Глава 7. Виолончель

Гул мотора был низким, назойливым, сливавшимся с точно таким же гулом в висках. Я впивался пальцами в прохладную кожу руля, оставляя на ней влажные отпечатки, пытаясь зацепиться за что-то материальное, чтобы не утонуть в волнах боли. Она разлилась по всему телу, став новой, пыточной формой существования. Каждый вдох теперь был похож на удар тесаком под рёбра, с хрустом и иррадиацией в спину. Нимесил оказался жалкой пародией на помощь, детским пластырем на зияющую рану. Мой организм, измученный месяцами молчаливого терпения, теперь открыто насмехался над слабыми НПВС. Ему требовался морфин. Трамадол. Тяжёлая и беспощадная лекарственная дубина, чтобы заглушить этот крик. А ведь когда-то я считал, что анальгин — это серьёзно. МКАД мелькал за окном. Машины проносились мимо. Я ехал медленно, прижимаясь к правому ряду. Сознание то и дело уплывало, фокусируясь исключительно на дороге. Я судорожно нащупал пульс на запястье. Он был сбивчивым и неровным, словно вот-вот сорвался бы в фибрилляцию желудочков. — Сука! — хрипло выругался я. Внезапный спазм заставил согнуться. Руки сами сорвались с руля. Машина, подчиняясь инерции, дёрнулась вправо, колёса с визгом чиркнули по отбойнику. Я ударил по тормозам, и меня швырнуло вперёд, ремень безопасности впился в плечо и ключицу. — Ты охренел, мудак? — крикнул водитель из проезжавшей мимо машины. Сзади заревел клаксон, ослепляющий свет фар заполнил салон. Я опустил лоб на руль, чувствуя как пот стекает по вискам. С одной стороны — боль, с другой — доблестные сотрудники ГИБДД. «Доехать. Хотя бы доехать». Минуту я просто сидел, дыша короткими, прерывистыми глотками, а потом снова тронулся. Практически тронулся умом. Рассудок витал где-то рядом, наблюдая за этим безумием со стороны и, кажется, делал ставки на исход. Я доехал до посёлка, в котором жил продавец, через вереницу сосен. Припарковался у калитки указанного дома — небольшого, аккуратного, с палисадником. Из-за двери выглянул мужчина лет пятидесяти в очках и клетчатой рубашке. — Константин? — спросил он, окидывая меня быстрым взглядом. Глаза задержались на моей руке, прижатой к боку. — Да, — кивнул я, еле вылезая из машины. Любое движение давалось с невероятным усилием. — Я за виолончелью. Мужчина отступил, жестом приглашая войти. В гостиной на столе лежал чехол. Красивый, глянцевый. Я открыл его. Внутри лежала восьмушка, маленькая, почти игрушечная. — Вот она, — довольно сказал мужчина. — Красавица. — Можно? — уточнил я, осматривая гриф и янтарный отблеск лака на деке. — Да, конечно, — ответил он. Я осторожно извлёк виолончель, потом продавец протянул мне смычок. Я зажал её между колен и провёл по открытой «ля». Звук родился мягкий, глубокий, неожиданно объёмный для такого маленького инструмента. Я наиграл первые ноты сонаты Вивальди в ми миноре. Кажется, именно о такой мечтала Соня, слушая записи Ростроповича. — Беру, — я достал конверт с деньгами. — Для ребёнка? — спросил продавец, улыбнувшись. — Для дочки, да. — Она будет счастлива, — кивнул мужчина, беря конверт, даже не пересчитывая. В этот момент очередная волна, более сильная и вероломная, накрыла с головой. Я резко согнулся, ухватившись за край стола. Из горла вырвался сдавленный стон. — Эй, с Вами всё в порядке? — продавец шагнул навстречу. — Аппендицит? Почки? Я выпрямился, выдавливая горькую усмешку. — Хуже. Рак. Любезность продавца сменилась растерянностью, затем щемящей жалостью, которую я ненавидел сейчас больше всего на свете. — Скорую вызвать? — испуганно пробормотал мужчина. — Нет, — я встал со стула, складывая виолончель, борясь с дрожью в руках и во всём теле. — Дома… дома вызову. Но тут же передумал. Дома? При Соне? Чтобы она опять меня таким увидела?.. — Хотя… — я провёл ладонью по лицу, стирая следы действия адреналина. — Если бы… сильное обезболивающее. Трамадол, морфин… что угодно. Главное, чтобы в дороге не остановили гаишники. Продавец застыл, оглядел меня с ещё более сильным ужасом, чем до этого. Он вышел в соседнюю комнату и вернулся с блистером в руке. — У меня… только парацетамол. От головы жене. Горький смех перешёл в короткий приступ кашля. — От такого количества НПВС у меня скоро язва откроется. — От количества чего? — нахмурился продавец. — Группа препаратов. Я врач, — я взял таблетку. Надежда умирает последней. Даже если это надежда на то, что глупый парацетамол хоть на минуту приглушит ад в груди. — Спасибо… Я поднял чехол. «Ещё немного. Осталось только доехать обратно. А там… там будет счастливая Соня. Ради этого можно и потерпеть. Даже если терпеть невыносимо».

***

Дом. Почти дом. Его серый фасад виднелся в конце улицы. Ещё несколько сотен метров. Ещё один поворот — и можно упасть. Машина дёрнулась, мотор захлебнулся. Я выжал тормоз, едва не вылетев в клумбу. В глазах снова потемнело так, что я не мог вынуть ключ из замка зажигания. Я бессильно бил кулаком по рулю, пока в висках не застучало, пока сознание не вернулось обжигающим глотком воздуха. — Помоги… — прошептал я в пустоту. — Если ты есть… если кто-то есть… помоги мне, прошу… Я не верил в Бога. Но сейчас молился ему, звёздам, вселенной — кому угодно. Только бы дотянуть. Я вылез из машины, схватил чехол, но тут же понял, что не донесу. В глазах плясала темнота. Я опустился на скамейку, прижимая чехол к груди, как раненый полумёртвый солдат прижимает знамя. — О, Костян! — раздался надо мной хриплый голос. Я поднял голову и увидел Вовку. Мой одноклассник, спившийся ещё в классе девятом. Он стоял передо мной с бутылкой в руке, в рваной куртке. Запахло убойным перегаром. — Помоги… донести, — выдавил я, не имея сил даже поздороваться. Он ошарашенно взял чехол, взвесил на руке. — Да оно же лёгкое! — засмеялся Вовка. — Ты шо, с похмелья? — Да я знаю, что лёгкое! — мой отчаянный крик разорвал тишину двора. — Мне больно! Больно настолько, что я сейчас сознание потеряю! Я согнулся, вцепившись обеими руками в бок, пытаясь удержать разрывающиеся изнутри органы, и завыл. Долгий, низкий, животный вой, в котором не было ничего человеческого. — Бля… Костян, ты чего? — Вовка протрезвел мгновенно. — Отведи… до двери, — я схватил его за рукав. — Пожалуйста… Он не стал спрашивать больше, подхватил под руку, взвалил чехол на плечо и поволок к подъезду. — Что с тобой, мужик? — буркнул он. — Ничего. Пройдёт. — Да хер там пройдёт! Ты как зомби. На наркоту что ли подсел? Я шагал, считая ступеньки до лифта. Мы зашли внутрь и доехали до двери. Я вырвал чехол у Вовки и сунул руку в карман за ключами. — Спасибо, — выдавил я. — Да ладно. Слушай, может врача реально? Выглядишь так, будто коньки щас отбросишь. — Нет. Дома уже. Спасибо ещё раз. Дверь захлопнулась за мной. Я рухнул на деревянный шкафчик для обуви, чувствуя, как его острый угол впивается в бедро, но даже эта боль казалась ничтожной по сравнению с тем, что творилось в груди. Чехол соскользнул из рук. — Папусик? — из коридора вылетела Соня, её глаза моментально нашли чехол. — Виолончель! Она завизжала так, что у меня заложило уши, бросилась к нему. Но в двух шагах от виолончели замерла. Радость сменилась недоумением. — Пап… — констатировала Соня, — у тебя губы синие. Я попытался улыбнуться, но тут мой взгляд встретился со взглядом Леры. Она стояла в дверном проёме кухни. Всё стало ясно без слов. — Морфин, — прошептал я. — Срочно. Лера выронила половник. — Соня, — сказала Лера, — иди в комнату. — Но виолончель… — Соня потянулась к чехлу. — Сейчас же! Лера никогда не кричала на Соню. Никогда. Дочь испуганно отпрянула, схватила чехол и побежала к себе. Лера уже набирала номер скорой, говорила быстро и чётко: — У нас тут онкологический больной, неотложное состояние. Нужен морфин. А я сидел на этом чёртовом шкафчике, и каждое движение — как падение в пропасть. Казалось, что сознание ускользало и вновь возвращалось ко мне обрывками. Я отключался каждые три минуты от ноцицептивной перегрузки. — Держись, — Лера присела передо мной, вцепляясь в плечи. — Держись, слышишь меня? Где-то за стеной Соня осторожно открыла чехол. Я слышал её шёпот: «Какая красивая…». Когда раздалось дребезжание дверного звонка, Лера бросилась открывать. На пороге стоял фельдшер. — Что случилось? — спросил он, окидывая взглядом прихожую. — У мужа рецидив онкологии, — сказала Лера уже без сомнений. — Он сегодня ездил за виолончелью для дочери, а вернулся вот… в таком состоянии. Фельдшер нахмурился и подошёл ко мне. Я сидел на шкафчике, согнувшись в три погибели. — Будете госпитализироваться? — Нет, — я снова с трудом разжал зубы. — У меня завтра ординаторы. И приём у онколога. Нужно просто… протянуть до утра. — Доктор? — грустно вздохнул фельдшер. Я кивнул. — Как до этого дошло? — пробормотал он, открывая укладку. — Терпел, — выдавил я сквозь очередной приступ дрожи. — Придурок. Он достал ампулу и наполнил шприц. — В мышцу? — Да. Я не мог даже закатать рукав. Лера сделала это за меня. Руки стали деревянными, не способными ни на какое движение в принципе. — Сейчас будет больно, — предупредил фельдшер. — Смешно. Инъекция. Острая жгучая волна, разливающаяся в мышце и… медленное, очень медленное, долгожданное облегчение. Как будто кто-то повернул выключатель ада. Лера молча стояла рядом. По её щекам текли слёзы, но она тут же вытирала их, пытаясь собраться. Фельдшер заполнял документы, что-то писал, спрашивал Леру про мой анамнез. Я почти не слушал, концентрируясь только на том, стало ли легче. — Полностью подействует через полчаса примерно, — он закрыл укладку. — Если станет хуже — повторно вызывайте. Лера кивнула, и дверь закрылась. Я облокотился на стену. Впервые за всё это время я мог думать не только о боли. — Пойдём, — Лера взяла меня за руку, и я позволил ей отвести меня в комнату. Я лёг на кровать и провалился в сон — без мыслей, буквально сразу же. Последнее, что я услышал — тихий скрип виолончели из комнаты Сони.