Глава 3. Долг

Машина остановилась у шлагбаума — Лера приткнула её с филигранной точностью. Такое даётся только после десятка лет споров с парковочными столбиками. Мы встали в тени разлапистого клёна, и дождь окончательно выдохся, превратившись в ленивую морось. Серый свет утра, сочившийся сквозь тучи, добавлял корпусам солидности. Лера заглушила двигатель и повернулась ко мне. — Ты точно запомнил? Вельнивецкий сегодня же, — в её глазах блеснула хирургическая сталь. — Запомнил, — кивнул я, машинально теребя галстук. Горло после утреннего приступа всё ещё напоминало о себе, но я старательно делал вид, что это просто лёгкая простуда. — Позвоню после пятиминутки. Лера подалась ко мне, поправила воротник и провела ладонью по щеке. Прохладной, но до чего же нежной. — Не задерживайся. И не вздумай пропустить обед, — прошептала она, целуя меня в уголок губ. — Слушаюсь, доктор, — хмыкнул я, но её взгляд мгновенно стёр с моего лица всю иронию. — Обещаю, любимая. Мы вышли под моросящее небо, миновали КПП, и Лера направилась к своему корпусу — туда, где обитала серьёзная подростковая медицина. Едва её фигура скрылась за дверьми, я позволил себе полноценный вдох. Грудь отозвалась знакомым тупым уколом. Я упрямо списывал это на межрёберную невралгию, потому что думать о висцеральной природе боли было откровенно страшно. Потом двинулся к тёмно-синему зданию, к своему отделению. Четырнадцатое встретило родным гулом: где-то рыдала девочка, из-за дверей долетали обрывки диалогов, в воздухе стоял неизменный аромат больничной столовой. На посту щебетали Наталья Васильевна с Мариной, дежурные медсёстры и, по совместительству, главный информационный узел отделения. — Константин Викторович, — обратилась ко мне Марина, — вас Елена Михайловна ждёт. Говорит, срочно. Прямо-таки очень. — Хорошо. Как дежурство? — Дождитесь пятиминутки, доктор, — она кокетливо улыбнулась. — Новенький в пятой палате всю ночь буянил, чуть не выбил окно. Утихомирили только под утро. Я нахмурился, но комментировать не стал. Взял стопку историй, которую Марина мне торжественно вручила, и направился к гардеробу. Я помнил времена, когда мы переодевались в тесной санитарной комнате — вот где закалялась врачебная дружба. Гардероб отремонтировали лет пять назад, но та эпоха навсегда вписана в нашу больничную биографию. Облачившись в халат и хирургичку, я зашагал к кабинету Лены. Постучал и вошёл. За столом, погребённым под грудой бумаг, сидела Лена и с каким-то остервенением терзала документацию. Её каштановые кудри, схваченные в небрежный хвост, рассыпались по плечам. Тёмные круги под глазами недвусмысленно намекали на то, что сон этой ночью обошёл её стороной. Но, услышав шаги, Лена подняла голову и расцвела улыбкой. — Костя, приветик! — она откинулась в кресле. — Я уж думала, не дождусь. — Не шути так, — я усмехнулся, опускаясь на стул. Дышать всё ещё было непросто. — Мы с Лерой, между прочим, сегодня пораньше приехали. Что стряслось? — Да ничего катастрофического, — Лена порылась в бумажных залежах и выудила несколько листов. — Но тебе нужно расписаться в отчётности… и у меня есть одна просьба. Тон был нарочито беззаботный, а это, как я знал по опыту, не сулило ничего хорошего. — Какая просьба? — спросил я, принимая бумаги. — Возьми ординаторов первого года в сентябре, — выпалила она. — Пожалуйста. — Леночка, — я прищурился. — Я не педагог. Между учебной комнатой и палатой — пропасть. И она шире, чем ты думаешь. — Даже не начинай, — она вскинула руку, останавливая поток возражений. — У тебя степень и ещё одна диссертация на подходе. Нельзя игнорировать педагогику, это уже дурной тон. — Я лечу детей, а не учу других, как это делать, — проворчал я, листая бумаги. — Не хочу умереть от скуки за кафедрой. — Ну-ну, — Лена щёлкнула ручкой, и чёрный лак на её ногтях сверкнул. — Ты крутой практик, никто не спорит. Но попробуй и преподавание. Ради меня, а? Я закатил глаза с видом мученика. Лена знала, на какие кнопки нажимать, и пользовалась этим без зазрения совести. — Сколько их? — Твоих — четверо, — улыбнулась она, поняв, что я сдался. — Можешь выбрать любого пациента из новеньких в качестве бонуса. Разрешаю. — Это что, взятка, уважаемая заведующая? — я изогнул бровь. — Нет, — засмеялась она. — Я просто знаю, что ты сложненьких любишь. Но их могут разобрать без тебя… Я вздохнул и потянулся к стопке историй. Лениво листал одну за другой, пока взгляд не споткнулся о знакомую до зубного скрежета фамилию. Гольдман. Сердце ёкнуло, сделало паузу и понеслось вскачь. Я пробежал глазами по строчкам. Гольдман Даниил Авраамович. Пятнадцать лет. Попытка повешения, депрессивный эпизод. Поступил в состоянии средней тяжести. — Беру ординаторов, — выпалил я. — Чем тебя так этот мальчик зацепил? — удивилась Лена. — Обычно тебе подавай что-нибудь поэффектнее. С ручками порезанными. — Это внук Гольдмана. Он вчера унизил Соню. Заявил, что у неё нет слуха. — Кость, это как-то… — Лена нахмурилась. — Я знаю, — перебил я. — Я не собираюсь мстить ребёнку. Просто… Не бери в голову. Ты сказала — любой. Я беру этого. — Ладно, не кипятись. Гольдман так Гольдман, — она поднялась и убрала подписанные бумаги в шкаф. — Ординаторов пришлю сразу, как заявятся. — Ура, — безэмоционально констатировал я. — Но ты с ним поаккуратнее, — добавила Лена. — Мальчик сложный, хоть и написано, что «среднетяжёлый». — Все они среднетяжёлые, пока не становятся тяжёлыми, — усмехнулся я, выходя в коридор. В груди клубилось что-то мрачное, и это «что-то» меня откровенно пугало.

***

Пятиминутка, вопреки названию, растянулась минут на сорок — классика жанра. Лена пожелала всем продуктивного дня, медсёстры и врачи рассосались по палатам, а я остался стоять у окна, наблюдая за тем, как дождь, вошедший во вкус, выписывает на мутном стекле замысловатые иероглифы. Я набирался храбрости — процесс, как известно, небыстрый. Потом достал телефон из кармана халата и задумался, уставившись на контакт онколога. Последний раз мы виделись года два назад на плановом осмотре. Тогда Виталий Сергеевич похлопал меня по плечу и выдал своё коронное: «Пока всё чисто». Я ушёл, стараясь не думать о том, что это «пока» — хитро замаскированный таймер. А потом я благополучно забыл. Ничего не беспокоило, и я перестал появляться у врача с той регулярностью, которую предписывал здравый смысл. Теперь же, когда Лера настояла на звонке, боль в груди снова подала голос — весьма убедительный. Я нажал кнопку вызова. — Да, здравствуйте, — раздался голос Виталия Сергеевича. — Я Вас слушаю. — Добрый день, Виталий Сергеевич, — я прижал телефон к уху, как будто это могло сделать разговор менее неприятным. — Это Константин Клингер. — А, Костя, — его тон сразу смягчился, приобретая обволакивающую врачебную теплоту. — У меня телефон поменялся, все контакты сгинули. Давненько ты не звонил. Как самочувствие? — В целом… ничего, — я провёл рукой по лицу, ощущая под пальцами лёгкую щетину. — Но жена беспокоится. Говорит, кашель участился. На том конце провода повисла пауза. Такая, какой быть не должно, — слишком многозначительная. — Болезненный? Кровь есть? — напряжённо выдавил Вельнивецкий. — Нет, — соврал я, но тут же одумался. — Точнее… есть. И да, кашель вполне себе болезненный. — Х-мм, — вздохнул Виталий Сергеевич с боевой готовностью к худшему. — Костя, нужно приехать. Сделаем КТ с контрастом. Я закрыл глаза и подошёл ближе к окну, мысленно прикидывая, как буду объяснять Лере, что срезы могут оказаться… неутешительными. — Я понимаю, что ты не хочешь, — продолжил Вельнивецкий, словно читая мои мысли. — Но семь лет ремиссии — не гарантия. Особенно в твоём случае. Я молчал, глядя, как дождь колотит по асфальту, размывая отражение больничных фонарей. Красивая, в общем-то, картина. — У тебя же дочь, — чуть тише добавил он. — Сколько ей? Четыре? — Шесть, — поправил я. — Как быстро время летит, — протянул он. И добавил без всякой деликатности: — Она не должна потерять отца из-за твоего упрямства. — Ладно, — я стиснул телефон. — Запишете меня? С той стороны защёлкала клавиатура. — Пятница, семнадцать ноль-ноль. Буду ждать. — Спасибо, — я опустил руку с телефоном. — До встречи. — До встречи, Костя, — Вельнивецкий выдохнул и сбросил трубку. Я слушал короткие гудки, стоя посреди непривычно тихого коридора и разглядывая мозаичный пол — узоры на нём складывались в бесконечные, бессмысленные и до тошноты печальные лабиринты. Где-то внутри я уже знал, что он найдёт. Рецидив, а то и метастазы, как вишенка на торте. И самым страшным будет увидеть слёзы в глазах Сони, если она узнает, что у меня снова что-то болит. Я глубоко вдохнул, задержал воздух в лёгких. Больно. Ну, разумеется… Сколько времени у меня есть на этот раз?..

***

В пятую палату я вошёл, предварительно проштудировав историю болезни от корки до корки — профессиональная привычка, граничащая с занудством. — Гольдман Даня здесь лежит? — поинтересовался я. Мальчик, свернувшийся на кровати, поднял на меня взгляд. И взгляд этот был просто убийственный, остекленевший от ужаса. — Это я, — односложно отозвался он. — Меня зовут Константин Викторович, я буду твоим лечащим врачом, — представился я. — Пойдём, нужно немного поговорить. Он безвольно кивнул, плечи судорожно дёрнулись. Я поманил его за собой, и мы зашли в кабинет напротив палаты. Я опустился на стул и прикрыл дверь. — Располагайся, Даня, — начал я. — Расскажи, как ты себя чувствуешь. Мне почему-то кажется, что ты очень напуган. Он медленно поднял глаза, усаживаясь с таким видом, будто извинялся передо мной за сам факт своего существования. В его взгляде читалось что-то совершенно не детское: стыд, вина, усталость, тревога. — Не важно, как чувствую себя я, — прошептал парень. — Родители в гневе из-за того, что я попал сюда. Я уже пять дней здесь лежу. В первом отделении на посещениях они сказали, что скрывают от дедушки. Если он узнает… — юноша сдержал рыдания. — Если дедушка Эдик узнает! — Здесь ты в безопасности, Даня, не переживай, — заверил его я. — Расскажешь, как ты здесь оказался? Я ожидал дежурного набора: «плохо спал», «не справлялся». Но он вдруг задышал рваными стонами. — Я… я не… — Даня вскочил с кресла, зашатался, глаза расширились. В них плескался кристально чистый, незамутнённый ужас. — Даня, дыши, — я осторожно двинулся к нему, когда он забился в угол кабинета. Но он уже не слушал. Его руки дрожали со страшной амплитудой, он вцепился в голову. — Не могу… не могу… Я не могу! — закричал он. — Я опозорил… всех! Я распахнул дверь и гаркнул в коридор. Марина материализовалась откуда-то со стороны сестринского поста. — Алпразолам принеси из процедурной. Сейчас же. Марина кивнула и умчалась за таблеткой. Я присел рядом с мальчиком, но не касался его — прикосновение сейчас могло сдетонировать. — Даня, слушай мой голос. Тебя здесь никто не обидит. То, что происходит с тобой сейчас, скоро пройдёт. — Опозорил… всю семью! — слёзы хлынули по его щекам, он замотал головой, кажется, вообще не осознавая, где находится и что творится вокруг. Медсестра открыла дверь, протягивая ему воду и таблетку транквилизатора. — Выпей, пожалуйста, — сказал я тихо, заглядывая в его покрасневшие от животного страха глаза. Руки Гольдмана тряслись так, что вода грозила выплеснуться ему на колени. И всё же Даня проглотил лекарство. Я принялся ждать, мельком бросив взгляд на часы, засекая время. — Простите… — выдавил мальчик. — Тебе не за что извиняться, — я кивнул медсестре: мол, свободна, дальше я сам. — Ты не виноват. Даня был не в том состоянии, чтобы отвечать. Но я ждал. Убежать сейчас заполнять бумажки или заниматься прочей больничной бюрократией казалось кощунственным. Я усадил его в кресло, и какое-то время мы просто сидели в полной тишине, нарушаемой только его всхлипами. Минут через десять он успокоился. Возможно, сработал транквилизатор. То ли плацебо, то ли начавшееся фармакодинамическое действие. Но мысль о том, что это состояние замедленности и отрешённости — его обычное, фоновое, не покидала меня. Скорее всего, вне панических атак он выглядел именно так: застывший взгляд, полное отсутствие признаков желания жить. — Даня, — осторожно начал я, — вижу, тебе стало чуть лучше. Так ли это? Могу я задать тебе несколько вопросов? Подросток медленно, с заметной задержкой, попытался кивнуть. — Я понимаю, что говорить со мной об этом может быть тяжело. Мы не будем спешить, ладно? Ты сейчас в безопасности, можешь пока просто слушать. Если мои вопросы покажутся слишком трудными, можешь не отвечать. Даня молчал полминуты, изучая руки, прикрыв отяжелевшие веки. Потом снова еле заметно кивнул. — Так, хорошо. Для начала я хочу понять, что ты чувствуешь сейчас. Можешь описать, что с тобой происходит? — я попытался заглянуть в его глаза. Там творилось что-то откровенно апокалиптическое, и я терпеливо ждал, когда он сможет облечь это в слова. Отрицать очевидное было бы глупо: он очень старался, шевелил губами, но не мог выдавить ни звука. — Пустота, — вдруг прошептал мальчик. — Как туман. В голове и вообще… везде. Думать больно. Нет мыслей. Только тяжесть, — Даня говорил так тихо и монотонно, что мне приходилось напрягать все звенья слухового анализатора, чтобы разобрать слова. — Тяжесть в теле? — уточнил я. — Можешь показать где? Подросток подвёл правую руку к груди, а затем безвольно уронил её. Во взгляде по-прежнему ничего не менялось. Там была только пропасть — бездонная и абсолютно пустая. — Ты говоришь, что тебе больно думать. Это как-то физически ощущается? Поправь меня, — я чуть подался вперёд. — Нет… просто, — он свёл брови к переносице. — Просто неприятно, что в голове тихо. Я даже внутренне перестал… говорить с собой. — Даня, ты можешь рассказать, что произошло в тот вечер, когда ты попытался покончить с собой? — спросил я как можно деликатнее. — Говори, как можешь. Я никуда не тороплюсь. Дыхание мальчика участилось, он сжал кулаки и ссутулился ещё сильнее — хотя, казалось бы, дальше уже некуда. — Это не вечер был. Ночь, — поправил он меня. — После ссоры с отцом. Я не стал уточнять вербально, просто всем своим видом показал, что внимаю. — «Мы с матерью вкладывали в тебя всё. Лучших учителей, конкурсы, инструмент. Это уже ненормально, Даня», — он принялся незаметно раскачиваться. — Папа выглядел таким разочарованным. И смотрел на меня… с отвращением. Сказал, что не знает, как на меня воздействовать. И мама подтвердила. Я всё испортил. Я существую, и уже только этим заслуживаю наказания. Чтобы моё дыхание не отравляло воздух. Я нахмурился, склонив голову. Утверждать, что у ребёнка развился депрессивный бред, пока рано. Нужно было придумать вопрос, чтобы оценить критику и силу убеждённости в этом умозаключении, но я понимал: если сейчас вымотаю его обилием уточнений, то он замкнётся. И я решил направить фокус на саму суицидальную попытку. — Читал в твоей истории, что ты пытался повеситься на ремне. Ты помнишь, как это было? Если слишком личное — останови меня. Мы потом к этому вернёмся. — Помню, — выдавил мальчик. — Они уже спали. Я достал ремень из шкафа, подумал… что дверца крепкая. Я был уверен, что делаю правильный выбор. Кожа натянулась, сдавила, — Даня потёр шею, будто заново переживая тот момент. — Меня отец вытащил, он услышал хрип. Я тогда подумал, что даже этого у меня не вышло. — Послушай, — не выдержал я. — То, что ты выжил, это не неудача. И уж точно не повод для вины. Я почти каждый день вижу подростков, у которых была одна или несколько попыток самоубийства. И я не считаю, что им должно быть стыдно. Не считаю, что они сделали это потому, что слабохарактерные или недостойные. Напротив, я искренне убеждён: жить с такой болью очень тяжело. Порой кажется, будто легче всё прекратить, чем оставаться в сплаве из отчаяния и стыда хоть на секунду дольше, — в этот момент я говорил уже не о Дане. Я говорил о себе, и против воли глаза предательски намокли. Но я продолжил: — Человек не выбирает смерть. Человек отказывается от такой жизни. Однако, Даня, твоё состояние лечится. Так будет не всегда, сейчас нужно просто подождать, когда начнут действовать лекарства. Понимаешь? — Вы плачете? — Даня уставился на меня с искренним недоумением. — Прости, это непрофессионально, — я опомнился и попытался убрать с лица проклятую влагу. — Такое редко бывает. Извини, я не должен был. — Нет, — задумчиво ответил мальчик, — я не про это… Кажется, Вы первый, кто понял, — он шмыгнул носом. — А какие… таблетки мне дают? Я раскрыл историю болезни, лежавшую на коленях, чтобы освежить в памяти назначения из первого отделения. — Сертралин и гидроксизин, — доложил я. — И что это? — буркнул Даня. — Как это должно помочь? — Если по-простому, то сертралин поднимет тебе настроение, а гидроксизин уберёт беспокойство, — я отложил историю. — Если объяснять сложно, то антидепрессант повышает уровень серотонина в синапсе и дополнительно стимулирует рецепторы, которые могут снизить тревогу. На первых порах может наблюдаться обратный эффект, но это временно. Гидроксизин — мостик для начала действия антидепрессанта. Он быстро купирует тревогу и панику, обладает седативным эффектом и не вызывает зависимости. Но важно понимать, что работа с психологом в стационаре не менее важна. Я буду постепенно поднимать дозу антидепрессанта до ста пятидесяти миллиграммов в сутки. Через две недели посмотрим, что из этого выйдет, хорошо? Где-то на середине моего вдохновенного монолога Даня начал засыпать. Кажется, обучение ординаторов пойдёт мне на пользу: будет куда сливать академический язык, чтобы он не просачивался в практику. И это я ещё сдерживался… В конечном итоге мы на время попрощались. Я довёл Даню до палаты, передал воспитателям и погрузился в бюрократические издержки производства, которых скопилось примерно на три стопки макулатуры. Но из головы не уходил мой эмоциональный прорыв сквозь броню врачебной этики. Я думал, что меня трудно задеть личной исповедью — особенно сейчас, когда я много лет подряд слушаю истории подростков в кризисном отделении. Но то, что мы обсуждали сегодня, попало прямиком в мою собственную незажившую рану. Я знал всё, о чём он говорил, на каком-то клеточном уровне. Каждое слово о тяжести, вине, стыде, позоре. О желании умереть, о выборе в пользу смерти, потому что жизнь невыносима. У меня есть все инструменты помощи, я знаю, как действовать, но акт непроизвольного совместного страдания всё равно оказался сильнее всей этой напускной маски бесчувственного врача, которому полагается лечить болезнь и ни в коем случае не дать себе обнаружить, что он тоже является человеком.