не сильно. Не специально. — А! — я инстинктивно схватилась за живот. Не сильно больно, но неожиданно. Девочка вздрогнула, отпрыгнула, глаза расширились. — Эй! Ты чего?! — она сказала слишком громко, как будто боялась, что если не крикнет — её не услышат, — Нельзя вот так заходить на площадку! Злилась она или испугалась — я не поняла. Я тоже чуть-чуть боялась. Но ещё больше — хотелось остаться. — Ты кто? Посторонним людям сюда нельзя. — уже тише сказала брюнетка, подходя ближе. — Юна… — прошептала я и подняла глаза. Они уже блестели, и я чувствовала, что если вдохну слишком глубоко — расплачусь. Но я не плачу. Не сейчас. Брюнетка прищурилась и наклонилась ближе, как бы пытаясь расслышать, что я сказала, а потом кивнула. — Юна, значит. А семья какая? Какой у тебя клан? Я заморгала, не сразу понимая. — Я… не знаю. Она нахмурилась так резко, будто я сказала что-то невозможное. — Как это не знаешь? Все знают. Это же… ну… твоё. Я пожала плечами, маленькими круглыми плечиками, которые ещё не умели носить тяжёлые вещи — вроде ожиданий. — Я вот — Цугано Казуха. — она так гордо сказала это, что, казалось, передо мной не просто мой ровесник, а кто-то важный. Как взрослые, — Откуда ты? Гостья? — Мы с мамой теперь живём здесь. Казуха замерла. Потом губы дрогнули — не в улыбке, нет. Скорее… в понимании? Или попытке понять. — Раз живёте… значит ты тоже Цугано. — сказала она, очень серьёзно, почти шёпотом, как будто это правило, которое нельзя нарушать, — Раз ты здесь — ты наша. Казуха снова подняла подбородок, упрямо, как будто боялась, что если его опустит — из глаз что-то выпадет. — Запомни это, хорошо? — её голос дрогнул едва-едва, почти незаметно. — Это важно. Я кивнула. В тот момент я ещё не знала, что для неё «быть Цугано» — это не просто слово. Это то, за что она уже тогда дралась маленькими кулачками. За что сжимала зубы.

POV Автор

Время шло. Юна уже начала привыкать к шумным улицам Конохи, к добродушным голосам торговцев, к запаху жареных сладостей, к смеху детей на площади, который всегда казался чуточку громче, чем надо. Она научилась находить дорогу к дому даже из самых запутанных переулков и понемногу начала отличать «обычных» шиноби от членов своего клана. В Цугано всё было… иначе. Тише. Строже. Воздух — чуть холоднее, как будто стены сами следили. Юна освоилась. Нашла друзей. Научилась играть, бегать, скрываться в садах, пока её не найдут няни, и даже начала тренироваться. Правда, тренировки она терпеть не могла: сидеть, дышать, сосредотачиваться — это было скучно. Слишком спокойное, слишком «взрослое» занятие для ребёнка, который хотел бегать босиком по траве. Казуху за это время она видела редко. Та всегда была там — у главной резиденции, на специальных площадках, куда других детей не пускали. Даже взрослых туда не звали без причины. Мимоходом, издалека, Юна иногда замечала тонкую фигурку, которая снова и снова поднималась после очередного падения. Казуха тренировалась. Всегда.

***

Тренировочная площадка главной ветви клана была окружена высокими стенами. Земля здесь была ровной, утрамбованной многими поколениями. В воздухе висел запах сосны и железа. Цугано Ацухиро стоял, сложив руки за спиной. Высокий, статный, лицо ровное, без намёка на мягкость. Его тень как будто всегда ложилась длиннее, чем должна была — словно пространство тоже уважало дистанцию с ним. Перед ним стояла Казуха. Пятилетняя девочка в слишком чистом, слишком аккуратном кэйкоги. Взгляд прямой, губы крепко сжаты. Она пыталась удержать чакру в ладонях, сосредотачиваясь так сильно, что пальцы дрожали. Это был простой поток чакры — база, основа. То, что дети других кланов учились делать на деревьях и воде играючи. Но для рода Цугано управление чакрой означало контроль. Дисциплину. Линию, которая не должна кривиться. И если она кривилась — в этом была вина ребёнка, а не метода. Чакра в руках Казухи дрогнула, рассыпалась, словно вода между пальцев. Она со стоном выдохнула и закрыла глаза. — Слишком нестабильно. — голос Ацухиро был ровным, но холодным, как камень. — Ты снова теряешь фокус. Девочка напряглась, подняла голову. — Я… постараюсь ещё, отец. Его взгляд сузился. — Ты не должна стараться. Ты должна делать. Наследница не имеет права на слабость. Девочка стиснула зубы и снова подняла руки. Чакра вспыхнула — неровная, рваная. Лицо исказилось от напряжения, щеки порозовели. На секунду показалось, что выходит — но свет сорвался, будто лопнула тонкая нить. — Прости! — сорвалось с её губ, слишком быстро, слишком испуганно. Ацухиро даже не моргнул. — Никогда, — слово звучало, будто удар, — Никогда не извиняйся за слабость. Не говори — исправляй. Казуха вскинула голову, но взгляд её был стеклянным. Она закрыла глаза, чтобы не показывать слёзы. Но она не могла их сдерживать. Она дышала слишком тяжело — для ребёнка это дыхание было не дыханием, а борьбой. Внезапно мужчина сказал: — Стоп. Казуха открыла глаза. Её ресницы дрогнули — слишком быстро. Он заметил. — Слишком эмоционально. — Его голос не повышался. Ему не нужно было кричать. — Ты теряешь контроль даже над эмоциями. Казуха быстро опустила взгляд, губы сжались. В груди у неё всё дрожало. — Я… — она попыталась вдохнуть и успокоиться, но воздух дрожал, как будто внутри неё что-то вибрировало от напряжения. Ацухиро сделал медленный шаг. Один. И девочка словно стала меньше. — Я что сказал про эмоции? — его тон оставался безупречно спокойным. Этот покой давил хуже ярости. Казуха моргнула — слишком медленно, слишком тяжело. В уголках глаз заблестело. Её дыхание сорвалось. Ацухиро наклонил голову, глядя на неё сверху, будто изучал не ребёнка, а дефект. — Не смей. Казуха вскинула взгляд — глаза круглые, влажные, как у напуганного зверька. Она резко сжала губы, будто могла зубами удержать слёзы внутри. Он шагнул ещё ближе. — Это что? Девочка сглотнула. Плечи чуть поднялись. Она пыталась дышать тихо, но воздух рвался наружу судорожными рывками. — Я… я просто устала… — голос сорвался, тоненький, почти шёпот. — Посмотри на меня. — это был приказ. Но брюнетка не хотела, чтобы он видел её слёзы. Ей слишком стыдно, — Казуха. — Ацухиро произнёс её имя так, будто клеймил. Брюнетка подняляла голову. — Устают слабые. — Он смотрел прямо в её мокнущие голубые глаза. — А ты не слабая. Ты не позволишь себе быть слабой. Так? Слеза дрогнула на реснице. — Если ты сейчас заплачешь — ты признаешь, что не достойна своего имени. Не достойна наследия. Не достойна клана. Девочка тряслась — не от злости, не от боли. От отчаянного усилия не быть слабой, как он сказал. Слеза всё же сорвалась. Всего одна. Прокатилась по щеке. Ацухиро не дёрнулся. Не поднял голоса. Не смягчился. Он произнёс почти шёпотом — ледяным, убийственно спокойным: — Вытри. Казуха дрожащей рукой стёрла слезу так быстро, будто боялась, что она оставит след на её будущем. — Ещё раз. — его голос был ровным. — Ты не уйдёшь с этого поля, пока не научишься контролировать чакру. Она снова села идеально ровно. Слёзы исчезли. Лицо замерло. Ацухиро оставил дочь тренироваться одну. Его позвали по какому-то срочному делу. Но он должен вернуться вечером, и тогда Казуха должна уже в совершенстве владеть чакрой. Она готова была продолжить упражнение, когда в стороне что-то цокнуло — быстрые босые шаги по деревянному настилу. Казуха не повернулась сразу, как учили — не отвлекаться. Но маленькое любопытство всё же взяло верх, и она на мгновение скосила взгляд. По длинному деревянному проходу лёгкой пружинистой походкой пробежала Юна. Её короткие волосы подпрыгивали, на лицe сияла яркая, солнечная улыбка — такая, какая бывает только у детей, у которых ещё ничего не отняли. В руках Юна держала крошечный венок — из жёлтых и белых полевых цветков, собранных, наверное, где-то за резиденцией. Лепестки дрожали, чуть рассыпаясь. И навстречу ей вышла Эри. Она была спокойной, мягкой — как тихий ветер. Она нагнулась к дочери, и Юна протянула веночек, сияя. Эри улыбнулась — тихо, светло — и положила ладонь на голову девочки, погладила аккуратно, бережно. Юна засмеялась, чуть смущённо, прижалась щекой к её руке, и Эри коснулась её лба губами — легко, словно дуновение. Ни слова. Но и не нужно. Любовь всё равно была слышна. Казуха застыла. Не так, как раньше — в страхе перед отцом. А… странно. Больно. И пусто. В груди что-то будто сжалось. Как будто внутри тоже сжали пространство — только это были не чужие руки. Она не поняла, что именно болит, но… болело. Сильно. Где-то под рёбрами, где живёт дыхание. Она посмотрела на Юну и Эри ещё миг — и так же быстро отвела взгляд. Как будто нельзя, не для неё. Может быть… когда-нибудь… Если она станет идеальной. Самой сильной. Самой достойной. Тогда, возможно, ей тоже… В груди что-то вспыхнуло. Она сжала кулаки, вдохнула глубоко — и впервые подумала, что есть способ заслужить ту доброту, которую видела у Юны и Эри. Не чужую, а свою. Если она научится управлять чакрой идеально, если покажет отцу, что достойна быть наследницей, может… может он тоже посмотрит на неё иначе. С этого момента Казуха загорелась. Огнём решимости, не угасавшим ни на секунду. Как и говорил Ацухиро, он вернулся вечером. Тяжёлый, строгий, как всегда — шаги звучали ровно, глухо. Казуха встретила его взглядом и сразу показала, чему научилась. Не идеально. Даже не уровень генина. Но для пятилетнего ребёнка, который тренировался всего один день — это было впечатляюще. Руки дрожали, дыхание учащалось. Она сдерживала восторг, улыбалась и смотрела на отца с нетерпением. Хотела услышать похвалу, хоть крошечную, хоть слово одобрения. Ацухиро окинул её взглядом — оценивающим, холодным, бесстрастным. Он кивнул. Мягко, но точно, как знак, что то, что он увидел, его устроило. — На сегодня свободна. — сказал он ровно, голосом без тепла. И всё. Без улыбки. Без слов «молодец». Казуха кивнула. Её улыбка дрогнула, а мышцы скул почему-то свело. Она посмотрела вслед уходящему отцу, сердце билось быстрее — смесь гордости и пустоты. Но огонь в ней не погас. Он разгорелся ещё сильнее. Сегодня она не получила любви. Но завтра она покажет, что достойна её. И он увидит это. И тогда… всё будет иначе. Тогда… тогда… Что‑то внутри сорвалось. Сначала это была просто слабость — знакомая, почти привычная усталость в мышцах. Но мгновение спустя мир чуть качнулся, будто земля под ногами вдруг сделал шаг в сторону. Голова стала тяжёлой, воздух — вязким. Дыхание — коротким, рвущимся. В висках стучало: тук‑тук‑тук, слишком громко, слишком медленно. Ладони задрожали. Грудь сдавило. — А… — короткий звук сорвался с губ, будто забытый вдох. Глаза, ещё мгновение назад полные огня, затуманились. Веки потяжелели. Она попыталась сделать шаг — но ноги не послушались — и всё поплыло. Мир стал мягким, неясным. Казуха медленно осела на колени, потом упала всем телом на землю — тихо, без звука. Как лепесток, сорванный ветром. Последнее, что она почувствовала, было неприятное холодное дрожание внутри и тошноту. Она хотела подняться. Хотела доказать. Хотела… Но всё вдруг погрузилось во тьму. Вокруг не было ни одного знакомого лица, ни руки, которая могла бы её поддержать. Пустота была почти осязаемой, тихая и холодная, как закоулки особняка после отбоя.