Глава 5. Кеторол

Боль вытащила меня из сна, как будто я выплыл со дна тёмного омута на поверхность, где царила только она. Это было не резко, не внезапно, но ощутимо. Цифры на моих электронных часах светились кислотно-зелёным светом: 4:04. Казалось, что всё моё тело было сковано одной мыслью, одним чувством — тупым, глубоким, раскалённым давлением за грудиной и по бокам от неё, отдававшимся в правое подреберье. Я лежал на спине, застывший, боясь пошевелиться, чтобы не спровоцировать бушующее за хрупким стеклом пламя. Я попробовал дышать более поверхностно, чтобы грудная клетка не так сильно поднималась, потом медленно перевернулся на бок. Но это движение оказалось моей самой большой ошибкой, потому что боль сразу же взревела, сжавшись в рёбрах колючей проволокой. Я стиснул зубы, чувствуя, что по спине прокатился жар в качестве непроизвольной вегетативной реакции на физиологический бунт. «Так, тихо, успокойся. Давай не сейчас, мне через три часа уже на работу вставать», — мысленно умолял я. Но она не слушалась. Только лишь нарастала, становясь горячей субстанцией, распирающей изнутри. Лежать уже было невозможно. Я опёрся на локти, отяжелевшие от напряжения, приподнялся и сел с краю кровати. Оглядевшись в полумраке, подёрнутом синевой из окна, я взял подушку, скомкал её, сделав из неё плотный валик, и подсунул под грудь. На несколько драгоценных минут наступило облегчение, веки закрылись. Спать хотелось невыносимо. И сон почти наступил, но он был лишь зыбкой плёнкой над бездной ноющего ощущения где-то в средостении и лёгочной плевре. Я задремал. В отличие от чудовища, всё ещё шевелившегося на задворках. Сначала я пытался игнорировать, вжаться головой в подушку глубже, но оно знало, что сопротивление бесполезно, что оно всё равно возвратится, как приливная волна. Теперь и сидеть стало пыткой. Каждая точка соприкосновения с подушкой казалась источником пульсации этого раскалённого ядра. Я сдался. Сполз с кровати с ощущением бессильной ярости, поднялся, прижимая чудовище левой рукой, и поплёлся к выходу из спальни. Моей целью была ванная. Я щёлкнул выключателем, зажмуриваясь от яркого света, потянулся к пачке нимесулида, который у нас всегда лежал над раковиной. Выломал таблетку из блистера, наклонился к крану, чтобы запить прямо оттуда, потому что терпеть уже было сложно. Теперь наступила самая мучительная фаза — ожидание. Я выключил свет, чтобы не видеть в зеркале своего искажённого гримасой боли лица, вышел обратно в коридор и начал ходить. Из стороны в сторону, от двери в спальню до входной. Боль то затихала, то снова вспыхивала, заставляя замереть, согнуться, переждать пик. Казалось, что эти приступы длились вечность, хотя на часах в прихожей, мимо которых я проходил, минутная стрелка ползла чересчур медленно. Я подошёл к окну на кухне, отодвинул край шторы и прижался лбом к холодному стеклу. Это приносило мутное, обманчивое облегчение. Я стоял так, дыша на стекло и наблюдая, как оно то запотевает, то вновь становится прозрачным… и так по кругу. Потом опять зашагал по квартире, как призрак, остановившись у приоткрытой двери в комнату Сони, откуда слабо светил ночник в форме месяца, отбрасывая на стены жёлтые пятна. Соня спала, сбросив одеяло и раскинув руки, лицо дочери было безмятежным — чёрные ресницы сомкнулись в сладком забытии. Она сопела, и я слушал этот звук, пытаясь раствориться в нежности и любви к ней, потому что это давало силы. Немного. Минут на пять. Потом снова. Хотелось уже материться от того, насколько сильно я устал и как же отчаянно хотел спать. Но виток за витком, каждый из которых был более жёстким, более выворачивающим, монстр под рёбрами прорывал оборону из попыток себя чем-то занять и переключить внимание. Я вернулся в спальню, сел на край кровати подальше от Леры, чтобы не разбудить, и склонил голову, мысленно «договариваясь» с этим болевым ужасом: «Пожалуйста, отпусти. Хоть до утра. Дай поспать пару часов. Я буду сидеть в ординаторской, заполнять бумажки, без беготни. Только отпусти…» Но тело, похоже, не вело переговоров. Оно просто страдало. Я встал, подошёл к стулу, где висела моя рубашка, упёрся руками в его спинку и начал раскачиваться, будто маятник. Может, ритм уймёт?.. Боли было всё равно на мои извращения. Она лишь звенела в этой качке назойливым диссонансом. Я сжал пальцы сильнее, уставился перед собой в темноту, где смутно угадывался силуэт шкафа, и в какой-то момент чаша переполнилась. Терпеть стало физически невозможно. Из горла, помимо воли, вырвался тихий, протяжный стон. Низкий, нараспев, полный отчаяния и усталости. Я закусил губу, чтобы заглушить его, но он повторился сам, как эхо чудовища. — Кость?.. — сказала Лера откуда-то из темноты, шурша простынёй. — Дорогой, что случилось? — Больно, — выдохнул я, стискивая зубы сильнее. — Не могу спать. Выпил нимесулид. Пока… не помогает. — Ложись ко мне, — сказала она, включая лампу. — Не могу, — ответил я, опираясь локтями на спинку стула. — Так хуже. Я пытаюсь ходить, чтобы отвлечься. Лера сидела на кровати, смотря на мою согбенную фигуру со смесью сочувствия и беспомощности. — Выпей ещё одну и ложись ко мне, я подложу подушку на колени и рядом побуду. Может, чуть легче станет, — сказала она. Отчаяние было сильнее гордости, сильнее желания казаться сильным в её глазах. Процедура повторилась, я вынул ещё одну таблетку из блистера в ванной, запил, потом вернулся к ней. Лера прислонилась к изголовью кровати, устроила у себя на коленях что-то вроде гнезда из подушки и пледа, а я осторожно прилёг, прижавшись грудью к валику из другой подушки, а головой к её животу. Она накрыла меня краем одеяла и запустила пальцы в мои волосы. Лера прошлась по выбритым вискам, потом начала перебирать тёмные пряди волос у темени, вместе с двумя седыми прядками у лба, затем спустилась к шее и плечам. — Прости, что прошу, — сказал я сквозь всё тот же раскалённый ком, — но можешь, пожалуйста, что-то рассказать про… не знаю. Шизоаффективное расстройство. Прости, мне нужно как-то отвлечься. Когнитивная нагрузка… — Не извиняйся, — Лера продолжала чертить успокаивающие круги пальцами. — Эмиль Крепелин в конце девятнадцатого века продвигал нозологическую дихотомию «Dementia praecox» и маниакально-депрессивного психоза… — зашептала она. — Раннее слабоумие Крепелина характеризовалось хроническим течением и неизбежным исходом в эмоционально-волевой дефект, а маниакально-депрессивный психоз считался фазирующим расстройством без прогредиентного течения и формирования дефицитарности… Она говорила монотонно, почти заклинательно. Я закрыл глаза. Боль не уходила, но вокруг этого эпицентра появилось целительное присутствие Леры, которая разделяла со мной ужас. Мы несли его на своих плечах вместе, и это делало боль более переносимой. Я сосредоточился на её словах, на прикосновениях, на звуке её дыхания, на биении её сердца, которое слышал сквозь ткань домашней одежды. Усталость наваливалась неумолимая, каждая клетка вопила в мольбе о сне, однако сознание было на привязи. Минуты растягивались в часы, голос Леры становился более усталым, более приглушённым. Иногда я вздрагивал, когда особенно острый пик накатывал под рёбрами, но она надавливала на виски, прерывала лекцию и говорила: «Чш-ш, сейчас пройдёт». И незаметно, в каком-то промежутке между вдохом и выдохом, между одним её прикосновением и другим, я всё-таки заснул. Это был не глубокий сон, а какая-то хрупкая, полубессознательная дрёма, где боль стала далёким, приглушённым гулом сквозь тепло Лериных коленей и тягучую, тёмную усталость, граничащую с полным изнеможением. Меня выдернул оттуда ревущий Тилль Линдеман из будильника. Я открыл глаза, когда Лера пошевелилась подо мной, чтобы выключить немецкие оры. — Болит? — спросила она, когда Тилль Линдеман заткнулся. — Ты поспал полчаса. — Болит меньше гораздо, — я присел на кровати с тихим стоном. Теперь ещё и мышцы казались слишком напряжёнными из-за позы, в которой я скрючился на её коленях. Но это всё ощущалось, как пустяк. Такая боль была почти приятной на фоне той, висцеральной, ненавистной. — Вторая таблетка, наверное, подействовала. И твои руки, и лекция. Извини, что тебе пришлось этим заниматься. — Всё, не извиняйся, — ответила Лера, уставшая и сонная. — Тебе было плохо, ты не виноват. Ты тоже как-то Соню ночью к стоматологу отвозил. Это семейное решение проблем, взаимопомощь. Захотелось извиниться перед ней ещё раз, но я остановил себя. Просто поплёлся в ванную, чтобы побриться и привести себя в порядок, не пугать пациентов измученным лицом сегодня в отделении. Мы позавтракали, оделись, дождались Надежду Анатольевну, делегировали ей Соню и поехали на работу. И, либо мой организм уже устал эту боль чувствовать, либо она притупилась под действием двух таблеток НПВС, но она превратилась в терпимый шум, с которым можно было жить и, возможно даже, работать.

***

В отделении я переоделся и немного пришёл в себя после пятиминутки, но под белым халатом тело помнило ночь, в груди настырно сверлило. Смутная тяжесть разъедала кости, как кислота, точившая каждое моё ребро. Я стоял в коридоре, прислонившись к подоконнику, чтобы холод от стекла через халат хоть чуть-чуть унял внутреннюю возню монстра и позволил думать о деле. В конце концов я постучался в дверь кабинета Лены и вошёл внутрь. Она сидела за столом, заваленным папками, и была погружена в перебирание бумажек. — Леночка, привет, — хрипло сказал я, опускаясь на кресло напротив. — Нужны случаи для анализа. Что-нибудь посложнее депрессии. Хочу начать учить ординаторов с интересного. — Привет, — Лена оторвалась от бумаг и устало потёрла переносицу. — Это ты к первому сентября так упорно готовишься? — улыбнулась она. — Можно и так сказать. Соня завтра в садик, ординаторы к нам в больницу, — сказал я, и на миг боль снова качнулась где-то внутри. Словно отозвавшись на мысль о том, что же будет дальше, если сейчас уже вот так. — Всё идёт по плану. Лена мягко улыбнулась, потянулась к аккуратной стопке историй болезни на краю стола. Она зашуршала страницами, вытащила несколько историй и положила передо мной. — Пока вот эти есть интересные. Посмотришь, повыбираешь, — она постучала пальцем по верхней папке. — Может, потом ещё тебе накидаю к концу дня. — Спасибо, пойду почитаю, — я взял истории в руки. — Не благодари, — Лена снова уткнулась в документы. — Только не запугивай малышню сразу. Пусть они вдохновятся, а не капитулируют в ужасе. У нас подростки лежат, подгузников в отделении нет, — Лена засмеялась. — Какой у тебя колкий юмор сегодня, — усмехнулся я. — Обещаю, что «малышню» пугать не буду. И я пошёл в ординаторскую через длинный коридор, холл для посещений, открыл трёхгранником сначала одну дверь, потом ещё две в другом крыле. В ординаторской я сел за компьютер, включил его, параллельно раскрывая первую папку под мигание монитора. Самойлова Алиса Дмитриевна, больная пятнадцати лет, ученица девятого класса средней школы. Госпитализирована в стационар недобровольно бригадой скорой медицинской помощи. Диагноз при поступлении: неорганический психоз неуточнённый (F29). Шифр, который на языке психиатров означает: «что-то явно не так, но мы пока не определились, что именно». Со слов матери, пациентка перестала посещать школу, целыми днями сидит в комнате, рисует символы. Говорит, что общается с ангелами, пишет тексты о «квантовой греховности» и «трансцендентном искуплении». Речь запутанная, на вопросы отвечает долго и витиевато. Активных жалоб пациентка не предъявляет, считает себя «избранной для диалога с высшими силами». Росла и развивалась соответственно возрасту. В детстве часто болела ОРВИ. В школе училась хорошо, была замкнутой, имела одну подругу. С четырнадцати лет начала увлекаться эзотерикой, философией, религиозными текстами. В семье отношения напряжённые, отец злоупотребляет алкоголем. Наследственность отягощена по материнской линии — у бабушки была параноидная шизофрения. Со слов матери, около шести месяцев назад больная стала более замкнутой, начала писать «философские трактаты» о смысле жизни, грехе и спасении. Постепенно появилась убеждённость в том, что её мысли «считываются высшими силами», а тело является «проводником космической энергии». Стала говорить, что может «видеть ауры» и слышать голоса ангелов. За месяц до госпитализации перестала посещать школу, отказывалась от еды, объясняя это «очищением кармы». На вопросы отвечала пространно, с использованием сложных конструкций, часто не по существу. — Прямо, как мои коллеги на конференциях… — задумчиво протянул я вслух и перевернул страницу. Соматическое состояние удовлетворительное. Кожные покровы чистые, бледные. Без особенностей. Неврологический статус: без очаговой симптоматики, сухожильные рефлексы живые, симметричные. Психический статус: сознание ясное, ориентирована всесторонне верно. Контакт формальный, критика к своему состоянию грубо снижена. Малоподвижна, иногда отвечает шёпотом, оглядывается. Настроение снижено, аффект неадекватен — улыбается при подробном расспросе о «демонических сущностях». Считает, что «грех — это квантовая частица, которая влияет на пространство-время». Объясняет свои идеи религиозно-философскими конструкциями. Высказывает систематизированные бредовые идеи метафизического содержания, объясняет своё состояние «духовным пробуждением», больной себя не считает. ОАК без патологии, ЭЭГ без эпиактивности, МРТ головного мозга без структурных изменений. Принимает рисперидон 4 мг/сут. Я отложил папку с историей, взглянул на дополнительные записи в системе через компьютер, взял с собой блокнот, наметил примерный вектор расспроса, чтобы не забыть, что мне нужно выяснить, и пошёл в палату. Всё было отработано до автоматизма, я позвал ребёнка в кабинет и усадил на кресло напротив себя. Девочка выглядела отстранённой, с выражением недовольства на лице. Нетерпеливо болтала ногой, смотря куда-то в пол, явно раздражённая тем, что я собираюсь с ней разговаривать. «Что ж, Алиса Дмитриевна, добро пожаловать в Страну чудес», — подумал я. — «У нас тут рисперидон и беседа с психиатром, вместо Чеширского кота». — Алиса, здравствуй, — начал я по классическому шаблону, — меня зовут Константин Викторович, я твой лечащий врач. Не против ли ты, что мы сейчас с тобой немного побеседуем? — Здравствуйте, — буркнула девочка на выдохе, — если Вы опять меня спросите про то, как я сюда попала, то я Вас ударю. Это предупреждение, если что. Я удивлённо приподнял бровь. Начало многообещающее. — Хорошо, спрашивать про то, как ты сюда попала, не буду, — осторожно улыбнулся я. — Давай начнём с того, что ты уже здесь находишься. Итак, ты в больнице, верно? — Ну и? — фыркнула Алиса. — А Вы типа в ядерном реакторе? Я домой хочу. — Что ты имеешь в виду про ядерный реактор? — осведомился я. — Не важно. Я не хочу отвечать на этот вопрос, — Алиса закатила глаза. Судя по амплитуде закатывания, вопрос её задел. — Имеешь право, — я облокотился на спинку кресла, понимая, что разговор будет тяжёлым. — А ты не хочешь отвечать по какой-то конкретной причине? Или ты себя как-то небезопасно чувствуешь? — Я себя нормально чувствую! — огрызнулась пациентка. — Это Вы меня от источника отключили, музыку сфер мне заглушаете. Вы никогда не сможете понять, что мир — это слои, и я проводник между ними. О чём мне, в таком случае, с Вами разговаривать? Обидное «никогда» больно укололо моё профессиональное самолюбие. — А ты можешь поподробнее рассказать, чтобы я понял? — боль снова дала знать о себе, и я слегка ссутулился под натиском внутренней возни монстра. — Согласен, что несведущий психиатр без пояснений не способен познать всю глубину мироздания. — Вот-вот, — подтвердила девочка. — И в отделении Вашем все такие же примитивные. Про еду говорят, про телевизор, знаков никаких не видят, — она постучала кулаком по голове. — Я с умственно отсталыми не общаюсь. — Ладно, — я незаметно приложил ладонь к правому подреберью в попытке придержать боль, — с умственной отсталостью — это уже отдельный диагностический вопрос. Меня больше интересуют знаки, которые никто не видит, по твоему мнению. — Ну… вот узор на полу, — она шумно вздохнула, как бы уступая мне, — он же неспроста повторяется. Или номер этого кабинета «114». Вы думаете, что я не заметила? Один плюс один, да ещё плюс четыре — это шесть. А шесть — число завершения. Вот я и пытаюсь выяснить, когда завершится моё пребывание здесь. А оно ведь завершится по Высшему закону. М-м, доктор? — она посмотрела на меня с вызовом. С такой арифметикой ей бы в бухгалтерию, честное слово. — Алиса, а ты никогда не задумывалась о том, что номера кабинетов и узоры на полу могут являться совпадением? Чисто теоретически. Узоры, например, для красоты, а таблички на дверях по порядку. — В случайностях и есть высший замысел, — она покачала головой. — Вы смотрите на следствие, а я вижу причину. В моём измерении моя болезнь, эта больница, цифры, страхи там какие-то — это части уравнения. Понятно? — она сложила руки на груди. — Я его решаю, а Вы мне палки в колёса ставите. — Нет, всё ещё немного не понятно. Насколько я вижу, ты хочешь выписаться, значит, считаешь, что ты не больна. Но только что ты сказала словосочетание «моя болезнь». Значит, всё-таки больна? Или как? — в горле запершило, я откашлялся и посмотрел на неё в ожидании ответа. — Я… нет, не больна, — отрезала пациентка. — Я не это в виду имела. Я имела в виду… ситуацию, которая может быть неудобна, а я в ней оказалась из-за непонимания. И люди это называют болезнью, хотя это на самом деле просветление. — Хорошо, допустим. Интересное определение термину «болезнь», — улыбнулся я. — Вот ты сейчас принимаешь рисперидон. Есть ли у тебя чувство субъективного беспокойства или, может быть, руки дрожат? Или ты ещё какие-то побочные эффекты замечаешь от терапии? — Дрожат. Но это вибрации высших сил. Предвосхищая вопрос о том, что такое «вибрации высших сил», сразу говорю, что не отвечу. В кабинете повисло молчание. Я собирался с мыслями, чтобы как-то пробить эту стену абсолютной некомплаентности. Создавалось впечатление, что Алиса пыталась диссимулировать и разыгрывать для меня психическое благополучие, чтобы я побыстрее её отсюда выпустил, но из-за того, что она была в объективном психозе, она не могла понять, что именно я от неё «не хочу» слышать. То есть не понимала, что именно нужно скрыть, чтобы создать впечатление «здоровой», а не «больной», какой её посчитала БСМП. Старая добрая дилема симулянта: врать про всё, включая погоду на Марсе. — Предположим, — наконец выдавил я, — ты действительно очень хочешь домой, что вполне объяснимо. А что ты будешь делать, когда вернёшься? Кем ты хочешь стать в будущем? — Мир не даёт ответов на мои вопросы, — сказала Алиса после длительной паузы. — Он даёт готовые формулы, а я ищу изначальное бытие. И я, между прочим, уже много кем стала, — девочка отстранённо улыбнулась. — Проводником искусства и философии. Но это всё ерунда, в общем-то. Грани экзистенции иллюзорны. — Ты говоришь, что стала проводником и то, что экзистенция иллюзорна в одном контексте. Как это сочетается? Считаешь ли ты, что твоя миссия очень важна или всё-таки, что всё бессмысленно? — Это… не противоречит, — нахмурилась пациентка, сбитая с толку. — Важность в системе отсчёта духа. Иллюзорность в системе отсчёта материи. Они сосуществуют, как волна и частица. Я чувствую и то, и другое. Это называется полнота восприятия. А Вы пытаетесь разделить неразделимое, Константин Викторович. Ваша логика линейна, моя — объёмна. По Вам видно, что Вы вообще личность ограниченная. — Что ж, пусть будет так, — снова усмехнулся я. — Звучит довольно поэтично про объёмную логику и отсчёт материи. Ты говоришь о высоких вещах, мироздании, но, похоже, тебе трудно представить себе простой, земной завтрашний день. Это так? — Хотеть… это для тех, кто верит, что у мира есть вкус. А я уже пробовала безвкусицу. У меня интерес угас. И вообще я хочу уйти отсюда. — В смысле завершить нашу беседу? — уточнил я. — В смысле в коромысле, — ответила пациентка. Похоже, вместе с просветлением у неё открылся дар рифмоплёта. — Я не вижу продуктивности в этом диалоге. — Ну, в таком случае, мы поговорим позже. Всё иллюзорно и динамично, как ты сама и говоришь, — я привстал с кресла. — Быть может, ты изменишь своё мнение относительно пользы и бесполезности. Алиса цокнула языком, и я отвёл её обратно в палату, наблюдая за тем, как она присаживается на кровать и накрывает подушкой голову. Бредовая система оставалась интактной. Пациентка не могла сформулировать конкретные, реалистичные планы. Ответы о будущем и вообще большинство ответов сводились к резонёрству, амбивалентности, а профессиональная перспектива подменялась бредовой идентичностью какого-то абстрактного «проводника». Мышление было паралогичное, выводы все сформированы на основе бредовой фабулы, а мои попытки указать на это вызывали раздражение. По всей видимости, продуктивные симптомы слегка редуцировались на фоне терапии, но не исчезли, сохраняя структуру. Психоз-то уйдёт рано или поздно, но негативные симптомы, которые уже сейчас можно наблюдать в виде абулии, эмоционального обеднения и алогии с разноплановостью мышления, резко ухудшают прогностические перспективы в социальной адаптации. Я шёл по коридору расстроенный. В детской психиатрии всегда печально наблюдать пациентов с ранним шизофреническим дебютом, зная, что вся эта эндогенная процессуальная гадость в будущем ломает жизни. Безжалостно и жестоко. Впрочем, с такими философскими наклонностями Алиса всегда сможет найти себя в написании заумных диссертаций. Я остановился у стены, опираясь на неё ладонью. Боль начинала разгораться, пожирая пространство внутри. Всё это время она была фоновой, интеллектуальная нагрузка помогала игнорировать её, но сейчас тело уже кричало, и мысли о диагнозах, рисперидоне и паралогичности полностью заглушить её не могли. Сквозь туманную пелену боли я разглядел Лену, идущую навстречу с грудой папок. — Лен, — окликнул её я, — ты чай будешь? — Фу, Костя. Этот мерзкий чай, который Ира принесла? — заведующая поморщилась. — Нет, у меня с манго есть… из дома, — сказал я, чувствуя, как на висках проступает испарина из-за того, что пожар в груди раскаляется. Предложение чая в такой момент — верх иронии. Но мне нужно было держать лицо. — Какой-то ты нервный, — прищурилась Лена. — Нормально всё? — Пациентка некомплаентная, — отрезал я. — Параноидная форма. Она меня своей метафизической интоксикацией немного загрузила. Лена недоверчиво оглядела меня, отнесла папки на пост и быстро вернулась обратно, чтобы вместе пойти в комнату для персонала. Мы поставили чайник, я рассыпал заварку из чёрных скрученных листьев с жёлтыми кусочками манго, еле-еле удерживая в руках дрожь. Она, кажется, заметила. — У тебя что-то болит? — спросила заведующая настороженно. — Это видно? — я протёр влагу на виске дрожащей рукой. — Присядь, Костя. Иначе свалишься. У тебя уже ноги подкашиваются, — она схватила меня за локоть, насильно подводя к стулу у холодильника. Я послушался, но волна неумолимо превратилась в прут, вбитый между рёбер, и я зажмурил глаза, стискивая челюсти. — У-у, что-то тебе совсем хреново, — констатировала Лена, прикладывая тыльную сторону кисти к моему лбу. — Хочешь, я тебе кеторол сделаю? А то что ты мучиться будешь? Или скорую вообще… — Давай… кеторол, — с трудом выдавил я, скручиваясь на стуле. Дальше терпеть было нереально. Лена приоткрыла дверь, оглядела коридор, а потом вернулась со словами: «Нет никого». Конспирация была не лишней — ещё не хватало, чтобы пациенты увидели, как их психиатр разваливается на части. Каждый шаг до процедурки был отдельным актом насилия над телом. Я тихо скулил, закусывая губу до крови, лишь бы уже не закричать. Лена закрыла дверь и указала рукой на кушетку. Действовала она максимально оперативно. Достала ампулы, щелкнула кончиком, отломив его, пропитала спиртом вату. Шприц в руках, поршень на себя — прозрачная жидкость набралась в цилиндр. Лена надела на иглу колпачок, выпустила воздух. Всё заняло меньше минуты. — На бок, — скомандовала она. — Чтобы не на груди. Я повернулся, прижимаясь горящим боком к холодной клеёнке. Лена стянула мне брюки до бедра одним движением, протёрла кожу спиртовой салфеткой и, придерживая мизинцем канюлю, вонзила иглу в мышцу. Не больно. Ничто не сравнится с той болью внутри. Лекарственное средство проникло с лёгким жжением. — Всё, — Лена вынула иглу и швырнула её в непрокалываемые отходы класса «Б». — Минут десять ждём. — Спасибо, — прошептал я с детской, беспомощной благодарностью. — Вот что ты раньше не сказал, а? — Лена развернулась к раковине, открывая кран, чтобы вымыть руки. — Чай попить, с пациентами поболтать… Надо было долбиться ко мне в кабинет сразу. — Это уже давно. Обычно само проходит, — ответил я. — Ночь тоже бессонной была. Думал, что не усилится. — Балда ты, — она выключила воду, тряхнула мокрыми руками и обернулась. — Вот именно так все и помирают. Надеясь, что «само пройдёт». Я поправил одежду, присел на кушетке, стараясь дышать мелко и осторожно. Лена опечаленно смотрела в окно, во двор, где на ржавой скамейке санитарка завязывала шнурки. Где-то под тяжестью анальгетика таился холодный, страшный вопрос, который боль задала впервые с такой ясностью и силой. Точно ли мне ещё есть на что надеяться или уже надеяться слишком поздно?..