Глава 8. Добро пожаловать в ад

Под утро Феназепам принялся истошно орать за дверью похлеще немецких воплей моего будильника. Я пытался игнорировать, Лера спала. Но в какой-то момент терпеть стало невозможно, и я открыл ему дверь с тихими матюками. Сон сняло как рукой. Я отправился в ванную, чтобы побриться и вообще привести себя в порядок. Вчерашний ад вспоминался мной как в тумане, однако отголоски той поездки за инструментом до сих пор теплились в моём теле дымкой опиоидного помрачения. Волны тошноты накатывали до сих пор. Кажется, пару раз за ночь я вставал, чтобы очистить желудок. Но это я тоже очень плохо помнил. Спустя время Лера проснулась, началась утренняя суета, Соню нужно было собирать в садик. Она носилась по квартире с криками: «А почему у виолончели такая длинная палочка?». — Это смычок, витаминка, — ответил я, счищая белую пену бритвой. — Палочка — это уже что-то про туберкулёз. — А что такое туберкулёз? — Соня вбежала в ванную, сверкая любопытными глазами. — Это такая инфекционная болезнь. В организм человека попадает палочка Коха и вызывает там сначала первичный комплекс из очага экссудативно-некротического поражения, лимфангита, лимфаденита, а потом… Соня не дослушала, побежала доставать Леру, спрашивая, почему люди икают. Я смыл остатки пены, провёл рукой по щекам и вышел на кухню, где супруга уже наливала кашу из кастрюли в плошки. — Доброе утро, — настороженно сказала она, ставя передо мной тарелку с овсянкой, — как ты себя чувствуешь? — Как-то… хреновато, — желудок свернулся в твёрдый, неприятный комок при виде еды. Из-за тошноты есть было невозможно. — Чувствую себя выжатым. Пока Соня скакала по квартире и не участвовала в нашем диалоге, Лера нашла возможность высказать мне всё, что она думает по поводу вчерашнего инцидента. — Костя, — тихо начала она, — ты понимаешь, что это было почти самоубийство? Ты едва до дома доехал и выл на пороге при Соне. Я всё понимаю, что это было сделано из благих побуждений, но так больше не может продолжаться. Я ужасно испугалась за тебя вчера. Она взяла мою руку холодными пальцами. Лера была права… вчера я балансировал на лезвии. — Всё это самопожертвование, — продолжила Лера, — работа, трудоголизм, молчание. Ничего из этого не должно быть нормой. Ты не железный. И мы тоже. — Я понимаю, дорогая, — выдохнул я, соглашаясь с каждым её словом. — Я постараюсь исправиться. Просто всё это чувство долга, вся жертвенность во имя чего-то более ценного, чем моя жизнь, настолько плотно вшито в личность, что… очень тяжело избавиться. — А ты постарайся, — Лера поцеловала меня в уголок губы. — У тебя ещё и воля несгибаемая. Вот направь её не на самоуничтожение, а на что-нибудь продуктивное, — она на секунду отстранилась. — И вообще откуда такая низкая самоценность? Почему ты считаешь, что твоя жизнь менее ценная, чем какая-то абстрактная идея служения? — Вообще, если мужская самоценность формируется на основе раннего детского опыта, социальных ожиданий и стереотипов маскулинного поведения, то… — Я просила не о лекции, — улыбаясь, перебила Лера. — Ты интеллектуализируешь свои переживания, потому что тебе плохо или тебя что-то напрягает сейчас? — Да, прости, — я усмехнулся в ответ. — Интеллектуализация — моя извечная беда. Всегда туда бегу, если не справляюсь. — Я в курсе, — Лера вернулась к раковине, чтобы поставить помытую чашку в шкаф. — Предлагаю обсудить это, когда ты будешь в более удобоваримом состоянии и потребность прибегать к психологическим защитам снизится. Я кивнул, впихнул в себя пару ложек каши, но тошнота только усилилась, поэтому насилие над собой пришлось прекратить. Мы продолжили собираться, одели Соню, доделали последние утренние дела и вышли на улицу.

***

Как только мы попрощались с Лерой на КПП, и я пересёк порог своего отделения, на меня тут же обрушился шквал голосов. Я едва успел сделать шаг вперёд, как тут передо мной выстроились четверо молодых людей в белых халатах. Лена стояла посреди них, довольная, как кошка, которая только что разорила скворечник. — Константин Викторович! — обратилась ко мне Лена. — Мы Вас все тут уже заждались! — она обернулась к ординаторам. — Коллеги, это Константин Викторович Клингер, Ваш наставник. К нему можно обращаться по любым вопросам, он будет проводить занятия и помогать с пациентами. Я кивнул, соглашаясь со словами Лены, пробегая взглядом по лицам студентов. Двое девушек и двое парней. Трое из них ничем не примечательны. Открытые, немного взволнованные, но вот четвёртая… Она стояла чуть поодаль, поправляя чёрные волосы, собранные в тугой, безупречный хвост. Чёткие стрелки с тёмно-бордовой помадой делали лицо холодным, словно январский лёд, в котором тонут последние отблески тусклого солнца. Кристина?! Показалось, что я совершенно забыл, из чего должен состоять акт дыхания. Из-за разбушевавшегося адреналина, я почему-то не мог вдохнуть. Смотрел на неё таким взглядом, как будто мне самому не помешало бы лечь в психиатрическую больницу. Настолько безумными и растерянными, наверняка, стали мои глаза. Кристина Астафьева… Моя бывшая пациентка, которая лежала здесь семь лет назад с тяжёлым депрессивным эпизодом, меланхолическими раптусами и самоповреждающим поведением. До сих пор, вспоминая её страшные, гноящиеся порезы на руках, мне становится дурно. Она заметила мой взгляд, и уголок её губ дрогнул, узнав в ответ. Так минималистично, так неуловимо, что по коже пробежали мурашки. — Константин Викторович, — продолжила Лена, возвращая меня из оцепенения в реальность, — покажите коллегам отделение. Потом уже на Ваше усмотрение — отпускать или занять чем-то докторов, — заведующая подмигнула. Я собрался, почувствовав, как натягивается на лицо дежурная профессионально-приветливая маска, выдавил улыбку и произнёс что-то про приятное удивление и радость сотрудничества. Экскурсия по отделению прошла, как в тумане сквозь мутное стекло. Я водил их по длинным коридорам, показывал палатные арки, пост медсестёр, процедурный кабинет. Говорил о режиме, документах, графике дежурств, но бормотание моё было пустым. В мыслях я постоянно возвращался к Кристине. И вот в маленькой комнате для персонала я не выдержал. Не мог лицемерить больше. — Елена Михайловна, — я повернулся к ней, опираясь ладонями о кухонный стол, — можете показать уважаемым коллегам, где лежат истории болезни? Архивный шкаф в ординаторской. Заведующая кивнула, повела ординаторов, их халаты замелькали в дверном проёме. Но я остановил Кристину пристальным, тяжёлым взглядом. Она замедлила шаг, будто только и ждала этого. Мы остались одни. — Кристина… — наконец, выдохнул я, когда звуки голосов затихли. — Я рад видеть тебя. Искренне. Но… почему дети? Почему психиатрия? Ты же… — Очень больна? — Астафьева закончила за меня. Я замолчал, разглядывая её. Как же она выросла, чёрт побери. Из сломленного подростка превратилась в отточенную девушку с ледяной ухмылкой. — Константин Викторович, — Астафьева скрестила руки на груди, и на её запястье блеснула пряжка кожаного браслета, — Вы не изменились за эти годы. Всё так же хотите уберечь своих пациентов, бросаясь грудью на амбразуру. Я уставился на неё ещё более пристально, но оттого не менее растерянно. — Я поступила точно так же, как поступили Вы, — продолжила Кристина, принимая этот напряжённый зрительный контакт. — Не Вы ли рассказывали мне, как сами лежали с депрессией в этой больнице? — Ты помнишь?.. — остолбенел я. — Я помню всё, Константин Викторович, — тёмно-бордовые губы вновь растянулись в усмешке. — Каждое слово, которое Вы говорили мне после срывов. Каждую беседу в том кабинете, который Вы сегодня показывали коллегам, — Астафьева вдруг стала более серьёзной. — Если бы не Ваше лечение, я бы сейчас не стояла здесь. Не закончила бы медицинский с красным дипломом. Не мечтала бы стать психиатром, — девушка хитро прищурилась и, наконец, заключила. — Спасибо Вам. Тишина. — Тогда… — ком прошлого встал поперёк горла, и я сглотнул его, отпуская оставшуюся тревогу. — Пожалуйста. И добро пожаловать в ад, коллега, — я пожал ей руку. Кристина рассмеялась, пробила-таки кромку зимнего льда, высеченную на её лице. — Ничего не может быть хуже ада душевной боли. Здесь скорее… рай, — сказала Кристина и вышла к остальным, оставляя меня в полном и беспросветном шоке.

***

Я завёл ординаторов в учебную комнату и принялся рассказывать им про сбор анамнеза, напомнил про общую психопатологию вкратце, обратил внимание на самые важные нюансы, а затем встал около доски, чертя схему. Утром морфин ещё держал боль на расстоянии, но час за часом, химический щит начинал таять, и я с ужасом ждал того момента, когда же случится приступ, и что мне нужно будет делать, когда меня скрутит в прорывной боли. Неотвратимо возвращалось всё: и тянущее ощущение в правом подреберье, и распирающее давление в области плевры. Иногда животный страх сбивал с мысли, но я собирал себя по частям снова и снова, не давая красным сигналам тревоги поработить субличность врача. Я сжал мелок в пальцах чуть сильнее, переводя дыхание в бесшумное, низкоамплитудное вздымание грудной клетки, уменьшая боль. — Таким образом, — продолжал я, — концепция уровней личностной организации Отто Кернберга, интегрирующая психоаналитическую теорию объектных отношений, эго-психологию и достижение структурного диагноза, постулирует существование континуума от невротического и пограничного уровней до психотического. Мелок скрипел по зелёной эмали, оставляя разборчивые белые буквы. Линии требовали концентрации и усилий, но боль уже пульсировала в такт сердцебиению. Я отступил, чтобы окинуть взглядом написанное и схему. — Это более углублённая информация, которую больше изучают клинические психологи, чем врачи, но нам это нужно для понимания пациента на сегодняшнем клиническом разборе, коллеги, — я вздохнул, зажмуриваясь от укола в груди. — Каждый уровень здесь репрезентирует не конкретную нозологическую единицу, а уникальную конфигурацию структурных характеристик, определяющих адаптацию, типологию объектных отношений и потенциал вмешательства. Я обернулся к аудитории. Ординаторы следили за мной с интересом. Мы уже познакомились со всеми. Артём, например, рыжий и самоуверенный, действовал мне на нервы в течение всего занятия. Он что-то строчил в тетради, покачивая ногой. На носу его зрел не менее раздражающий красный прыщ. Ещё один спазм, уже более жгучий, пронзил бок, и я незаметно прижал локоть к ребру. — Из этого… задам следующий вопрос, — я собрал всё, что от меня осталось, в кучку и натянул ещё более наряжённую маску авторитетности. — Чем отличается психотический уровень от пограничного в контексте защит. И там, и там ведь примитивные. Пока тянулась пауза, ординаторы листали сегодняшний конспект, я смог немного отдохнуть и присел за преподавательский стол. Артём отложил ручку и первым поднял взгляд. Кажется, он от всей души желал поскорее отделаться, сформулировать что-то очевидное. Наверняка, надеялся, что «всё гениальное просто». — Ну, это же в общем-то понятно, — сказал он, развалившись на стуле. — На психотическом уровне человек в бреде уверен, а на пограничном — сомневается. Хотя… — ординатор пожал плечами, и этот легкомысленный, пренебрежительный жест ещё сильнее взбесил меня. — Константин Викторович, а зачем мы всё это так глубоко разбираем? Вы же сказали, что это задача клинической психологии. Мы МКБ-10 используем. — Нет, Артём, это неверный ответ, — прозвучал я резче, чем планировал. — Уверенность или сомнение в бреде — это следствие и феноменология. Мы говорим о структурных различиях. И говорим не из академического интереса, а потому что на клиническом разборе сложного пациента мы должны понимать его уровень организации, чтобы лечение было адекватным вмешательством, а не просто набором случайных действий. Я отпил из бутылки воды, стараясь не думать о разлитом чудовище внутри. И тут медленно поднялась рука Кристины. Она выглядела спокойной, сосредоточенной на мне, а не на конспекте. Я указал ладонью на неё, давая слово. — Отличие, — Кристина выпрямила спину, — в том, что на пограничном уровне эти защиты, хоть и искажают восприятие, могут временно снижать интрапсихическое напряжение, не разрушая полностью идентичность и способность тестировать реальность. На психотическом уровне эти же защиты применяются тотально и деструктивно, что не снижает напряжение, а ведет к его усугублению, полной дезорганизации идентичности и утрате контакта с реальностью. В учебной комнате стало очень тихо, даже боль на мгновение отступила. Отхлынула перед ясностью и точностью формулировки Астафьевой. Она понимала. Я ещё какое-то время смотрел на неё, на это бледное, серьёзное лицо, и чувствовал странную смесь из профессиональной гордости и какой-то отцовской нежности. А поверх этих чувств было более сложное — признание равного. — Совершенно верно, — твёрдо сказал я, привставая со стула. — Блестяще, Кристина. А теперь, прошу Вас, коллеги, мы пойдём к пациентке, но мне нужно будет спросить у неё разрешение на беседу. Сейчас я зачитаю анамнез, а потом Вы тихо постоите в коридоре. Нужно будет сформулировать диагноз, прогноз, сделать фокус на психопатологическом анализе мышления. Ну и, конечно, обосновать свой ответ. Я зачитал анамнез. Много времени это не заняло, только приходилось периодически останавливаться, чтобы подышать. Я успешно маскировал одышку под перелистывание страниц и поиск более важной информации о пациентке. В итоге я провёл их в другое крыло. Студенты разглядывали бумажных журавликов, фортепиано у стены в столовой, рисунки пациентов на пробковых досках. Для них всё это было в новинку, в отличие от Кристины. Она шагала по отделению, как будто вернулась к себе домой, и, кажется, в поведении её читалась нотка щемящей ностальгии. Я попросил их постоять в коридоре, а сам зашёл в палату, думая, как лучше обработать психотическую некомплаентную пациентку, чтобы она согласилась поговорить с ординаторами, учитывая всю её нигилистичную настроенность. — Алиса, доброе утро, — сказал я, вставая около её койки, демонстрируя максимальную вовлечённость и доброжелательный тон. — Как ты себя чувствуешь? Пациентка сидела на кровати, смотря на меня практически с презрением. — У меня всё отлично, — выдавила она. — Рад слышать, — кивнул я, понимая, что она диссимулирует. Но сейчас это было второстепенно. — Знаешь, я много думал о нашей прошлой беседе. Ты говорила о «полноте восприятия» и о том, что твоя логика объёмна. Мне, как врачу, важно понимать не только болезнь, но и уникальные состояния человеческого сознания, — заливал я с каменной серьёзностью, чтобы она не отказалась от разговора. — Со мной сейчас молодые доктора в коридоре. Большинство из них, как и я, мыслят линейно, — я прислонился к стене, чувствуя, как боль снова начала отвоёвывать территорию. — Ты могла бы показать им фрагмент своей реальности. Для того, чтобы они увидели, как устроена твоя объёмная логика. Это могло бы стать уникальной демонстрацией пересечения слоёв экзистенции в условиях клинической среды. Если ты, конечно, не против. Алиса изучающе смерила мою фигуру взглядом, а затем перевела его в коридор, замечая там столпившихся коллег. — А, эти? — вдруг спросила пациентка. — Да у них же умы зашорены учебным бардаком. М-мм, ладно… — она сделала паузу. — Допустим. Что Вы хотите увидеть? Обычный пример? Или же скучные цепочки следствия и причин: «А», потом «Б», потом «В»? — Если ты согласна поговорить, то мы можем пройти в кабинет. А там ты решишь, чем именно захочешь поделиться с нами сегодня, — я заметил, как она наполняется подобием воодушевления. Насколько ей это позволяло эмоционально-волевое снижение. Мы дружной толпой проникли в маленькую комнату и захлопнули дверь. Ординаторы расселись на подоконник и раскладной стул, Астафьева, не найдя места, встала в углу, внимательно наблюдая за девочкой. — Итак, Алиса. Ещё раз представлю своих коллег, — начал я, — они очень хотят послушать то, что ты могла бы нам передать. Из своего опыта или просто своего состояния сейчас. — Опять пытаетесь вывести меня на координаты, — немного оживляясь, сказала она. Отстранённость при этом амбивалентно встраивалась в ткань её монолога. — Первая единица — это я, как точка отсчёта. А Ваших коллег… четверо. Четыре стихии, через которые должен пройти проводник, чтобы завершить цикл. Всего нас шестеро, и это уже можно считать гексаграммой, символом гармонии духа и материи после прохождения через стихии. Мы уже сложились в процесс, в слои смысла, которые накладываются друг на друга, как плёнки. Это и есть объём. Ясно? Студенты переглянулись. Я ещё немного порасспрашивал её, чтобы она как можно более обширно раскрыла бредовую фабулу. И девочка, на удивление, говорила свободно. Высказала нам почти всё, за что можно было зацепиться для анализа. — Спасибо, Алиса. Очень наглядно, — кивнул я, закрывая историю. — Теперь, может быть, коллеги захотят что-то уточнить, чтобы увидеть… многомерность. Если ты разрешишь. И Алиса одобрительно хмыкнула. На неё посыпался целый поток вопросов. — Привет, Алиса, — пробормотал Артём, вчитываясь в свои каракули на листочке. — Крутая концепция, правда. Вот ты сказала про номер кабинета за пару вопросов до завершения беседы. А что, если бы номер был, например, «115»? Что бы это тогда означало? Как система подстраивается под действительность? — Вы думаете, — Алиса холодно вздёрнула нос, — что знаки являются бусинами, которые можно нанизать в любом порядке? Это уже другая формула, — практически зарычала она. — Указание на вмешательство воли другого, отдельный фактор. Анна осторожно подняла руку, в то время, пока Артём съёжился на подоконнике, поверженный. — Алиса, ты сказала, что чувствуешь и важность в системе духа, и иллюзорность. Тяжело ли, когда противоречивые чувства сосуществуют? Не возникает ли от этого перегруженности или пустоты? — Наконец-то что-то не идиотское, — взгляд пациентки смягчился, стал задумчивым. — Я вижу и скелет, и душу. Материя становится призрачной, а дух слишком реальным. Когда слои расходятся, между ними образуется щель, и я называю это «зиянием». В зиянии нет ни смысла, ни бессмысленности. А перегруженность — это голоса ангелов. — Спасибо, Алиса, это важное уточнение, — сказал я, указывая ладонью на Илью, поднявшего руку. — А не бывало ли у тебя такого, что ты хотела отгородиться от этого мира? — произнёс он, украдкой посматривая на меня. — Чувствовала, что тебе легче в одиночестве, нежели с другими людьми? — Конечно, — гордо заявила девочка. — Я — наблюдатель на границе слоёв. Я пытаюсь смотреть, а не просто ставить галочки. — А бывало такое, что появлялось ощущение, будто кто-то перекладывал твои мысли или как-то воздействовал на тебя? — спросила Астафьева. — Или кто-то управлял телом, помимо твоей воли? — Да… — замешкалась пациентка. — Мной управляют ангелы, как будто это озарение. Разум подтягивает образы и символы, чтобы облечь это в форму, которую можно удержать. Без озарения и наполнения вспышка является мукой, убийством подлинной сути. — На этом, пожалуй, остановимся, — сказал я, понимая, что пациентка глубоко ушла в своё резонёрство, и её слова уже смешались в кашу бесплодного мудрствования. — Алиса, большое спасибо за эту беседу. Это было ценно для всех присутствующих. Надеюсь, для тебя тоже. Я отвёл девочку обратно. Ординаторы оживлённо шушукались в коридоре. Но, чтобы не смущать Алису, я молча подозвал их за собой в учебную комнату в другом крыле, так как она не должна была слышать наши «клинические сплетни». — Итак, — я захлопнул дверь, когда все оказались в сборе, — что мы только что наблюдали? — Шизофрения, — коротко сказала Кристина. — Параноидный синдром с систематизированным бредом. Синдром Кандинского-Клерамбо, мышление грубо нарушено, доминирует резонёрство и разорванность. — Да, всё верно, — ответил я, присаживаясь на стул. Стоять больше не было сил, всё было брошено на борьбу с болью. — Алиса и впрямь очень много резонёрствует, отвечает на вопросы, строя сложные, оторванные от реальности, абстрактно-философские рассуждения на простые темы. Речь многословна, но малосодержательна по существу. Мышление ориентировано… — я вдохнул на середине фразы, потому что воздуха резко перестало хватать, — на субъективный мир символов. Пациентка наделяет обычные объекты смыслом, доступным только ей. Разноплановость проявляется в противоречивости высказываний, а в конце нашей беседы, если вы заметили, речь больше напоминала разорванность, когда логические связи между предложениями полностью утратились. Кто-нибудь знает, как называется бред, который мы наблюдали? Анна робко протянула руку вверх: «Бред особого значения?». — Совершенно верно. Центральный симптом, — сказал я, расстёгивая верхние пуговицы халата в надежде, что дышать станет легче. — Объяснять, думаю, не нужно. Кандинский меня больше сейчас интересует. «Управление ангелами» описывается как насильственность и «сделанность». Процесс мышления с «подтягиванием образов» воспринимается как управляемый извне. Это характерно для идеаторных автоматизмов. Голоса ангелов указывают на псевдогаллюцинаторные переживания. — И негативные симптомы, — пробубнил Илья. — Отстранённая, амбивалентная, пассивная. Ещё и неологизмы использует. — Верно… Так, — сказал я, поднимаясь со стула вновь, — какие-то есть вопросы по пациентке? Кристине отдаю на курацию, раз уж она первая диагноз поставила. Если что-то хочется спросить — спрашивайте. Но с моей стороны на сегодня всё. Коллеги засуетились, потихоньку собирая вещи. Вопросов, по всей видимости, не осталось. Боль уже выла во мне. Их поспешные сборы были на руку, потому что я мог позволить себе спрятаться в кабинете у Лены и выпросить ещё один укол кеторола. Они выходили из учебной комнаты, прощались, а я отвечал им на автомате, думая лишь о том, когда же они все покинут аудиторию. Терпение натянулось до предела, готовое лопнуть. Чудовище намеревалось в любую секунду пробить маску врача со всей своей неумолимой жестокостью…