Глава 2. Вечернее Божество

Лунный свет, просачиваясь сквозь занавески, окутывал Леру серебристым сиянием, превращая её в живое воплощение ночной Богини. Я впитывал этот образ каждым вдохом: чёрные волосы, рассыпавшиеся по плечам, играющие между ключицами, которые поднимались и опускались в такт спокойному дыханию, медовые губы, оправа очков… — Так, значит, ты отправил нашу дочь к этому психопату, так? — Лера говорила играючи, но от её голоса моё сердце, кажется, забыло, как правильно качать кровь. Я сделал шаг вперёд. — Прости, солнце… — Недостаточно, — она покачала головой, вспыхивая огнём. Ярким, бушующим пламенем. — Ещё раз. Её пальцы легли на мою грудь, медленно, с наслаждением расстёгивая пуговицы рубашки. Каждое прикосновение обжигало, заставляло дрожать что-то под кожей. — Прости, — прошептал я, чувствуя, как во мне разгорается пожар от этой горячей игры, как учащается пульс, когда её ладонь касается обнажённых плеч. — Ещё раз, — она сбросила халат, и ткань беззвучно соскользнула на пол. — Прости… Боже, прости, — мои слова превратились в тихий стон, когда она притянула меня за ремень к себе. — На колени, — прошептала она властно, не терпя возражений. Я опустился перед ней, вдыхая тонкий аромат её духов, смешанный с терпким запахом кожи. Лера провела пальцами по моим губам, и я поймал её запястье, прижался к нему, чувствуя, как всё тело становится каменным в ожидании. Профессор Гольдман определённо не подозревал, какие тектонические последствия вызовет его педагогическая чёрствость. — Ты так прекрасна, — вырвалось у меня с искренним, почти болезненным восхищением. На мгновение её улыбка смягчилась, прежде чем она запустила пальцы в мои взъерошенные волосы, оттягивая их до сладкой боли. Я не смог заставить себя ждать, прильнул к её бедрам, проводя по ним языком. Во взгляде Леры читалась вседозволенность властительницы, и это только сильнее раскаляло меня, как раскаляют кузнецы металл над огнём. И я подтянулся ближе, обхватил губами тонкую ткань, улавливая её сдавленный выдох. Пальцы медленно стянули кружево, и оно, подобно лепестку, опустилось вниз. Мои губы нашли её с первой секунды — разгорячённую, невыносимо желанную. Я проверял каждую её реакцию, смотря снизу вверх на этот идеальный силуэт, вырезанный светом из темноты, наслаждался тем, как она вздрагивает, а пальцы сильнее впиваются в волосы, утверждая контроль. Кажется, я был на пути к полному отпущению грехов. — Да… — шёпот Леры плыл над моей головой, в то время как я исследовал священную территорию её тела, каждый изгиб, каждый нюанс вкуса. — Вот так… — сквозь стон пробивалась лёгкая дрожь. Я замедлился, едва лишь касаясь, чтобы продлить эту блаженную муку, и Лера осела на край кровати. Я уложил её на спину, обхватил бёдра и вернулся к делу с новым, почти что животным энтузиазмом. Теперь я не сдерживал себя. Пальцы правой руки скользнули внутрь — сначала указательный, а затем средний. Лера выгнулась, накидывая подушку на голову, чтобы заглушить звук. Подушка, надо сказать, в последнее время работала сверхурочно. Я наблюдал, как дыхание её плоского живота становится прерывистым, как всё её тело извивается в пытке предвкушения. Громкий стон приглушила ткань подушки, мышцы содрогнулись в серии спазмов, и я крепче прижался губами, внимая каждой капле наслаждения, пока она окончательно не обмякла, будто превратившись в чистую, прозрачную воду. И я поднялся, целуя её живот, грудь и шею, чувствуя бешеный танец сердца в собственной груди и пульсирующую жажду ниже пояса. — Прости, — улыбнулся я, заглядывая наконец в её полуприкрытые, потемневшие от страсти глаза. Моё дыхание было тяжёлым, но я старался не замечать, внимательно вглядываясь лишь в её фигуру, раскинувшуюся на чёрных простынях. Роса пота блестела на хрупких ключицах, пока я легонько касался кончиками пальцев её груди. Она была божественна. Лера поднялась, её пальцы потянулись к моему животу, а затем расстегнули пряжку ремня. Она приблизилась, стягивая с меня брюки. — Ты так долго ждал, — прошептала она с хитрой полуулыбкой, обхватывая меня ладонью. Я не выдержал и застонал, но она тут же прижала палец к моим губам. — Тише, — её дыхание обожгло кожу, рука начала двигаться с той же методичной, неспешной жестокостью, что и моя. Я чувствовал каждый бешеный удар пульса, протягивая её имя на выдохе. Она улыбнулась, медленно потянулась вверх, и её губы коснулись мочки моего уха. — Ты же не хочешь разбудить Соню, правда, дорогой? Я стиснул зубы, чувствуя, как волна нарастает где-то в глубине, и Лера ускорила движения. Во мне всё натянулось, я сжал челюсти сильнее, чувствуя солёный вкус крови на языке, пробуя его, чтобы не закричать. Она обхватила меня губами, и её язык — мастерский, дьявольский — принялся выписывать немыслимые узоры, доводя до беспамятства. Она знала, как вернуть меня к сумасшествию, знала, что я теряю над собой контроль, знала, как приструнить меня зубами так, чтобы продлить эту сладостную муку. — Обожаю, когда ты теряешь голову, — прошептала она, вновь обжигая пламенным дыханием кожу. Она обхватила меня глубже. — Господи… — рвано выдохнул я. В висках стучало помешательство, мышцы напрягались до боли. И тогда она снова замедлила темп, скользя губами с нежной, нестерпимой медлительностью. Я чувствовал себя самым ужасным грешником, который пришёл к ней на исповедь. Приходилось сдерживать кашель, но звук всё равно снова превращался в протяжные выдохи с вокальным сопровождением. Расплата казалась неминуемой. — Лера, — сказал я громче, и она ускорилась. Искупление ударило с такой силой, что я выгнулся, в глазах начало темнеть. Я не мог больше дышать, воздух перехватило полностью, пока волны удовольствия выворачивали меня наизнанку. Лера выжимала каждую секунду наслаждения, пока я не остановил её ладонь и не рухнул на спину, слушая неровные удары в груди. Кажется, ещё немного — и она бы довела меня до клинической смерти. — М-мм, — протянула довольная Лера, облизывая губы. — А я сегодня в ударе. — Ты божественна, — прошептал я, наскоро вытирая кровь с кисти. — Ты… совершенство. — Костя… — внезапно сказала Лера с особой серьёзностью. — Я знаю, ты не любишь, когда мы говорим об этом, но… — она провела рукой по огромному шраму через всю левую часть моей грудной клетки. — Сходи к своему онкологу. Твой кашель стал пугать в последнее время. И сейчас ты дышишь тяжелее обычного. — Не беспокойся, Лер, я в порядке. Нет… — я улыбнулся. — Я чувствую себя очень хорошо сейчас. Прошло семь лет, рецидив маловероятен. — Да, я понимаю, любимый. И всё же. Меня настораживает этот кашель. Раньше его не было, — она поцеловала шрам, нежно и тревожно одновременно. — Я переживаю. Я задумался. Её страх был таким искренним, что он просочился сквозь мою броню уверенности в собственном благополучии. В памяти тут же всплыли тревожные звоночки. Теперь и моя ипохондрия получила официальное приглашение на вечеринку. — Ладно, я запишусь к Виталию Сергеевичу, чтобы ты была спокойна. — Хорошо, — она поцеловала меня в губы. — Тогда сладких снов. — Доброй ночи, — я притянул её к себе, стараясь запомнить этот миг. Мне не было нужно ничего, кроме её тепла, звука её дыхания и этого драгоценного ощущения истинной целостности.

***

Я проснулся от того, что на улице потихоньку начало светлеть. Последние вспышки августа догорали в прохладе раннего утра. За окном шумели ветер и моросящий дождь, лето сдавало позиции. Рядом спала Лера, её волосы в виде нимба расплылись по подушке, губы слегка приоткрылись в спокойном дыхании. Я посмотрел на наручные часы и провёл пальцем по её щеке, ощущая подушечкой едва уловимую шероховатость от вчерашней косметики, которую она не смыла до конца. — Лер, — прошептал я, но в ответ она лишь глубже зарылась в одеяло. Пришлось действовать радикальнее. Я наклонился, отодвинул край одеяла и поцеловал её в шею. — М-м… пять минут, — заворчала она, не открывая глаз. — Через две минуты будильник зазвонит. Ты хочешь проснуться от поцелуя или от рычания Rammstein, дорогая? — усмехнулся я и взял с тумбочки её очки. — Нам выходить через полчаса. Лера приоткрыла один глаз, в нём отразилось серое утро. — Ты обещал меня не будить, — она села, стягивая с себя одеяло. — Я соврал, — сказал я, поднимаясь с кровати. — Таблетки не забудь выпить, — фыркнула Лера. Утро в нашей семье начиналось с фармакологии. Пока я одевался, она натянула мою футболку, надела шорты и босиком поплелась в ванную. На кухне витал аромат кофе — я успел поставить его вариться, пока супруга умывалась. На сковороде шипела яичница с помидорами и ветчиной. Из комнаты Сони доносился беззаботный смех. — Позвони маме, — сказала Лера, пропуская мой вопрос о том, нравится ли ей яичница. — Уже написал. Скоро будет. Лера вздохнула. Её мать, Надежда Анатольевна, была женщиной строгой, но бесконечно любящей внучку. И что важнее — она была единственной, кому мы могли без тени сомнения доверить Соню на весь день. — Мам! — радостный крик дочери разнёсся по квартире, и через секунду на кухню влетела Соня, волоча за руку свою куклу, которую мы купили ей на выходных. — Смотри, что я сделала! — Соня гордо продемонстрировала перебинтованную Маргошу. — Я тоже доктор, прямо как папусик! — Ну и красотка твоя Маргоша, — улыбнулась Лера. — Ты ей ничего не отрезала, надеюсь? — Нет, — буркнула Соня и умчалась обратно. Хирургические амбиции в ней пока что ещё не проснулись. — А где Феня? — спросил я, замечая отсутствие кота, который вечно тёрся о ноги в ожидании своей порции примерно в это время. — На окне сидит у Сони, — Лера отпила кофе. — Они вместе над Маргошей издеваются. Задребезжал дверной звонок, на пороге возникла Надежда Анатольевна — высокая и прямая, с собранными в низкий пучок волосами. На ней был синий костюм и белоснежный шарф, как будто она не к внучке пришла, а на концерт симфонического оркестра. Впрочем, зная Надежду Анатольевну, она и к мусоропроводу ходила при всём параде. — Сонечка позавтракала уже? — спросила бабушка. — Вы что, только сейчас сели? — ахнула она, когда увидела меня сидящим за столом. — Мы немного задержались, Надежда Анатольевна. Доброе утро, — пробормотал я, избегая её осуждающего взгляда. Она всегда умела выражать без слов своё негодование. Талант, который с годами лишь оттачивался. — Ладно, — вздохнула Лера, надевая пиджак на блузку. — Нам пора. Соня, ты слушаешься бабушку, поняла? — Хорошо, — крикнула Соня из своей комнаты, увлечённая тем, что усаживала израненную Маргошу за импровизированный чайный столик. — Попроси бабушку часика через два с тобой математикой позаниматься, — добавил я, накидывая пальто. Мы попрощались, Лера на ходу поправила в ухе серёжку, я схватил ключи и портфель, и мы спустились по лестнице вниз — лифт, как всегда в такие моменты, отказывался работать. На улице дождь усилился, и я почувствовал, как тяжело стало дышать. Капли хлестали по асфальту, превращая его в зеркальную поверхность, в которой отражались серые стены домов. Мы дошли до машины, но едва я успел сесть и провернуть ключ зажигания, как тут в груди что-то сжалось — резко и болезненно. Воздух перехватило, я наклонился вперёд, упираясь лбом в руль. Кашель вырвался снова — не просто сухой спазм, а что-то хриплое и глубокое, рвущееся из самых глубин лёгких. Я зажал рот ладонью, но это не помогло. Каждый новый толчок сотрясал всё тело. Мои лёгкие, кажется, решили устроить внеплановый сольный концерт. И, судя по звуку, репертуар был крайне тревожным. — Костя?! — Лера наклонилась ко мне, её пальцы вцепились в ткань пальто. — Дыши медленно! Я попытался, но вместо воздуха в горле застрял хриплый свист, и новый приступ выгнул меня дугой. — В порядке… — прохрипел я сквозь кашлевые толчки. Прозвучало не очень убедительно, даже для меня самого. — Какой, к чёрту, порядок? — резко сказала Лера. — Ты сейчас задохнёшься. Пересаживайся сейчас же. Я покачал головой, пытаясь отдышаться. Кашель немного стих, но в груди осталось тупое, давящее ощущение, будто кто-то пытался растоптать лёгкие военными берцами. — Дай мне… минуту… — Нет, — Лера выдернула ключ из замка зажигания. — Я не поеду с тобой, пока ты сидишь за рулём в таком состоянии. Либо ты пересаживаешься, либо я вызываю такси. Выбирай. Она говорила с таким упрямством, против которого я никогда не мог устоять. Я снова закашлялся, но на этот раз слабее. И в итоге сдался. — Ладно… ладно. Мы молча поменялись местами, Лера быстро отрегулировала сиденье под себя, завела двигатель и тронулась с места. На языке стоял вкус крови. Но я бы предпочёл называть это дегустацией гемоглобина, чтобы не сойти с ума от ужаса. — Сегодня же записываешься к Вельнивецкому, — Лера не оставляла пространства для дискуссии. — Вечером проконтролирую. — Запишусь, — капитулировав, ответил я. — Без геройств, понял? — она на секунду отпустила руль, чтобы сжать мою ладонь. Машина выехала на главную дорогу. Дождь стучал по крыше, а я настороженно смотрел в окно. Неужели это снова… случилось?.. Нет. Не сейчас. Не когда у Сони ещё нет своей виолончели, не когда Лера смотрит на меня так, словно я не имею права погаснуть.