Глава 6. Папа умрёт?

Двери отделения захлопнулись позади, и я спустился по лестнице. Кеторол ещё держал оборону, но на её краях уже накапливалась волна тупой, терпеливой боли, от которой невозможно было сбежать. У КПП, под жёлтым светом фонаря, стояла Лера, разговаривая с охранником Василием. Она что-то увлечённо рассказывала ему, жестикулируя и усмехаясь. Увидев меня, она махнула рукой, и всё её лицо на миг озарилось обезоруживающей улыбкой. Супруга — единственный человек, способный улыбаться на фоне психбольницы. — Ну наконец-то, — звонко крикнула Лера. — Я уже думала, что ты решил переночевать в отделении. — Это иногда вариант, — я подошёл ближе, и запах её духов перебил ароматы больничной столовой. — Мне дали клинические случаи для ординаторов. Завтра познакомлюсь с молодыми коллегами. Буду изображать из себя светило науки. Лера тут же потянула меня за рукав к нашей старенькой иномарке, блестевшей под фонарём каплями вечерней росы. Машина, в отличие от меня, держалась молодцом. — Так, значит, ты у нас теперь преподаватель? — она запрыгнула на водительское место. — Выходит, да, — кивнул я, садясь рядом, с облегчением прислоняясь к подголовнику. Мотор успокаивающе заурчал. — Представляешь, моя Саша из трёшки наконец-то вышла из психоза, — начала Лера, плавно выезжая со двора на пустынную улицу, и огни города снова поплыли перед нами, как золотая россыпь. — Она со мной до этого чуть ли не подралась. Я уже думала, всё, капец. Сегодня смотрю — у неё уже и мышление в норму пришло, и шутит она остроумно. — Твоя магическая душа вновь сотворила чудо, — я улыбнулся, глядя на её профиль, освещённый приборной панелью. Но боль стремительно оттаивала из-под действия лекарства, наполняя грудь тягучим нытьём. — А мы сегодня в ординаторской сидели с Николаем Иванычем. Нашли группу пациентов нашего отделения в соцсети. Они там, оказывается, мемы про врачей делают. Постирония у подростков в крови. Я ничего не понял. Лера рассмеялась, на секунду отпустила руль правой рукой, и её пальцы легли на ключицу. — Я так соскучилась… — прошептала она, искоса поглядывая на меня. — Не хочешь вечером снова уложить Соню пораньше? А потом мы можем… — Лера не договорила, закусывая губу с задорным огоньком. Она сосредоточилась на дороге, но отсутствие ответа, моя непривычная пассивность, очевидно, её смутили. — Неужели ты откажешься? — спросила она уже без улыбки, перестраиваясь в другой ряд. — На тебя не похоже. Тишина слишком затянулась, наполняясь шуршанием шин по асфальту и навязчивым гулом в ушах, который часто сопровождал приступы. — Сегодня… мне стало плохо, — медленно проговорил я, с трудом подбирая слова. — Лена сделала инъекцию кеторола. Я повернулся и увидел, как её лицо, освещённое мелькающими фонарями, буквально рассыпалось. Щёки побледнели, губы задрожали, и по ним, а потом и по скулам, покатились слёзы. Они блестели в отблесках уличного света, как дорожки из расплавленного стекла. — Да ладно, Лер, — я попытался улыбнуться, сделать голос бодрым, но он предательски сорвался на хрип. — Лена просто всё нагнетает, как обычно. Это было терпимо. Дыхание Леры участилось, стало прерывистым. Она быстро, почти грубо, свернула на обочину под сенью тополей и заглушила двигатель. — Врёшь, — сдавленно, сквозь спазм в горле, прошептала она. — Всегда врёшь, когда правда больно. Ты мне настолько редко говоришь о своих переживаниях, что… если говоришь, значит, правда терпеть невозможно. Я попытался найти какие-то позитивные слова, но она внезапно легла головой на руль, и её хрупкая спина начала содрогаться от беззвучных, давящих рыданий. — Прости, — я приложил ладонь в утешительных поглаживаниях, ощущая под тканью выступы позвонков. — Любимая, я просто не хочу, чтобы вы с Соней переживали по чём зря. У нас и без того достаточно поводов для невроза. — Замолчи… — всхлипнула Лера. — Не оправдывай свой патологический стоицизм. — Лер, слушай… — начал было я, но она резко подняла голову. Размазанная тушь создавала под её глазами трагические, синие тени. — Завтра. Ты обязательно пойдёшь к Вельнивецкому, — сказала она не своим голосом, бескомпромиссным, почти яростным. — Лена не паникёрша, Костя. Она всё видела. Она знает тебя почти семнадцать лет, и за это время, я уверена, научилась отличать то, что можно пустить на самотёк, а что нужно срочно купировать. А я?.. Ты думаешь, что я не замечаю, как ты стискиваешь зубы, когда встаёшь? Как задерживаешь дыхание, когда берёшь Соню на руки?.. Она схватилась за виски, вцепившись пальцами в волосы. — Просто представь, Костя. Просто на секунду представь, что будет, — она завела машину и рывком тронулась с места. — Ты ещё не понимаешь, — продолжила она, глотая воздух почти в истерике. — А, если и понимаешь, то не до конца. Соня любит тебя… я люблю тебя. Ты единственный мужчина в моей жизни, который может поддержать со мной интеллектуальную беседу, позаботиться о ребёнке, обнять меня с обожанием. Ты тот, кого я выбрала, кто подарил мне смысл и глубину. Остальные кандидаты в моей жизни до тебя даже Достоевского не читали — представляешь масштаб трагедии? Она резко выдохнула, и новый поток слёз, тихих и отчаянных, хлынул по лицу. — Если ты умрёшь, то оставишь её без отца. Ладно, если бы ты был алкашом последним или домашним тираном… я бы нашла ей объяснение, мы бы как-то… Но ты, Костя. Ты слишком хороший папа. Она не вынесет этого. Я не вынесу, — она вытерла лицо тыльной стороной кисти, оставляя на коже тёмные разводы. — Я же не отказываюсь лечиться, — тихо сказал я. — Всё, что предложит Вельнивецкий. Химия, лучевая, иммунотерапия моноклональными антителами, симптоматика. Даже на четвёртой стадии при правильной схеме сейчас… — Всё зависит от типа опухоли! — Лера притормозила перед загоревшимся красным светом светофора. — Ты сам мне это рассказывал. А твоя, кажется, слишком непредсказуемая. — Любимая, я буду бороться. Ради вас, — произнёс я, как будто клятву. Как ту, что давал в конце шестого курса. Она замерла. Светофор переключился на зелёный, но Лера ещё долю секунды не трогалась. — А ради себя? — спросила она, уставившись в темноту за лобовым стеклом. — Боролся бы?.. Я посмотрел в боковое окно, где в потёмках смутно отражались её опечаленные губы и огни машин позади. Внутри меня всё было пусто и холодно, как в заброшенном доме. — Ради себя, — честно ответил я, — не стал бы.

***

Дверь лифта с лёгким механическим гудением раздвинулась перед нами, и мы с Лерой шагнули в ярко освещённую кабину, оба невольно выдыхая с облегчением. Вчерашний подъём по лестнице до десятого этажа вспоминался как изощрённое надругательство над достоинством. Теперь же кабина мягко и бесшумно понесла нас вверх. Я прислонился к прохладной зеркальной стенке, чувствуя как мускулы на спине ноют от перенапряжения. В отражении другого зеркала я поймал взгляд Леры — усталый, горький… Заметив это, она тут же достала салфетку, чтобы стереть разводы, и Соня не увидела маминых слёз. Где-то глубоко, под ребром, боль устроила себе тлеющее гнездо. Тупая, назойливая, как мигающая лампочка, которую хреново вкрутили на место. Как же это дико надоедало! Но я не мог ничем заткнуть эту трещину, из которой то и дело вытекало мерзкое ощущение болезненной тяжести. Персональный сосед, не платящий за аренду. — Починили, — пробормотала Лера, глядя на потолок. — Только после того, как тебе пришлось подниматься пешком. Я же говорила консьержке, чтобы она следила за этим, чтобы сразу техников вызвала… — супруга нахмурилась. — Объясняла ведь, что тебе тяжело. Видимо, нужно было написать жалобу в стихах, чтобы до неё дошло. — Мне не тяжело, — фыркнул я, но сразу же закашлялся. Пальцы Леры судорожно сжали мою ладонь. — Всё нормально? — Просто пыль, — отмахнулся я, доставая бутылку воды из сумки. Дверь открылась на нашем этаже, и прежде чем мы успели выйти, из квартиры с визгом вылетела Соня. В пижаме с котятами, с босыми ногами. Тёмные косички растрепались в непослушные пряди. — Мам! Пап! — Соня врезалась в нас, обхватив сначала мои ноги так сильно, что я чуть не потерял равновесие, а потом тут же переключилась на Леру, цепляясь за её пиджак и зарываясь носом в складки ткани. — Вы приехали! — кричала она на весь холл, подпрыгивая на месте. — Папусик! Поиграй со мной! Я медленно, стараясь не держаться за стену, присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Боль тут же кольнула острее, пронзив бок огненной спицей. — Во что, витаминка? — улыбнулся я. — В лошадку! — она радостно захлопала в ладоши. — Ты мне обещал на выходных, что мы потом ещё поиграем! Бабушка со мной не хочет играть, она говорит, что у неё «гипертетическая» болезнь. Лера провела рукой по Сониной щеке, оставив лёгкий шлейф духов. — Костя, только давай лучше не в лошадку? — супруга осторожно коснулась моей лопатки. — Что-то более спокойное. — Почему не лошадку? — насупилась Соня. — Потому что папа устал на работе, — ответила за меня Лера. Мы вошли в квартиру, с кухни потянуло жареным луком и чем-то мясным — Надежда Анатольевна хозяйничала, оставив после себя идеальный эпилептоидный порядок и накрытый ужин. Если бы у перфекционизма было лицо, оно бы принадлежало моей тёще. Соня, не давая мне разуться как следует, схватила за руку и потащила в гостиную. — Витаминка, давай лучше с тобой порисуем? Мама будет ругаться, что мы её не слушаемся, — сказал я, замечая, как с каждым шагом в груди разгорается пожар. — А мы с тобой потом подарим ей портрет. Знаешь, как красиво будет? — Ну па-ап, — дочь втащила меня в свою комнату, и я сдался. Было как-то неловко отказать ей в том внимании, которое ей было от меня нужно. Она ведь и так не видит меня целыми днями… К тому же, отказы вызывают у детей психологические травмы, а у меня — чувство вины. — Садись! — скомандовала она, указывая на диван, заваленный подушками и её плюшевым зоопарком. Я опустился на край, и мягкость обивки на секунду принесла успокоение. Но тут же Соня с разбегу вскарабкалась ко мне на спину, обхватив шею тонкими, однако удивительно сильными ручками. Коленки по незнанию упёрлись в бока именно там, где было больнее всего, и я подавил желание тела дёрнуться, сжимая пальцы в кулаки. — Пошла, лошадка! — засмеялась Соня. Это был самый искренний и самый счастливый смех на свете. Я глубоко, превозмогая спазм, вдохнул, и аккуратно, будто в замедленной съёмке поднялся. Боль была похожа на вспышки яркого света после долгого сумрака, только в сто крат сильнее. На миг вселенная схлопнулась, остался только этот ужас в боку. Я поймал себя на мысли, что могу остановить это, пока не поздно, но… Соня смеялась. Беззаботно, как перезвон хрустальных колокольчиков. — Гоп-гоп! — кричала она, дёргая меня за волосы, представляя, что держит поводья. Я сделал шаг. Потом ещё один. Пол под ногами стал зыбким. Я издал звук, изображая ржание, но он вышел наигранным. — И-и-го-го! — я пародировал коня из последних сил, и Соня хохотала, прижимаясь к моей спине щекой. Я чувствовал тепло её тела, биение сердца, а это… было моим самым страшным родительским наркотиком. — Быстрее, лошадка! — требовала она, указывая рукой на дальний угол комнаты. — Вперёд, к замку принцессы! Я ускорился, хотя ноющая, пожирающая тяжесть заполняла собой всё существо. Но я смеялся вместе с ней, потому что не мог позволить себе иначе, когда весь её мир состоял из папиной спины и игры в лошадку. Из кухни донёсся голос Леры, что-то спокойное, убаюкивающее. Я находил щит в этих звуках, они отвлекали. — Пап, а давай попрыгаем? — Соня всколыхнулась у меня на спине, и я едва удержался от короткого, заглушённого стона. Движение пришлось точно в эпицентр. — Может, хватит, командир? — попытался уговорить её я, но она покачала головой, чёрные косички хлестали меня по щекам. — Нет, лошадка! Ещё! Я закрыл глаза. Внутри всё кричало. Я сделал ещё один круг по комнате, уже не различая предметов. Боль была единственной реальностью, даже несмотря на тёплый комочек на спине. Я стиснул зубы так, что свело челюсть. Если бы существовала олимпиада по терпению, я бы прямо сейчас получал золотую медаль. — Пап… — вдруг прошептала Соня с ноткой детской тревоги. — Ты дрожишь. Это потому что я тяжёлая?.. Я остановился посреди комнаты, как вкопанный, а затем медленно, будто спускаясь с горы, присел на колени, чтобы она могла слезть. Потом на выдохе повернулся к ней, смотря прямо в эти большие, васильковые глаза, в которых не должно было быть такой неподдельной серьёзности. Ни у одного шестилетнего ребёнка не должно быть… — Нет, витаминка, — я провёл рукой по её щеке, опираясь спиной о диван, пытаясь хоть как-то отдышаться. — Папа просто заработался сегодня… Глупый папа не понимает, когда ему нужно остановиться в перебирании своих бумажек. Взрослые иногда бывают поразительно бестолковыми существами. Она нахмурила тонкие бровки, словно не верила. Всматривалась в моё лицо, выискивая правду. Но тут из кухни вышла Лера, держа в руках тарелку с золотистой курицей и овощами. — Кто тут у нас голодный, а? — спросила она нараспев, и магия ужина сработала. Соня тут же забыла про подозрения, про лошадку, носик её задёргался, улавливая вкусный запах. Я остался сидеть на полу ещё несколько секунд, стараясь дышать поверхностно, унять тремор в руках и прогнать из глаз чёрные точки. Потом, ухватившись за край дивана, поднялся. Надежда Анатольевна уже стояла в прихожей, завязывая под подбородком элегантный шарф. Узловатые пальцы весьма ловко закручивали ткань. — Не провожайте, — отрезала она, подхватывая сумку. — Соня, не болтай за ужином, как сорока. Поешь нормально. — Я не болтаю, я рассказываю! — возмутилась Соня, но бабушка так на неё посмотрела через очки, что Соня сразу же притихла и покорно пошла мыть руки. Взгляд Надежды Анатольевны — оружие массового поражения, не уступающее по эффективности нейролептикам. Лера поцеловала маму в сухую щёку. — Спасибо, что посидела с ней. Очень выручила. — Не за что, — Надежда Анатольевна вздохнула, окинув меня оценивающим взглядом с ног до головы. — Константин, ты бы хоть галстук поправил. Выглядишь так, будто Соня тебя до изнеможения заиграла. — Нет, нет, всё нормально, — я машинально поправил воротник рубашки. — Сонины игры… радость для меня. Она что-то недовольно пробормотала себе под нос, кивнула на прощание и вышла. После исчезновения эпилептоидной тёщи дом моментально заиграл нашим шизоидным беспорядком. — Ты съездишь к продавцу? — спросила Лера, пока мы расставляли тарелки на кухне. — Он тебе написал? — Да, я через полчаса примерно поеду, — ответил я, присаживаясь за стол. Спина благодарно опёрлась на жёсткую спинку стула. — Ты точно один справишься? Мы переглянулись через стол, на котором Соня уже с энтузиазмом орудовала вилкой. — Конечно, — твёрдо ответил я. — Любимая, пожалуйста, не переживай. Я ещё способен на небольшие вылазки во внешний мир. Соня, забравшись на колени к маме, игнорируя собственный стул, начала захлёбывающимся потоком рассказывать про пластилин и про то, как они с бабушкой сегодня слепили бегемота. — А потом мы вычёсывали Феню! — она размахивала вилкой так, что курица иногда летала по кухне, приземляясь на скатерть. — Бабушка сказала, что раньше из шерсти делали одежду, а я спросила, можем ли мы сделать одежду из Фени, а бабушка… — Сонечка, не играй с едой, — мягко прервала её Лера, подбирая кусок курицы, но глаза её, встретившись с моими, засмеялись. — Это всё Феня виноват! — настаивала Соня, пытаясь топнуть ногой. — Он тоже еду со стола разбрасывает! Это невоспитанный кот. — Как папа иногда, — подмигнула мне Лера. — Тоже свои носки разбрасывает. — Эй, — я сделал вид, что обиделся, поднося вилку ко рту, но Соня вновь завоевала внимание очередной темой: про то, как Миша со двора упал в лужу, когда они с бабушкой качались на качелях. — А я ему сказала, что он как в речке искупался! — гордо объявила Соня, откусывая морковку. — Ты у нас добрая девочка, — Лера погладила её по голове, поправляя взъерошенные волосы. Соня сияла, как маленькое, самое яркое солнышко, а потом вдруг сползла с маминых колен и побежала в комнату. Через минуту она вернулась, таща за руку перебинтованную в десяти местах куклу Маргошу. Вид у игрушки был такой, будто она пережила несколько войн и одну неудачную пластическую операцию. — Папусик, — она ткнула пальцем в плоское тело куклы, — а почему у Маргоши нет попы? Лера подавила смешок, прикрыв рот ладонью. Я отложил вилку, наклонился к кукле, делая вид, что внимательно изучаю её анатомию под светом лампы. — Х-мм, — сказал я самым серьёзным, профессорским тоном. — Наверное, ей сделали попэктомию. — Что? — Соня округлила глаза до размеров блюдец. — Это очень редкая и сложная операция по удалению попы, — я сложил руки на груди, изображая учёного. — Её делают в самых запущенных случаях, когда пациент слишком много сидит на стуле, и попа от этого стирается. Прямо в порошок. Лера хихикнула в салфетку, а Соня захохотала так заразительно и громко, что чуть не уронила Маргошу в тарелку. — Так не бывает! Не верю! — Бывает, — кивнул я с непроницаемым видом. — Вот у Николая Иваныча из больницы, помнишь, я рассказывал? У него вообще две попэктомии было. Одна от того, что он ведёт студенческий научный кружок, а вторая — от стула в ординаторской. — Костя! — Лера шлёпнула меня по плечу, хотя сама уже чуть ли не падала от смеха под стол. — Не пугай ребёнка! Соня же, окончательно развеселившись, схватила куклу и прижала её к груди. — Тогда я сейчас ей новую пришью, как настоящий доктор! — объявила она с важным видом и побежала за своей игрушечной аптечкой. Я хотел ей сказать что-то, как вдруг почувствовал, что комок боли в груди разрывается. В глазах потемнело. Это было слишком резко, без предупреждений, я вцепился пальцами в край стола. Вот и всё веселье. Вечеринка окончена. — Я… сейчас вернусь, — пробормотал я, отодвигая стул. Лера тут же насторожилась, но я, собрав остатки воли, поспешно улыбнулся, и вышел из кухни, стараясь идти ровно, не сгибаясь. В спальне, в полумраке, я успел сделать только два шага от двери. Потом ноги подкосились сами, и я рухнул на колени на мягкий ковёр. Всё. Это уже было чересчур. Грудь горела так, будто я весь вечер глотал угли. Кеторол и его защита рассыпались в прах. Я схватился за край матраса, вцепился в прохладную ткань простыни и бессильно завыл, приглушая звук в подушку. — Господи… — прошипел я сквозь зубы, сжимая кулаки, — твою мать… И тут дверь распахнулась. Соня не привыкла стучаться, когда ей срочно что-то нужно. — Пап, а где нитки? Я хочу… — Соня встала на пороге, застигнутая сценой, которую не должен видеть ни один ребёнок. Я не успел подняться, не успел сделать вид, что просто уронил телефон. Она увидела меня на коленях, сгорбленного, с лицом, искажённым мукой. — Папусик? — испуганно захныкала Соня. Я попробовал поднять голову, но мышцы не слушались, и я просто пробубнил что-то невнятное, чтобы успокоить, но Соня бросила куклу на пол и побежала по коридору. — Мама! Мама, папе плохо! Плохо! Я подполз к двери и закрыл её. Как же мне было стыдно, Боже! Я пытался отсрочить это мгновение, но дверь стремительно распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, содрогаясь. Глаза Леры метались по комнате, пока не нашли меня на полу у кровати. — Костя… — она присела рядом, её пальцы быстро ощупали мой лоб и шею. — Где? Где болит? — спросила она, и в её паническом шёпоте прозвучала такая беззащитность, что стало ещё хуже, чем от физического страдания. Я попытался ответить, указать, но новый, ещё более сильный спазм скрутил меня в узел, заставив издать животный вой, от которого у Леры побелело лицо. Она вскочила, подбежала к тумбочке и начала лихорадочно рыться в аптечке, шурша блистерами и опрокидывая баночки. — Где же… где… — сквозь зубы бормотала она, сбрасывая на пол коробку с пластырями. — В… в ванной… — прохрипел я, с трудом разжимая челюсти. — На полке… нимесил. Лера метнулась к двери, но тут же по ней заскреблись маленькие, отчаянные пальчики. — Ма-ам! Па-ап! — голос Сони уже граничил с истерикой. Крик был пронзительным, раздирающим душу. — Откройте! Что там?! Откройте! Лера разрывалась между мной и дочерью за дверью. Она открыла, повела её, вместе с собой, чтобы она не вошла, а потом вернулась со словами: — Сонечка, подожди минутку, солнышко! Супруга случайно разорвала упаковку, доставая таблетку НПВС. — Вы там что-то скрываете! — Соня начала колотить в дверь уже не кулачками, а, кажется, всем телом. — Папа умирает! Я знаю! Я видела! Лера взглянула на меня, в её глазах читалось полное отчаяние. Она передала мне бутылку воды. — Пей. Быстро. Две. Я еле-еле координировал движения, но всё же принял таблетки, пока Лера вновь приоткрыла дверь, загораживая проход, не пуская Соню внутрь. — Сонечка, папа очень устал. У него болит голова. Он сейчас выпьет таблетку, и всё пройдёт. — Нет! — выла Соня, и её вой сливался с моим стоном в подушку. — Он болеет! Он умрёт, как тётя Таня! Он лёг на пол и не встаёт! Тётя Таня была коллегой Леры, клиническим психологом в нашей больнице. Она умерла от рака шейки матки полгода назад. Мы старались оградить Соню, думали, что она не понимала… но дети чувствуют ложь взрослых интуитивно. А мы-то, психиатры с психологами, думали, что так грамотно всё скрыли. Я собрал все остатки сил. Подтянулся, схватившись за край кровати. Колени дрожали, но я сделал несколько шагов к двери. — Витаминка… — моё дыхание всё ещё было прерывистым. — Иногда папе становится нехорошо, но это проходит. Как дождик за окном — капает, а потом перестаёт. Соня с силой бросилась ко мне, обивая руками. — Ты не умрёшь? Ты обещаешь? Я присел на корточки, прижимая её к себе. Она так дрожала и захлёбывалась, что я просто не знал, что мне нужно ответить. — Сонечка, кто тогда будет с тобой в лошадки играть? Я себе не позволю. — Костя, — сдавленно сказала супруга, — давай я к продавцу с тобой вместе поеду? Или на завтра перенеси, скажи, что не можешь сегодня. — Как-то нехорошо… я обещал, — я поднялся, пожар на йоту притих. Он накатывал волнообразно. То сильнее, то слабее. — Мне больно уже не в первый раз. Я просто поеду, куплю и вернусь. Продавец сказал, что он куда-то уезжает. Это последний шанс урвать ту, которая бордовая, — сказал я тише, чтобы не услышала дочь. — Хорошо, — сказала Лера. — Но ты… будешь осторожен. И позвонишь мне, если что. — Я знаю, — ответил я. — Без геройств, дорогая. — Пойдём, солнышко, — Лера занялась Соней. — Папа сейчас уедет по делам. А мы пока мультик посмотрим. Соня шмыгнула носом, и они пошли в детскую. Я стоял ещё минуту в тишине прихожей, опираясь о косяк. Потом взял ключи с полки. Соня слишком сильно хотела эту бордовую восьмушку. Видела такую же на моих детских фотографиях. Она грезила ею и она её заслужила — за терпение, за то, что просто есть у нас. Просто взять и сдаться сейчас? Не поехать за её мечтой из-за боли? Какой же я тогда, к чёрту, отец?.. Это чувство долга, какая-то скрежещущая внутри мысль, что я всё ещё чего-то недодал ей, что нужно сделать больше, чем делаю я. Да и вообще вина за трудоголизм и бесконечные ночные дежурства заставляла собраться, взять себя в руки и сделать для неё всё возможное и невозможное. Не это ли мой родительский долг?..