Глава 4. Лестница вверх

Я толкнул дверь в комнату для персонала, и тёплый, густой запах куриного супа немедленно предпринял попытку взять мой организм штурмом. Лена, склонившись над пластиковым контейнером, методично зачерпывала ложку за ложкой. — Костя, хочешь посмеяться? — спросила она, запихивая в рот очередную порцию. Я хотел ответить что-то остроумное, но организм, как обычно, решил, что у него свои планы. В горле запершило, резкий спазм обхватил грудь, и я согнулся, вцепившись в спинку стула. Лена подскочила так стремительно, что её ложка, пролетев по короткой дуге, элегантно спикировала обратно в суп, окропив скатерть бульоном. — Ты чего?! Я, всё ещё не в состоянии говорить, махнул рукой. Через несколько секунд кашель, наигравшись, отступил, и я выпрямился, утирая рефлекторные слёзы. — Ничего страшного, — прохрипел я. — Просто вдохнул не туда. — Всё нормально у тебя? — Лена слегка побелела. Она слишком хорошо знала, на какие изобретательные трюки способен мой организм в своём неустанном квесте по самоликвидации. Я осторожно втянул воздух, проверяя, не осталось ли в бронхах засады. Прокашлявшись на посошок, я опустился на стул рядом с ней. — Есть подозрения на рецидив, но если ты немедленно не расскажешь свою шутку, я буду дуться до конца смены, — произнёс я с наигранно серьёзным лицом. — Это часов семь. Она взяла долгую, профессионально-оценивающую паузу, затем села обратно. К супу она уже не притронулась. Просто отодвинула контейнер, и ложка одиноко утонула в остывающем бульоне. — Ладно, слушай. Ира у Николая Иваныча тырила конфеты. Тот, видимо, перебрав в уме методы когнитивно-поведенческой терапии и найдя их неэффективными, выдал решение проблемы. Каждую конфету надгрыз. Теперь Ира, ясное дело, за ним доедать не станет, — Лена была довольна своей сплетней. — Честно говоря, они у Иваныча такие вкусные, что я тоже из его шкафчика иногда брала. Ай да Иваныч, хитрюга… Я усмехнулся в ответ, оценив иронию. Николай Иванович, выходец московской школы психиатрии, был местной легендой. — Иваныч — тёмная лошадка, — констатировал я, глядя на пылинки, вальсирующие в луче вечернего солнца. Лена горько усмехнулась. Она крутанула ложку в супе и уставилась на скатерть напряжённым взглядом. Спохватившись, быстро прервала тишину: — Если что, ты знаешь, что я буду рядом. Всегда. — Я знаю, Лен. И я благодарен тебе за то, что ты приходила тогда ко мне. И после операции, и после химии, и вообще. — Ты уже купил Сонечке инструмент? — спросила Лена, переключая тему. — Завтра еду на другой конец Москвы. Соня хотела бордовую виолончель, и я её нашёл, но владелец обитает за МКАДом. Это сюрприз. Лера только знает. — Молодечек, заботишься о мечте ребёнка. Лере с тобой повезло, — она закрыла контейнер с недоеденным супом и решительно задвинула его в холодильник. — Нет, ей не повезло, — возразил я. — Наша любовь — выстраданный подвиг. Я не могу сделать её настолько счастливой, насколько мог бы здоровый мужчина. Не хочу быть бременем, поэтому многое терплю. Я терплю боль, чтобы быть хорошим отцом. Я терплю боль ради будущего, которого, возможно, уже нет. Такой себе аттракцион щедрости душевной. — Отставить порыв пессимизма! — Лена прозвучала строже, мгновенно превратившись из лучшей подруги в строгую заведующую отделением. — Я бы хотел увидеть хотя бы одно выступление Сони, — я подложил под голову руку. — Хочу хоть что-то оставить после себя, кроме боли. — Так! Ну-ка цыц! — она хлопнула по столу ладонью. — Я тебе запрещаю себя хоронить. Тем более твой кашель никуда не пропадал. С чего ты решил, что это снова рак? Может, просто аллергия на бюрократию? — Кровь, — я закрыл глаза. — Снова. Лена побелела ещё сильнее. — Ну что ж такое… Всё же так хорошо было, — она поморщилась, в этом жесте читалось: «опять двадцать пять». — Костя, я тебе это уже говорила, но… если ты умрёшь, то я лично тебя из могилы вытащу. И ты у меня ещё будешь заполнять отчёты. Не смей, понял? Срочно иди делай КТ. — Почему вы с Лерой на меня вечно давите? — криво усмехнулся я. — Я вам что, виноград для вина? — Потому что если не давить, то ты скажешь: «Потом». Махнёшь рукой, как обычно, а нам всем тебя оплакивать долго и мучительно. Нам это надо? — Лена резко провела салфеткой по губам, хотя давно уже не ела. — Мне бы Соню вырастить. Потом уже ладно. Если мой рак решит, что мне всё-таки стоит умереть, я бы хотел только после её совершеннолетия. Хотя болезнь обычно ни у кого не спрашивает. У неё манеры, как у слона в посудной лавке, — я старался смотреть в окно, за решётку, куда угодно — только бы не встречаться взглядом с опечаленной Леной. — Всё, хватит. Ты доживёшь до Сониной старости, ясно тебе? Ещё будешь ворчать на её внуков и требовать, чтобы они играли гаммы, — сказала Лена. — Какая там у тебя тема кандидатской? Маркеры суицидального поведения? Транскраниальная магнитная стимуляция, как потенциальный протокол лечения? Вот и простимулируй себя. Транскраниально. Я не сдержал короткого, хрипловатого смеха. — Ладно, пойду дальше работать, — сказал я, поднимаясь. — Прорвёмся. Лена сжала кулак и демонстративно согнула руку, показывая мне напряжённую musculus biceps brachii. Я сжал кулак в ответ, мол, тоже «держусь».

***

Бумаги. Их было так много, что к концу дня я уже не различал буквы — только серые пятна текста, плавно переходящие в абстракционизм. Ординаторская опустела, и лишь мерцающий экран компьютера составлял мне компанию. Вчера я выписал своих пациентов целой кучкой, эдаким оптовым выздоровлением, поэтому пока из моих оставался только Даня. В отделении в принципе было мало народу — видимо, детские психические расстройства взяли краткосрочный отпуск. А тут ещё Лена за нашим ритуальным чаепитием настояла на том, чтобы я брал пока только тех детей, которых буду демонстрировать ординаторам. Официальная версия: чтобы освободить меня для учебной деятельности. Неофициальная: она слишком хорошо видела, как я пытался отдышаться десять минут после того, как бежал на истерику в другой конец корпуса. Спринтер из меня теперь… Выйдя в коридор, я прошёл мимо палатных арок, откуда доносились обрывки детского смеха, звуки предполдничной возни и голос воспитателя, безуспешно взывающего к порядку. Я горько улыбнулся, переоделся в гардеробе и вышел на территорию. На улице было прохладно, свежий воздух немного прояснил мысли, разогнав туман в голове, и так я дошёл до КПП. Лера ждала, прислонившись спиной к шершавому кирпичу. Свет от экрана телефона падал на её лицо, высвечивая тени и маленькую сосредоточенную морщинку у бровей. Она подняла голову, увидела меня, и экран погас, спрятавшись в карман. — Привет, дорогой. Ты позвонил Вельнивецкому? — спросила она без предисловий. — Позвонил. — И что он сказал? — Лера поправила сумку на плече, направляясь к нашей машине. — Не важно, любимая. Я иду к нему в пятницу, — я потёр переносицу. Голова гудела, как трансформаторная будка в час пик. — Тогда и обсудим, когда ясно станет. — Мне кажется, я имею право знать, — возразила супруга. — Даже если это просто предположения. — Кажется, мне нужно побыть одному. Сначала самому переварить, ладно? — стыдливо сказал я, глядя на огни проспекта. — Прости, дорогая, не хочу раньше времени нагнетать. На метро, наверное, поеду. Лера вздохнула. — Костя, поехали домой. Я оставлю тебя в покое. Можешь хоть всю ночь выть на лестничной клетке, и я ни слова тебе не скажу. Соне сказку почитаю, чтобы отвлеклась от твоего отсутствия. Но не надо скрываться от меня в метро. Если тебе станет хреново, то прохожие тебя вряд ли откачают. Я хотел возразить, привести какие-то аргументы, но она уже села в машину и сердито завела мотор. Старый двигатель затарахтел, кашлянув выхлопом. У нас в семье теперь кашляет даже техника. Я молча сел на переднее сиденье, уставился в окно, вдыхая запах её духов, и принялся разглядывать мигающие огни фонарей, тёмные силуэты зданий, несущиеся машины в зеркале заднего вида. На фоне этого огромного города, живущего своей жизнью, наши личные драмы казались мелкими и оттого ещё более отчаянными. Когда мы подъехали к дому, Лера первой вышла из машины. В подъезде она подошла к лифту, нажала на кнопку. Раз. Затем другой. — Чёрт, — сказала она. — Чёрт, чёрт, чёрт, — зашептала Лера уже испуганно, нажимая на кнопку с гневливым упорством. — Что такое? — спросил я, медленно поднимаясь по лестнице. — Лифт ещё не починили, — обречённо выдавила супруга, отступив от дверей. — Иди первая, я догоню. — Котёнок, не надо, — сказала Лера с мольбой в голосе. — Я знаю эту твою попытку «уберечь». Мы живём на десятом этаже. Это не два пролёта, это… — Дорогая, я справлюсь. Мы же не будем вечно тут стоять. И вообще ты слишком много нервничаешь. — По-моему, ты не хочешь видеть правду, — она прислонилась к почтовым ящикам. — Проклятый лифт. Я подошёл и поцеловал её сердитые, сжатые губы. Мне не хотелось, чтобы она видела во мне слабого, чтобы считала, будто я не смогу подняться по какой-то там лестнице. В конце концов, лестницы существуют миллионы лет, а лифты — какие-то жалкие полтора века. — Мы можем, конечно, расстраиваться по поводу глупой техники до утра. Но тёща будет меня пилить, что я тебя куда-то дел, а мне ещё дорого моё психическое здоровье. С вызовом механиков, сама понимаешь, затянется надолго. У нас есть варианты, дорогая? Лера сдалась, обречённо пошла в сторону лестницы, стараясь не показывать страх, который читался в каждом взгляде, брошенном украдкой на меня. Уже на первом пролёте я почувствовал, как мне не хватает воздуха. Я останавливался подышать каждые десять ступенек, опираясь на холодные перила, а Лера терпеливо ждала на пол-этажа выше, глядя в стену, чтобы не смущать меня. На девятом этаже я сполз по перилам вниз, на площадку, и сел на ступеньку, пытаясь отдышаться. Каждый вдох был похож на глоток раскалённого песка. — Кость… — сказала Лера, спустившись ко мне. — Мы можем не торопиться. Если тебе так будет спокойнее, я скажу маме, что мы застряли в пробке. — Давай… я… здесь посижу? — предложил я, прикладывая ладонь к рёбрам, будто мог придержать боль. Глаза сами зажмурились от напряжения. — Я всё равно… планировал… побыть один. Лера понимающе кивнула, поднялась наверх и приоткрыла дверь на наш этаж. — Если что-то случится, то позвони мне, пожалуйста. Или, если тебе будет нужна поддержка. Я рядом, — дверь захлопнулась. Я услышал, как она открыла квартиру. Наступила тишина. И только тогда я позволил себе застонать — тихо, в сжатый кулак. Боль разрывала изнутри, острая и глубокая. На этот раз сильнее обычного. Это пугало… Я посмотрел на нервно мигающую лампочку, на прыгающие тени, которые она отбрасывала на потолке. Потом прилёг на ступеньки плотнее, чувствуя холод камня через ткань рубашки, и просто лежал так какое-то время, чтобы восполнить кислород. Минуты текли медленно, перед глазами проносился сегодняшний день. Иногда, чтобы разбавить тревожные мысли, я вспоминал студенческие времена на старших курсах, истории преподавателей, смешные клинические случаи от гинекологов… всё, что угодно, только бы не думать о возможном рецидиве. И всё же, как ни крути, каждый раз возвращался к этой животной панике от ужаса перед лечением. Перед тем, как я узнал, что Лера беременна Соней, я прошёл настоящий ад химиотерапии со всеми вытекающими последствиями — причём «вытекающими» в самом буквальном смысле. Кажется, у меня до того момента ещё никогда не было такого ощущения дичайшей интоксикации организма. Когда ты похож не на человека, а на полумёртвый лысый фонтан, из которого то и дело ключом бьёт содержимое желудка и кишечника, вместо воды. Я поморщился, попытался подняться, отгоняя жуткое наваждение, но тут дверь на девятом этаже скрипнула, и на площадку вышел сосед Игорь в спортивном костюме. — Костя, ты чего тут сидишь? — спросил он, вставляя в зубы сигарету отточенным до автоматизма движением. — Лифт, — прохрипел я в ответ. — Решил разнообразить досуг. Сосед присел на ступеньки рядом со мной, чиркнул зажигалкой, пламя осветило его обрюзгшее лицо. — Будешь? — спросил он, протягивая мне пачку. — Ты в своём уме? — улыбнулся я. — Я только что чуть не задохнулся. И вообще бросил давно. У меня теперь другие вредные привычки. Работа в психушке. Но запах дыма, горький и знакомый, манил, будто звал вернуться в прошлую жизнь, до всех этих операций, химий, катетеров и клинических смертей на столе. Но Лера почувствует… Соня обнимет, потравится ещё запахом этим… — Правильно, что бросил, — сосед затянулся. — Вредно, говорят. На упаковках вон чё пишут, — он потряс передо мной пачкой, красноречиво демонстрируя слово «импотенция», и испустил громкий смешок. — «Полшестого» на нижних часах — не такая серьёзная проблема, — ответил я, вставая наконец и отряхиваясь. — Вот когда дышать не можешь… Тут уже виагрой жизненную ёмкость лёгких не поднимешь. — Поднимешь… — многозначительно повторил сосед, стряхивая пепел. — А ты чё в тридцать четыре года-то про виагру думаешь? — вновь хохотнул он, явно довольный своей шуткой. — Дружище, давай без намёков? — я опёрся на перила. — Фармакологию хорошо знаю. Билет на экзамене вытянул про ингибиторы фосфодиэстеразы. На всю жизнь запомнил, как краснел перед пожилым профессором. Слава Богу, второй вопрос был про антидепрессанты. Хоть там отыгрался. — Ну и ну, — Игорь затянулся ещё глубже, ещё задумчивее, переваривая услышанное. — И ты бросай, — отрезал я. — У нас онкология считается второй причиной смертности в мире. Пятилетняя выживаемость при раке лёгких около двадцати процентов. Хорошего вечера, — я открыл дверь и ушёл с лестничной площадки к квартирам, оставив соседа наедине с его сигаретой и внезапной лекцией. Я провернул ключ, из комнаты послышался быстрый топот по коридору. Звук, ради которого стоило подниматься на десятый этаж. — Папусик! Соня влетела в прихожую и вцепилась в меня, не дав даже снять ботинки. Её тёплые ручонки обвили мои ноги, чёрные косички растрепались от быстрого бега. Я прижал её к себе. — Зайчонок, — прошептал я, целуя её в висок. Соня засмеялась и тут же начала тараторить, захлёбываясь: — Мы с бабулей лепили из пластилина, а потом Феня украл мой красный шарик, и мы гонялись за ним, а он под диван, а мы… — Константин, — из кухни появилась Надежда Анатольевна. — Ты поздно. — Работа, — кратко кивнул я, наконец стягивая обувь. Лера, видимо, ничего не рассказала про лестницу. Она выглянула из-за плеча тёщи. Взгляд супруги скользнул по мне, считывая всё, о чём я желал смолчать. — Всё в порядке? — спросила Лера. Я сделал вид, что поправляю рукав, разглядывая пуговицу. — Устал очень. Я пойду посплю, ладно? Она хотела что-то сказать, но Соня тут же потащила меня за руку. — Пап, посмотри, что я нарисовала! Там солнце и большой-большой корабль! — Чуть-чуть попозже, витаминка, — я погладил её по волосам, чувствуя, как меня волной окатывает усталость. — Папа сейчас немного отдохнёт. Обещаю, потом я изучу твой корабль с пристрастием. Соня надула губки, но тут же дипломатично переключилась на бабушку: — Бабуль, а давай потом покажем папе, какого мы журавлика из бумаги сделали? Я терпеливо сжал зубы, шагнул в спальню, закрыл дверь и — наконец-то — позволил себе согнуться пополам, упав спиной на створку. Боль. Она впилась в меня раскалённым крюком, выжигая органы средостения и правое подреберье так, что сдавленный стон тихо вырвался наружу, потерянный в тишине комнаты. Это было даже почти красиво, если бы не было так чертовски больно. «Не сейчас, пожалуйста… не сейчас. У меня вообще-то ещё дочка не выросла, имей совесть». Я с трудом, почти на ощупь, добрался до кровати и рухнул на одеяло, не в силах даже раздеться. На тумбочке, в луче, тянущемся из окна, лежала книга по психофармакологии, перечитанная мною до дыр. Я взял её, открыл на случайной странице… но буквы плясали перед глазами. «Сосредоточься, Константин. Просто прочти абзац. Один абзац. Ты же докторскую пишешь, в конце концов». Однако эта боль была сильнее воли. Она заполняла всё, оставляя место только для одного — для страха. Я швырнул книгу в сторону, и она глухо шлёпнулась о ковёр, страницы веером распахнулись. В зеркале на шкафу отразилось моё лицо — бледное, с каплями пота на лбу, со сведёнными от боли бровями. Я закрыл глаза, не желая смотреть. Невыносимо. Я не помнил, сколько ворочался, стараясь найти положение, в котором боль стихнет. Не помнил, как провалился в тяжёлый, беспокойный сон. Но, когда я открыл глаза, в комнате царила глубокая ночная синева. Сморщенные от боли брови так и не разжались, но приступ стал притуплённее, отступил на задний план, гудя противным фоном. Я осторожно обнял Леру, стараясь не разбудить. И снова заснул, тихо дыша в её распущенные волосы.