1 книга. 7 глава: Точка выбора. II

II

POV Автор

Какаши сидел на сухом стволе поваленного дерева и читал книгу «Приди! Приди! Рай!», лениво перелистывая страницы одну за другой. Саске, всего в нескольких шагах, вновь и вновь метался вперёд короткими рывками, отрабатывая новую технику — его дыхание уже давно превратилось в сухие, резкие выдохи, а пальцы дрожали от переизбытка чакры. Какаши поднял взгляд на ученика ровно в тот момент, когда тот в очередной раз попытался сфокусировать молнию в ладони… и вместо этого едва не ткнулся лицом в землю. «Похоже, пора менять лампочку на кухне. Или купить новую кухню. Иногда проще купить новую кухню… А хватит ли мне денег? Зарплата в этом месяце вышла такой маленькой.» — Хатаке тяжело вздохнул, закрывая книгу пальцем, чтобы не потерять страницу. Он собирался уже окликнуть Саске, заметив за ним пару ошибок, и сделать ему замечание, но вдруг… мир перед ним дрогнул. Не ветер. Не иллюзия. Воздух буквально треснул. Как тончайший стеклянный слой — короткий, неровный щелчок, едва различимый, но слишком настоящий. На долю секунды пространство прямо над землёй образовало крошечную, светящуюся линию — и исчезло. Но за миг до этого Какаши почувствовал: не зрением. Не слухом. Чакрой. Холодный, густой, вязкий поток, как будто пролившийся из другой реальности. Нечто, не похожее ни на одну стихию, ни на один знакомый тип чакры. Он почувствовал её ещё тогда — в Стране Волн. Когда Юна только училась управлять мугенганом, только-только пробудив его и даже не осознавая суть своего додзюцу. Это та же чакра. Слишком сильная. Чакра не принадлежала Юне, но исходила из неё. Он сразу понял. Юна просыпается, а вместе с ней и та непонятная сила. Какаши резко выпрямился. Он вспомнил слова Ёшико — старшей Цугано. Просьба, сказанная сухо, но с особым вниманием: «Поэтому следите за ней. …как за человеком, который может не совладать с той силой, что находится внутри неё.» — Саске! — окликнул он резче, чем собирался. Учиха оторвался от очередной попытки удержать молнию — раздражённый, мокрый от пота, но тут же насторожившийся. Хатаке уже отступал назад, двигаясь к тропе. — Я отойду ненадолго. Продолжай. Только, пожалуйста, — он на мгновение задержал взгляд, — не взорви себя. И скоропостижно исчез, даже не дождавшись возмущённого ответа Саске.

***

Чем ближе Какаши подходил к больнице, тем отчётливее становилась эта чакра. Она вибрировала где-то под кожей, будто сама реальность дрожала в ответ. Вдруг Хатаке ощутил ещё один источник энергии — резкая, сухая. Такая же плотная. Такая же нестабильная. И абсолютно незнакомая. Глаз мужчины сузился, и он ускорился. Две опасные чакры. В одной точке. Это было плохо. Очень плохо. Ещё мгновение — и он уже несётся через главный вход больницы Конохи, почти скользя по полу, будто не касаясь его. Медсестра, выходящая из бокового коридора, вздрогнула от внезапного появления джонина. — Простите, — быстро произнёс Какаши, — Где палата Цугано Юны? Срочно. Она замялась. Секунда. Две. По правилам туда нельзя. Строго нельзя. Но перед ней — Копирующий ниндзя, и лицо у него… слишком серьёзное. — Третий этаж, палата 307, — выдохнула она, — Но— Он уже исчез.

***

Какаши почти выбил дверцу, распахивая её до упора. То, что он увидел, заставило каждый его мускул напрячься. Посреди палаты стоял парень, которого он помнил слишком хорошо. Рыжие волосы. Пустые бирюзовык глаза. Вокруг глаз чёрные круги. Это Гаара. Его кулаки напряжены, губы дрожат. Вокруг него повис песок, почти как живой, с хищным предвкушением, и медленно тянулся к двум застывшим в ужасе мальчишкам у стены. Наруто и Шикамару. Оба бледные, как лист бумаги. А между ними, на койке — Юна. Спящая. Неподвижная. Но её чакра рвалась наружу, вырываясь, как свет из трещины в сосуде. Слишком много силы в одном месте. Слишком много нестабильности. Какаши сделал шаг. И голос его прозвучал резко, жёстко — так, как он говорил крайне редко: — Успокойся. Прибереги силы на третий этап. Песок рухнул на пол так резко, что Наруто вздрогнул. Рыжий парень дёрнулся, будто его ударили, и мелко затрясся — то ли от ярости, то ли от борьбы с чем-то внутри. Какаши ещё успеет разобраться с тем, что этот генин из Суны делает в палате его ученицы, но не сейчас. Хатаке оказался возле Юны за одно мгновение. Поднял повязку, шаринган вспыхнул красным. Чакра, свирепо рвущая пространство, забилась сильнее — словно чувствовала сопротивление. Но мужчина упёрся, усилил давление, и медленно, словно закрывая незримую заслонку, начал подавлять потоки, загоняя их обратно в тело девочки. Воздух перестал дрожать. Стены перестали скрипеть. Пульсация реальности затихла. Юна облегчённо выдохнула во сне, а вскоре даже открыла глаза. Однако без последствий от использования шарингана не обошлось. В палате он ещё мог держаться, но стоило её покинуть, как мужчина потерял равновесие и сплошником упал на пол. Если бы не проходящая мимо медсестра, он бы так и лежал там.

POV Юна

Глаза открылись медленно, как будто веки были пропитаны свинцом. Я услышала тихий металлический щелчок и приглушённые, осторожные шаги рядом. Воздух пах лекарствами и чем-то тёплым, знакомым… домашним? Свет резанул глаза. Я моргнула. Мир вибрировал, будто ещё не решил, существует он или нет. Рядом стояла женщина, наклонившись над моей рукой, что-то поправляя. Свет падал ей на каштановые волосы, собранные в аккуратный пучок. Лицо напряжённое, сосредоточенное… и до боли родное. Моё сердце дёрнулось. — …мама?.. — почти беззвучно сорвалось само. Я не была уверена, сказала это вслух — или только подумала. Но женщина вздрогнула так резко, будто её ударили током. Повернулась. Наши взгляды встретились — и в её голубых глазах в одно мгновение сменилось всё: неверие, шок… потом тёплая, почти срывающаяся надежда. — Юна?.. — она выдохнула, как будто это имя было молитвой, — Юна… родная моя… Следующее мгновение она уже склонилась надо мной, руками обнимая так осторожно, будто боялась причинить боль. Но объятия были тёплыми, крепкими — как давно забытое укрытие. Я почувствовала, как её пальцы зарываются в мои волосы, откидывая пряди со лба. Ладони дрожали. — Господи… я так переживала… котёнок мой… — шептала она в мои волосы, снова и снова, будто не могла насытиться тем, что я здесь, живая, тёплая, настоящая. На секунду мне показалось, что я всё ещё сплю. Сон — мягкий, невозможный. Но её объятия были реальными. И запах — тот же, что был в детстве, когда она убаюкивала меня после кошмаров. Грудь сжало и обожгло. Я медленно подняла руки — неуклюже, тяжело — и сжала её халат. Я ещё держалась за него какое-то время, ощущая тепло, но в голове уже что-то начало медленно прорастать — воспоминания. Размытые, будто кто-то размешал их в воде. Лес смерти. Башня. Промежуточный этап… Казуха. Её крики и глаза, в которых я впервые увидела слёзу. Мне же не показалось? Я сглотнула, отстраняясь от мамы на пару сантиметров. Она тоже заметила, что я пришла в себя чуть больше, чем была минуту назад. — Мам… — голос всё ещё хриплый, — Казуха… что с ней?.. Она ведь… выиграла. Эри взглянула на меня так, будто в груди у неё что-то болезненно дрогнуло. Взгляд голубых глаз был по прежнему мягким, но в них промелькнула печаль. Она провела рукой по моим коротким волосам — медленно, как будто прощаясь с этим моментом — и вновь вернулась к работе. — Да, — наконец ответила она, — Она выиграла. И прошла на третий этап. Но в её голосе была тень, которую невозможно не заметить. Я нахмурилась. — Что-то… случилось? Эри на секунду замолчала, проверяя уровень раствора в капельнице. Но я видела — она подбирает слова. — Мама… Ёшико-сама… — начала она осторожно, голос стал тише, — временно ограничила Казуху. Что-то вроде строгого домашнего надзора. Я моргнула. — Домашний… надзор? За что? — я не понимала, — Неужели бабушка… видела бой? Она же не была там. Тогда… как?.. В памяти вспыхнул фрагмент — кузина бьёт меня, лицо искажено, голос дрожит от злости, отчаяния: «Всегда только ты! Все вертятся вокруг тебя! Ты даже к клану то толком не относишься. Паршивая кровь слабого недошиноби!» Мои пальцы слегка дрогнули. Эри тихо вздохнула и села на стул рядом с кроватью. — В нашем клане свои правила, Юна, ты знаешь. И особенно — для наследницы главной ветви. Наследнику… не положено терять самообладание. Не положено показывать слабость или… эмоции. Любые. Её слова упали тяжёлым грузом. Мне вдруг стало тошно. Не физически — просто будто что-то внутри вывернулось наизнанку от одного лишь упоминания о правилах нашего клана. «Как же они достали. Нельзя это. Нельзя то. Живи так, как им удобно. Разве они не должны были оставить её в покое? Она же… не избранная.» Но, похоже, клан Цугано не собирался отпускать ребёнка, который не оправдал чужих ожиданий. Наоборот — словно хотел давить сильнее. «Она… плакала…» Мысль пронзила неожиданно. Казуха — та, что никогда не плачет, никогда не срывается, идеальная наследница… — стояла передо мной с одной единственной слезой. Я опустила голову, чувствуя неприятный ком в горле. — Но разве бабушка не должна была отстать от неё? — тихо спросила я, едва слышно, — В конце концов, мугенган пробудила я, и эта… Хинецуки… — я запнулась на её имени. До последнего не хотелось признавать, что легенда клана оказалась реальной. Хотя я уже слишком много раз видела доказательства, — тоже внутри меня. Женщина протёрла кожу на сгибе моего локтя прохладной спиртовой салфеткой. На секунду её пальцы задержались — тёплые, уверенные. Затем тонкая игла почти невесомо коснулась кожи и плавно вошла под неё. — Они растили Казуху как будущую главу с самого детства, — мягко сказала Эри, заканчивая подключать систему, — Для клана она по-прежнему лучший вариант, Она тихо вздохнула. — После Ацухиро-ниисан, конечно. Дверь открылась почти бесшумно, но от этого звук только сильнее резанул слух. Мы обе с мамой обернулись. В дверном проёме стояла Ёшико — прямая, собранная, как всегда. Взгляд — тяжёлый, спокойный, оценивающий. — Эри, оставь нас, — произнесла она. Никакой эмоции. Только приказ. Мама быстро закончила фиксировать капельницу, погладила меня по руке, коротко, почти незаметно, и вышла, прикрыв за собой дверь. Тишина обрушилась сразу. Гулкая, вязкая. Воздух в палате будто стал гуще. Я молчала. Потому что не знала, что сказать. Я знала, она пришла отчитывать меня за проигрышь и вновь упоминать моё происхождение. Для неё только это и есть причина моей слабости. Но есть смысл ругать за проигрыш, если одна из нас в любом бы случае проиграла? Ёшико подошла ближе и остановилась рядом. Её тень нависла надо мной. — Это было ожидаемо, что Казуха победит, — сказала она ровно. Почему её слова заставляют чувствовать меня виноватой? Где-то внутри всё дёрнулось — неприятно, колко. Часть меня обиделась: никто даже не подумал, что я могла бы выиграть. Но другая — знала, что бабушка права. Казуха сильнее. Сильнее, опытнее, собраннее. Я сама видела разницу между нами. Я сглотнула. — Ба… — дыхание сбилось, слова вышли слишком тихо. — Я не хочу эту силу. В груди что-то болезненно сжалось. Я почти почувствовала, как внутри поднимается привычный страх — сказать лишнее, показать слабость. Она ненавидит слёзы. Ненавидит жалобы. Ненавидит слабость вообще. Но я не могла больше молчать. — Я… не справляюсь, — прошептала я, чувствуя, как голос дрожит. — Казуха подходит лучше, чем я… Глупо, наверное. Наивно. Но усталость навалилась такой тяжестью, что я даже не пыталась её скрыть. Щёки стали влажными — слёзы текли сами, без разрешения. Я повернула лицо в сторону окна, чтобы она не видела. Но она и так всё видела. Молчание. Слишком долгое. — Если бы у нас была возможность, — холодно произнесла Ёшико. — поверь, мы бы сделали это сразу же, как только узнали правду. Каждое её слово резало по коже. Я тихо всхлипнула. Уже не в силах сдерживать ничего. — Не реви, — резко сказала она. Так, будто я надоедала ей своим существованием. Я прижала правую ладонь к глазам, но слёзы всё равно пробивались между пальцами. Дыхание сбивалось, и я ненавидела себя за то, что не могу остановиться. Ёшико выдохнула — коротко, раздражённо, как будто разговаривала с капризным ребёнком. — Эмоции тебе не помогут, — сказала она. — Ты должна понять: это не вопрос желания. Это факт. Эта сила — твоя. Хотела ли ты её или нет. И чем раньше ты перестанешь убегать от того, что в тебе проснулось, тем меньше ты будешь страдать. Я всхлипнула сильнее, но уже тише — будто голос сам сдавался. — Но… я только мешаю… Я не могу, она сильнее меня. Мне страшно. — Тем более, — перебила она. — Если ты не научишься владеть этим — ты так и останешься бесполезной, и вскоре сила внутри тебя просто убьёт тебя. Ты этого хочешь? Она сказала это ровно, почти безэмоционально, но от её слов холод прошёл по спине. Я вообще никогда не хотела становиться шиноби. Никогда. Я хотела быть врачом. Как мама (хотя она сама ниндзя-медик). Хотела спасать людей, лечить, помогать и жить спокойно. Но в нашем клане никто не спрашивает, чего ты хочешь. Там решают за тебя. Старейшины, бабушка — все они. Им важен статус, сила, престиж. Им нужно, чтобы каждый из нас был оружием, чтобы никто не посмел подумать, будто Цугано слабеют. Я сжала пальцы в простыне. Грудь всё ещё болела изнутри — будто ребро там до сих пор торчало. «Меня просто… поставили перед фактом. Ты — Цугано. Значит — шиноби. Значит — ответственность. Значит — сила. Значит — тренируйся, даже если боишься… даже если не хочешь… даже если умрёшь.» Мне стало мерзко от собственных мыслей — или от того, что они были правдой. «А потом, когда этот мугенган…» — меня вдруг передёрнуло, потому что внутри будто что-то шевельнулось от этого слова, — «Когда он вдруг проснулся… всё стало ещё хуже. Глупая легенда. Глупая эта Хинецуки.» Я вытерла глаза тыльной стороной ладони — неловко, с усилием, как ребёнок после долгого плача. Кожа на щеке была тёплой, влажной, раздражённой. «Вот она — ваша реинкарнация Хинецуки. Поздравляю. Спасти мир? Конечно. Одним махом. Только вот лежу сейчас жалкая, избитая, с распухшим лицом… Слёзы и сопли размазаны так, что я скорее похожа на ребёнка, который упал с качели, чем на героиню из пророчества.» Я криво усмехнулась, представляя, как вообще жалко выгляжу со стороны. Стало вдруг так мерзко от самой себя. «Да, именно так, наверное, и выглядит та самая избранная, что должна завершить все конфликты мира и спасти его.»