Глава 9. Приговор

Я вышел в коридор. Боль, которую я так отчаянно сдерживал интеллектуальной нагрузкой, разом хлынула, как прорвавшая баррикаду вода — горячая, тягучая, всепоглощающая. Казалось, она разрывала ткань лёгкого изнутри. Я прикрыл глаза, чувствуя, как на лбу выступает липкий, холодный пот. Дышать стало тяжелее, будто я пытался вдыхать через мокрую тряпку. Я шёл по коридору, держась за стены, нельзя было привлекать внимание, и я закусил губу, чтобы не застонать. То и дело из горла вырывались короткие, судорожные выдохи. — Константин Викторович, Вы чего? — встревоженно спросила Тамара Олеговна, проходившая мимо. — В порядке, — я махнул ей рукой. Сейчас было не до медсестёр. Вся концентрация сошлась на одной точке карты отделения — кабинете Лены. Пол поплыл по краям зрения, звуки отделения смешались в кашу, вместе со светом ламп коридора. Наконец, моя рука нащупала ручку двери. Благо, хоть эта дверь не запиралась на трёхгранник. Лена сидела за столом и заполняла журнал. Я увидел, как она раздражённо подняла глаза на вошедшего, и, заметив меня, кажется, опешила. — Господи, Костя, что случилось? — спросила она, собравшись мгновенно. С лица стёрлась первичная паника. Я старался выдавить наиболее лаконичное объяснение, но в итоге просто стоял на пороге, впиваясь пальцами в правый бок. Похоже, из моих сжатых зубов всё-таки вырвалось практически бессвязное: «Не могу… Лен… Кеторол». Заведующая стала ещё более напряжённой, схватила меня за запястье, нащупывая пульс. — Твою мать, идиоты, — прошипела она себе под нос, но я понял, что это обращение не ко мне. — Довели преподавателя. Процедурка свободна? Марина там? — Без понятия, — прохрипел я. Лена взяла меня под руку железной хваткой и потащила обратно в коридор. Я плёлся, спотыкался, уже почти не видя, куда иду. По дороге я чуть не врезался в Николая Иваныча. Мужчина остановился, сдвинул очки на лоб, а Лена быстро извинилась. Не было времени на церемонии. Процедурный кабинет оказался занят. — Марина, выйди, пожалуйста. Срочно, — грозно сказала заведующая, отворяя граночкой механизм. — Елена Михайловна, в чём дело? — спросила медсестра, уже начиная звенеть пустыми лотками. — Всё нормально. Минут пятнадцать никого сюда не пускай. Никого, поняла? Лена захлопнула дверь перед носом Марины, я взобрался на кушетку помогая себе руками, перевернулся на левый бок — так было чуть легче. Боль пульсировала в такт бешеному сердцебиению, раскалённым шаром растекаясь по межреберьям. Лена хлопнула дверцей шкафа, звякнула ампулой. Я услышал щелчок отломанного кончика, шуршание упаковки шприца, запахло проспиртованной ватой. — Давай, котичек, держись, — сказала она, вводя иглу в мышцу. Боль от инъекции была приятной, она на секунду отвлекла меня. Лена принялась вводить раствор, жжение расползалось по ягодичной мышце, успокаивая от ужаса осознания. — Всё, — она резко вынула иглу и прижала к месту прокола вату, — пять минут не встаём. Монстр пока не желал сдаваться, бушуя, возмущённый вторжением. Заведующая выбросила шприц, вымыла руки, а потом села напротив, сверля меня тяжёлым, уставшим взглядом. Я разжал челюсти. Через минут десять я уже смог сделать более глубокий вдох. — Когда приём у Вельнивецкого? — спросила Лена. — Сегодня, — ответил я, выждав паузу. — В пять. — Сегодня?! — она вспыхнула практически яростью. — И ты тут до трёх с ординаторами резонёрствовал, педагогические приёмы отрабатывал? Костя, ты совсем? Мог бы мне сказать! — В смысле?.. — пробормотал я. — А кто за меня бы доработал?.. У них первый день. — Ага, а у тебя такими темпами скоро последний будет, — съязвила Лена. — Посмотри на себя, котёнок! Такие боли — это не «поболело и прошло». Это уже страшно, — она встала, начала суетливо ходить по процедурке, теребя мочку уха. — Всё. Хватит. Уходи и считай, что ты отпросился. Я всё прикрою, но ты сейчас, чёрт тебя побери, переодеваешься в гражданку и едешь к онкологу. Не в пять, а как можно быстрее. Посидишь там у него в коридоре, вдруг пораньше примет. Я попытался приподняться на локте, кеторол возвёл дамбу между мной и агонией. — Лен, я не могу просто взять и уйти. У меня же обязанности. — Можешь! — она почти крикнула, но тут же осеклась и понизила голос. — Мне очень страшно, когда вот такое происходит. Я психиатр, я не смогу реанимировать тебя. Ты знаешь, сколько лет я не тренировала сердечно-лёгочную? — глаза её округлились. — Много! Уходи, пока можешь идти сам. Я вызову такси. — Такси — лишнее, — ответил я, вставая, наконец, с кушетки и приводя себя в порядок. — Сам вызову, с тебя денег не возьму. Я дошёл до гардероба, переоделся, с трудом снимая халат. Хирургичку снять не смог, просто накинул пальто поверх. Прикасаться к груди было мучительно. Я дошёл до КПП, скинул Лере смс-ку: «Я беру такси до центра. Машина твоя. Меня не жди, езжай домой», а потом сделал вызов в приложении. Таксист приехал быстро, минуты через три. Водителем оказался мужчина лет пятидесяти, в потрёпанной кепке на голове. Он всю дорогу бубнил про пробки, но я уже не мог слушать. Я плакал и смотрел в окно, где мелькали рекламные щиты, люди и провода, провожая меня в путь, на котором, скорее всего, навсегда изменится моя жизнь.

***

Всё было решено ещё до того, как я снова постучал к Вельнивецкому. Срезы КТ с контрастом я мельком разглядел ещё в кабинете лучевой диагностики. Ничего хорошего на них не было. Кабинет ничуть не поменялся: те же папки с пожелтевшими ярлыками на полке, тот же старый монитор. Изменился только сам онколог — морщины вокруг глаз стали глубже, залысины на лбу отступили ещё на сантиметр вверх. Вельнивецкий щёлкал мышкой, перелистывая срезы, лицо становилось суровее с каждой минутой. Он отодвинул заключение рентгенолога, наклёпанное на коленке. — Садись, Костя, — он кивнул на стул около себя. Но я не хотел. Слова подобные фразе «Присядьте, Константин Викторович» вызывали во мне флешбэки. Я опёрся о стену, прижимая ладонь к рёбрам, заглядывая в его компьютер, чтобы увидеть лучше. — Локальный рецидив в зоне послеоперационного рубца, — сказал он, обводя пятно неправильной формы в левом лёгком. — Но это, к сожалению, не самое страшное. Он переключил изображение. Чёрт. — Видишь эти спикулообразные затемнения? — вопрос онколога был риторическим. Я видел. Это был звёздный свод моего ада. Мелкие, чёткие, как дробь, метастазы в печени. Он снова докрутил срезы к органам грудной клетки. Уплотнения в ткани правого лёгкого сливались в причудливые «снежные хлопья», в рёбрах светились множественные гиперденсные пятна, а в средостении… — Инвазия в перикард… — прошептал я, и наконец силы покинули ноги. Я опустился на стул. Виталий Сергеевич вздохнул, отодвинувшись от монитора. Свет от экрана ложился на его маскообразное лицо. — Ситуация очень серьёзная, Костя, — сказал Вельнивецкий, собираясь с мыслями. — Ты сам всё прекрасно видишь. Прогноз без лечения до двух месяцев. Что-то дрогнуло во мне. Пальцы сами собой сжались в кулаки. — С паллиативной терапией, с качественным обезболиванием, можно рассчитывать на год, — заключил он. Год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней. Соня должна будет пойти в первый класс, Лера собиралась записаться на повышение квалификации. А я… — Радикальное лечение невозможно, — продолжил Виталий Сергеевич, перебивая ход моих чёрных мыслей. — Можно попробовать агрессивную лучевую, чтобы уменьшить боль и гемоптизис. Если рассматриваешь иммунотерапию, то пембролизумаб. Но этот шанс на пролонгацию жизни очень… низкий. Во-первых, мутации будут делать в лаборатории месяца два, у них сейчас нагрузка высокая из-за потока. Во-вторых, не факт, что тебе подойдёт. — Ну да, — горько и коротко усмехнулся я. — Иммунотерапия при такой распространённости и тотальной диссеминации, — я закрыл глаза. В темноте до сих пор стоял срез со «снежными хлопьями». — Медиана выживаемости крайне низкая, — он не стал смягчать. Самое страшное и самое честное, что он мог сделать. — Делали бы они анализ на мутации быстрее, можно было бы… Если б был ответ опухоли, то, может быть, полтора года… — Кажется, прогрессия стремительная, — выдохнул я. — Нет смысла заморачиваться. Хрен знает, когда будут эти результаты. Они могут оказаться ненужными. — Ты прав. Ты прав… — онколог снял очки, устало протирая глаза. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы купировать боль. Но ложные надежды не сдались никому. И тут случилось это. Не от боли, которая уже отступила под действием кеторола в тлеющий фон. Не от страха смерти — с ним я смирился моментально. Оно нахлынуло внезапно, сокрушительно, прорвав все плотины стоицизма и врачебной сдержанности. Слёзы. Горячие, постыдные, неудержимые. Они потекли по щекам, капая меж дрожащих пальцев. Я плакал не о себе. Я плакал о них. О Елене Михайловне, которая возилась со мной, как со своим сыном, о Лере, которую любил всем сердцем, о Соне, которой нужен отец. Она ведь попросит научить её играть, а я смогу ли показать ей, как правильно держать смычок? Смогу ли продемонстрировать, как ставить на гриф пальцы? Успею ли?.. — Госпитализируемся? — спросил Вельнивецкий, почти отечески протягивая коробку салфеток. Я помотал головой, с силой вытирая лицо. — Рецепт. На наркотики. — Костя… — прошептал он. — Настолько больно?.. — Да, — кивнул я. — А с госпитализацией… Не могу бросить работу. Не могу лечь и ждать. И семью… не хочу превращать ночи Леры в ад, детство Сони, — слёзы навернулись на глаза с новой силой, и я не договорил, чтобы не падать лицом в грязь окончательно. По голосу было бы слышно, что он готов сорваться в любой момент. Вельнивецкий долго смотрел на меня, потом молча потянулся к стопке рецептурных бланков. — Что выписывать? — спросил он, выводя имя пациента и дату рождения. — Морфин. И налоксон. На всякий случай. — Налоксон, надеюсь… — он приподнял брови, — не для того, чтобы снять с меня ответственность за твою передозировку по документации. — Нет, я просто знаю, что будет хуже. У меня нет суицидальных мыслей. Пока. Виталий Сергеевич тяжело вздохнул, ручка заскрипела по бумаге. Закончив, Вельнивецкий протянул мне листы, и я взял их, сунул в паспорт, чтобы не потерять. — Приходи в понедельник. Соберём консилиум, обсудим лучи, — Виталий Сергеевич встал, положил руку мне на плечо. Этот жест был полон беспомощной человеческой скорби. — Костя, прости. За медицину, которая не придумала, как лечить это дерьмо на четвёртой стадии. — Всё нормально, Виталий Сергеевич, — я встал вслед за ним, вытер последние капли влаги под глазами. — Спасибо, что Вы хоть что-то предложили. Я вышел в коридор. Из крана в соседнем кабинете капала вода. Капля. Капля. Капля… как будто они отсчитывали секунды. Год. Бесконечно много, когда смотришь на потолок в хосписе. Чудовищно мало, когда в твоей жизни есть смех дочери и дыхание любимой женщины на щеке. Как я скажу Лере?.. Фраза крутится в голове, как заезженная пластинка, но отказывается обрести звуковую форму. Не складывается в слова. Как вообще можно озвучить это?.. «Любимая, у меня рецидив. Метастазы. Четвёртая стадия». Звучит как чья-то другая, страшная, пошлая история. Не наша с ней. Дико, иррационально стыдно. Я, врач, оказался пористым сосудом, в котором зрел этот проклятый «паразит». Стыдно перед Лерой за сломавшийся механизм, который я преподношу ей, вместо сильного мужа. Стыдно за то, что предал наше будущее. Как я взгляну в глаза коллегам? Мы, медики, — каста неприкасаемых в болезни. Мы должны лечить, несмотря ни на что. Даже если не можем стоять на ногах, всё равно обязаны подняться и выполнять долг. И, Боже, Соня… Как сказать шестилетнему солнышку, что папины лёгкие оказались никчёмными тряпками, которые скоро порвутся до дыр? Жизнь, которая утром имела хоть какие-то очертания и план, теперь рассыпалась на абсурдные фрагменты. Ремонт в ванной, поездка на море, моя незаконченная докторская диссертация, глупая мечта выучиться на психотерапевта в психодинамическом подходе… Всё это теперь не просто отменено. Это вычеркнуто с такой беспощадной лёгкостью, что аж дух захватывает. Остаётся лишь плоский, выжженный ландшафт сегодняшнего дня, где самый главный и невыполнимый пункт в расписании: «Сообщить супруге». Ужас… не перед небытием, отнюдь. Перед тем, как это небытие начинает пожирать смыслы ещё при твоей жизни. Страх, что я пускаю этот кошмар в наш дом. Психиатр. Мастер слова. И я не могу найти ни одного, чтобы разрушить мир своей семьи. Сколько раз за эти семь лет я ловил себя на мысли: «А что, если оно вернётся?». Сколько раз за всю свою жизнь я хотел покончить с собой, чтобы в пустоте не было так мучительно плохо?.. Теперь, когда организм услышал мои молитвы и начал исполнять их, я, кажется, передумал. Отчаянно, яростно, всеми фибрами души — передумал.