Глава 10. Противный гномик

Я вошёл в подъезд практически на автомате. Поднялся по лестнице к лифту, доставая заранее ключ от двери. Пока искал его в сумке среди чехла от очков для чтения, какой-то белиберды, флешек и паспорта, наткнулся на аптечные упаковки от морфина и налоксона. Вся наносная выдержка тут же испарилась. Мысли, от которых я старался себя отвлечь, поглотили меня теперь уже полностью. Снова начался этот замкнутый круг из вопросов без ответа о том, как сообщить семье, и прочее по списку. Я зашёл в лифт, доехал до своего этажа, а затем вышел на лестничную клетку. Нужно было подготовиться и стереть с лица это скорбное выражение. Я поднёс ладони к этой ненавистной физиономии, попытался разгладить кожу и растереть сведённые мимические мышцы, как будто действительно всё было настолько просто. В тёмных стёклах окон, выходивших на детскую площадку, колыхалось моё отражение. Я подошёл ближе, вгляделся в размытые черты… — Лера, — тихо пробормотал я, чтобы никто из куривших соседей не услышал, как их сосед-психиатр разговаривает сам с собой. Лестничная клетка была пуста, но я всё равно вёл беседы с отражением предельно осторожно, — надо поговорить. Звучало фальшиво и ужасно. Я сглотнул и попробовал снова, заставляя себя вложить в слова больше твёрдости и меньше отчаяния. — Лер, у меня плохие новости по результатам КТ с контрастом, — промямлил я. Ещё хуже. Как будто официальное извещение. — С начмедом так будешь разговаривать, идиот! — я ударил кулаком в стекло, но тут же опомнился. Надо было сдерживаться. Но как же, чёрт возьми, хотелось пробить лбом грёбанное окно. От злости и обречённости, от чего-то совершенно невыносимого. В кармане опять завибрировал телефон. Лера звонила каждые десять минут. И пока я ехал в метро, чтобы потеряться среди толпы, и пока в аптеке наркотики покупал, и вообще… постоянно. Значок «Любимая» на экране вспыхивал уже раз двенадцатый. Потом вызов умолк, но через секунду какие-то настройки смартфона, видимо, слетели от её настойчивости, и беззвучный режим дал трещину — на весь подъезд заорал Серж Танкян, который стоял у меня на мелодии звонка. Он явно взывал к моей совести. Я треснул ладонью себе по щеке, выдохнул и пошёл к квартирам. Ключ с третьей попытки попал в скважину, и я увидел, как Лера стоит в прихожей. Она где-то отрыла мою старую футболку с надписью «Гадаю по кардиограмме», но на её стройной фигуре этот мой балахон выглядел как траурная мантия. За спиной супруги доносились голоса Сониных мультиков, и это ещё сильнее почему-то меня добивало. — Ты почему трубки не берёшь? — она схватила меня за рукав. — Я же волнуюсь, Костя! — Прости, дорогая, — я снял пальто, чтобы затянуть ритуал, повесил его на крючок. Руки действовали сами по себе. Я почти что диссоциировал от шока и потрясения, которые с опозданием доходили до моего шизоидного мозга. — Костя, что сказал Вельнивецкий? — требовательно спросила супруга. Но во мне что-то окончательно перемкнуло. Даже репетиции у окна в подъезде не помогли. Я просто грубо и резко моргнул, отвернувшись к шкафчику для обуви, не желая показывать красные глаза. — Да посмотри же на меня! Сил больше не было. Ни на ложь, ни на отсрочку, ни на то, чтобы продолжать стоять. В голове начали проноситься тысячи фраз, которые можно было бы сказать, но они сиюсекундно смешивались в бессмыслицу, и порочный круг замыкался. Я молчал, как человек в оглушении. Ноги подкосились, я опустился на лакированный шкафчик, продолжая мысленно материть себя за то, что со стороны это всё выглядит как издевательство над ней. Но, чёрт, это было не так… Единственное, чего мне сейчас хотелось — раствориться в штукатурке стены и стать частью этой безмолвной конструкции. Я почувствовал, как Лера присела рядом, и её плечо мягко упёрлось в моё. — Он сказал… что-то нехорошее, да?.. — вкрадчиво уточнила она, чтобы хоть как-то расшатать эту непробиваемую стену из моей дереализации. Я медленно кивнул, прикладываясь виском к шершавой стене. — Что именно, дорогой? — занервничала Лера. — Может, ошибся? Может… к другому врачу сходишь?.. — Всё хреново, Лер, — глухо ответил я. — Я видел срезы. Вельнивецкий был ещё деликатен, обсуждая этот тотальный… — я не договорил само собой напрашивающееся матерное слово, вспоминая, что Соня находится в шаговой доступности. Её рука легла между моих лопаток и начала утешать круговыми движениями. Этот бесконечно нежный жест окончательно меня разрушил. — Ты можешь подробнее пояснить, что вы с ним обсуждали? — спросила она уже без надежды. Просто чтобы знать врага в лицо. — Всё-таки рецидив. Метастазы. В лёгком втором, в печени, в рёбрах. В перикард проросло, — механически начал перечислять я, вне собственной воли видя перед глазами воспоминание с монитором и изображениями срезов. — Лучевая для облегчения. Виталий Сергеевич предлагал иммунотерапию, но шансы близятся к нулю. Времени на анализ мутаций уйдёт много, и у меня, возможно, столько нет. Пальцы Леры на моей спине остановились. Просто сильнее прижались к позвоночнику. — И сколько?.. — отрешённо выдавила она. — С терапией до года. Но, на мой взгляд, это даже… оптимистично. Из комнаты выскочила Соня, вслед за ней заиграла музыка из титров к «Барбоскиным». Один её розовый носочек сполз на пятку, а на щеке блестела глянцевая наклейка. — Папусик! — радостно объявила Соня и бросилась к нам, но, увидев эти застывшие взрослые лица, немного смутилась. — А что «до года»? — спросила она. — Что до года, пап? Тебе что, на год чего-то нужно? Острое, огромное «нечто» подкатило к горлу и придавило меня к паркету. Я оторвался от стены, закрыл глаза пальцами, вдавливая веки, желая физически удержать эту волну. Плохо было от всего. Но объяснить, почему именно, я не мог сейчас. Лера нежно, но властно притянула меня к себе, обнимая слишком крепко. Я уткнулся лицом в её шею. Если и реветь, то хотя бы тихо. — Папочка, а ты почему плачешь? — Соня подошла вплотную, и я почувствовал, как её маленькая ручка коснулась моего колена. — Ты ударился? Я вытер лицо ладонью. Нужно было ответить. Хоть что-то сказать маленькому солнышку. — От счастья, витаминка. Что вы с мамой у меня есть, — хрипло выговорил я. Самая что ни на есть настоящая правда. И одновременно самая горькая, гнусная ложь на свете. Соня стояла серьёзная, будто обдумывая что-то. Потом решительно кивнула, набрала в грудь побольше воздуха, сморщила нос и залилась громкими, нарочито надрывными рыданиями. — Ну тогда и я тоже! Уа-аа! — взвыла она, прикрывая лицо ладошками и поглядывая на нас сквозь растопыренные пальцы. Неожиданно. Так абсурдно и по-детски гениально. Не то всхлип, не то смешок тут же вырвался из меня. А потом и Лера неуверенно начала хихикать. В какой-то момент смех перерос в истерику, и я перестал понимать — хохочу ли я от горя или от радости. Наша нервная система, перегруженная ужасом, нашла разрядку в противоречивой реакции. Мы втроём смеялись слишком долго, в этом смехе смешались абсолютно все подавленные аффекты. Смешно было уже даже не от театрального представления дочери, а от того, что я, оказывается, в истерике напоминаю чайку, Соня иногда прихрюкивает, а Лера точь-в-точь как астматик в приступе. И в этот момент я окончательно убедился в том, что у меня самая лучшая в мире семья. Именно так должны выглядеть будни клинического психолога, психиатра и их музыкальной дочери, даже если одному из них пару часов назад вынесли смертный приговор. Я понял, что смерть не отменяет любви. Она делает эту любовь слишком хрупкой и оттого по-настоящему… ценной.

***

Мы с Лерой сидели на кухне и пили чай, чтобы хоть как-то прийти в себя после сегодняшнего. Сначала пытались поговорить о работе, как всегда, потому что это было то, что никому из нас никогда не надоедало, а потом поняли, что разговор не вяжется. Невозможно было делать вид, что ничего не случилось. Она выглядела разбитой. Да и я, наверняка, не лучше. — Ты сказал, что был в подъезде, — вдруг начала Лера. Потребность обсудить стояла остро. — Зачем? Почему не зашёл домой сразу? — Стыдно было, любимая, — я отставил кружку. — Как будто в дом заразу принёс. И злился сильно. Просто бешеная, иррациональная злость, а бить-то и некого. Не на рак же ругаться и не на Вельнивецкого — он сделал всё, что мог. Медицина тоже не виновата, что не научилась это лечить. Оставалось на себя только… — вздохнул я, проверяя костяшки на наличие повреждений. Не разбил. Просто покраснели слегка. — Подрался с окном на лестнице. Хотя хотел бы подраться с бесконтрольно делящимися клетками. Не уважаю глупость, а они… мало того, что тупые, так ещё и хитрые. Отвратительное комбо, — усмехнулся я. — Я не понимаю, — сказала Лера, вставая к плите, чтобы налить в чайник ещё кипятка, — почему ты в самый страшный момент не идёшь к нам? К своим самым близким. Разве это не логично — искать поддержку у тех, кого любишь? — Ну для нормальной психики более чем логично, — я посмотрел на неё со стыдливой улыбкой. Хотелось как-то смягчить то, что происходит. — Моя в моменты невыносимой боли предпочитает изолироваться. И это как будто даже не я решаю. Оно само на основе опыта выходит. Я много раз получал подтверждение, что, если кого-то в этот момент к себе подпустить, то я только ему хуже сделаю. И себе при этом не помогу. Мои эмоции иногда настолько сильные и разрушительные для меня, что они ещё и всё вокруг уничтожают. А мою боль ни объятия, ни слова утолить на пике не могут. Это только переждать можно и всё. — Правильно ли я понимаю, что это про доверие ко мне? — уточнила она. — Или это не так? — Конечно, не так! — резко опомнился я, чтобы срочно переубедить её в этом неверном суждении о моих мотивах. — Это не про доверие. Я тебя хочу уберечь от своего мрака уродливого. Он не для тебя. Вы с Соней — самое светлое в моей жизни. А свет в яму заходить не должен. Лера медленно вернулась к столу, села. Молча налила нам обоим чай. — Ты у Вельнивецкого что-то… от боли просил? — сменила она тему, и я почувствовал невероятное облегчение. — Попросил. Но, знаешь, — я сделал паузу, — в связи с этим у меня к тебе очень серьёзная просьба. Ты не пугайся, просто важно прочитать инструктаж перед применением. Я быстро встал, взял из сумки ампулы в упаковках и вернулся, кладя их перед Лерой. — Сейчас внимательно, дорогая, — я взял упаковку с налоксоном. — Это антидот от опиоидов. Если что-то пойдёт не так, и я случайно превышу дозу… — Костя, — перебила Лера. Но после моего имени не последовало ничего. Это просто был испуганный возглас. — Послушай, пожалуйста, — продолжил я в том же внушающем регистре. — Это важно. Если ты найдёшь меня без сознания, синим, с редким, поверхностным дыханием, то тебе нужно будет ввести его в вену, — я ещё раз обратил внимание на упаковку, ткнув в неё пальцем. — Я покажу, как это делается. Берёшь жгут или что угодно, чем можно перетянуть плечо, потом находишь любую вену на предплечье и вводишь. Когда ввела иглу, а в канюле шприца появилась кровь, это значит, что ты попала. Если крови нет, то нужно искать дальше. Это может спасти мне жизнь. Лера растерянно посмотрела на упаковку, потом на меня. Слишком много ей досталось за этот вечер… слишком много. — Я поняла, но… — Лера поморщила брови. — Костя, я не медик. Мне страшно. — Извини, — я подошёл к ней сзади, обнимая за плечи. — Я всему научу заранее. И вообще, я надеюсь, что тебе это знание не пригодится никогда. Я это рассказываю без цели тебя ввести в панику. Мы на Сонином большом медведе потренируемся вместе. Но, ещё раз, любимая. Это только план на крайний случай. Чтобы ты знала, что делать. Она кивнула и положила свою руку на мои ладони, обнявшие её. Я прижался подбородком к её макушке и закрыл глаза, вдыхая запах. — Ладно, — прошептал я в её волосы, — хватит страшного. Давай просто посидим. Лера прижалась ко мне спиной сильнее. — Давай. Соня просила, чтобы папа её научил играть сегодня, — тихо сказала супруга. — Весь день с этой виолончелью носилась, а по дороге из садика все уши мне прожужжала, — усмехнулась Лера. — Я, конечно, на какие-то её вопросы ответила, но я скрипачка. Так что когда чай попьём, твоя очередь будет её обрабатывать. — Ну что ж, — задумчиво ответил я, почувствовав наконец-то в своём голосе более сдержанные интонации. — Значит, обработаем. Покажу ей, как петушка пиццикато играть. И мы сидели так какое-то время, допивая чай. Не хотелось, чтобы это заканчивалось. Впервые за весь день я испытал умиротворение. Здесь, рядом с любимой женщиной, в этом бесконечном смешении нежности, человеческого тепла и домашнего уюта.

Мы прижались друг к другу, я начал перебирать пальцами её волосы, но тут вдруг затопотали Сонины ножки. — Мультики кончились, мам! — выкрикнула она. — Я хочу играть на виолончели! Соня встала в дверях, потирая розовым носком голень. Лера вздохнула и медленно приподнялась. — Ладно, солнце. Папа с тобой позанимается, а мне нужно бабушке позвонить. А то она тоже переживала, что папа долго не возвращается. Лера послала мне понимающий взгляд и пошла в спальню на балкон, доставая мобильный. — Ну что, музыкант, — сказал я, застилая покрывало на диванчике после посиделок, — пошли посмотрим, как там виолончель поживает, — улыбнулся я. В комнате Сони царил творческий хаос: на ковре лежали куклы, детали конструктора, а у стены, как самый ценный артефакт, стояла её виолончель. Соня с благоговением потрогала чехол. Мы потянули за молнию, и перед нами предстал глянцевый бок инструмента. — А из чего сделана палочка? — спросила Соня, доставая из отдельного отсека смычок. — Дерево и конские волосы, — ответил я, перехватывая у неё его, чтобы натереть канифолью. — Чтобы волоски цеплялись за струны и пели, их нужно посыпать магическим порошком, — кусочек канифоли лежал в бархатной коробочке, я приоткрыл её и показал Соне янтарный брусок. Я провёл по канифоли несколько раз, и лёгкая золотисто-белая пыль осела на волосе. — Пахнет странно, — Сонечка скривила нос. — Как смола на бабушкиной даче. — Это и есть смола, — усмехнулся я. — Но, поверь, звук будет незабываемым. Садись на стульчик. Соня уселась, я поставил виолончель перед ней, поправил шпиль и её колени. — Держи спинку ровно. Представь, что у тебя над макушкой вертолёт, который тянет тебя за ниточку вверх, — сказал я, и Соня серьёзно выпрямилась, вытянув шею. — Молодец. Вот эта большая штука называется гриф, — я провёл рукой, указывая на струны. — Пальцы на гриф мы ставим как будто они создают купол. Они должны стоять на подушечках, как солдатики. Покажи, солнце. Соня гордо скрючила пальцы в горсть. — Почти, — усмехнулся я, мягко взял её руку и расправил крошечные пальчики над струной «ля». — Вот так супер! — потом я взял смычок и поднёс к её правой руке. — Указательный на кожицу, средний на металлическую пластинку, безымянный — рядышком. А мизинчик… обнимает кончик, чтобы смычок не убежал. Минут пять мы разбирались, как держать смычок. Соня старательно наблюдала, как я расслабляю правую руку и укладываю пальцы, повторяя правила постановки. Её брови сошлись в концентрации у переносицы. Потом, когда у неё получилось, я взял инструмент и быстро настроил его сначала с помощью стоявшего рядом фортепиано, а потом уже на слух, проверяя квинты. Звук наполнил комнату густой, бархатной вибрацией. Я наиграл несколько нот самой простенькой песенки про петушка. — Хочу! — Соня уже тянула ручки, и я передал ей виолончель снова. Сначала я научил её играть пиццикато, чтобы она пока не заморачивалась с правой рукой. Получалось слегка фальшиво, звук проваливался и дребезжал, но я каждый раз поправлял её пальцы, хваля за чистые ноты. Затем Соня изъявила желание попробовать со смычком. После первой её попытки мои уши свернулись в трубочку, потому что волосы заскрежетали по струнам, цепляясь сразу за две или три, издавая какофонию, сравнимую с орами Феназепама в те времена, когда я его ещё не успел кастрировать. Я невольно скривился, но тут же убрал эту физиономию, чтобы не смущать ребёнка. — Ничего страшного, — я взял её руку, чтобы показать. — Представь, что ты гладишь виолончель, как своего плюшевого тигра. Она же смотри какая хорошая, с ней нужно ласково, с любовью. Соня задумалась, провела смычком, и теперь звук уже не был таким пронзительно скрипучим. В нём появилась какая-то робкая протяжность. — Получилось! — воскликнул я. — Умничка! Мы занимались ещё, наверное, около часа. Я подсаживался к фортепиано, подыгрывая простенький аккомпанемент или вычищая, вместе с Соней, фальшь. Соня сидела, уткнувшись лбом в гриф, её пальцы уже покраснели от напряжения, но она не останавливалась, настойчиво повторяя одни и те же такты. Я сидел рядом, поправлял её руки, но с каждым вдохом боль нарастала. Сначала тупая тяжесть, затем острые уколы. Я сжал кулаки, стиснул зубы, но очередной спазм заставил меня скривиться. — Солнышко, — сказал я, осторожно прерывая её, — ты сегодня огромная молодец. Но папе нужен… перерыв. — Уже? — Соня разочарованно надула губки. — Уже. На полчаса. Я вернусь, и мы ещё немного поиграем. Мы сложили виолончель, и я тут же отправился на кухню. Лера разговаривала с мамой по телефону слишком расстроенно и напряжённо. Когда она заметила меня в дверном проёме, она быстро попрощалась, видя вопрошающий взгляд. — Любимая, ты сможешь сделать инъекцию? — попросил я. — Соня ещё хочет играть, но… — Могу, — не раздумывая, ответила Лера. — Конечно. Пока вода в ванной омывала её изящные пальцы — пальцы, созданные для невесомых жестов в кабинете консультаций, а не для этого ужаса, — я наполнял шприц. Стеклянная ампула хрустнула в ватном диске, и раствор потянулся в цилиндр. Я надел на иглу колпачок, выпустил воздух, проверяя дозировку и деления. Мы закрыли дверь, чтобы оградить от этого зрелища Соню. — Верхний наружный квадрант, — я протянул ей шприц. — Быстро — иглу, медленно — раствор. Канюлю придерживай мизинцем, игла должна войти на две трети. Лера никогда не делала инъекций. Её мир был наполнен словами и тяжёлым умственным трудом, тишиной между сессиями, и никак не наркотическими анальгетиками, вместе с едким запахом спирта. Игла вошла с сопротивлением. Неловко, но вошла. Движения Елены Михайловны были легче, она отработала их до автоматизма, но сейчас главным было то, что обезболивающее в принципе попало в мышцу, а не нюансы выполнения манипуляции. Я втянул воздух сквозь стиснутые зубы, чувствуя толчок поршня. — Хорошо, — прошипел я, когда она извлекла иглу. — Спасибо тебе большое. Извини, что пришлось. — У меня получилось?.. — Лера растерянно посмотрела на пустой шприц. — Конечно, получилось, — ответил я, привставая и выбрасывая его в мусорку. Я знал, что Лера всегда начинает чувствовать только после того, как на адреналине выполняет какие-то действия. Например, оттаскивает Соню с дороги. Осознание обычно приходит только минут через пять. Поэтому желательно было утилизировать источник её возможной травмы сразу. — Ты настоящий герой. — Может, вместе сыграем? — спросила она, нервно поправляя очки. — Соня уже пятнадцать минут пилит открытую «ре». Кто-то должен её спасти. Я рассмеялся и, согласившись коротким кивком, вернулся в комнату за инструментом. Лера достала скрипку — лоснящуюся, янтарную, с потёртостями на верхней деке. Моя виолончель покоилась в углу. Когда-то зеркальный лак стал матовым, испещрённым паутиной мелких-мелких царапин. На грифе, в местах, где ложились пальцы, дерево потемнело. Мы зашли в комнату Сони, и она тут же окинула свою восьмушку критическим взглядом, затем уставилась на мою «целую». — Пап, а почему моя виолончель такая маленькая? — спросила Соня. Её инструмент казался хрупкой, игрушечной лодочкой рядом с тяжёлым, тёмным кораблём. — Потому что ты ещё растёшь, витаминка, — я натянул колок, и он приятно затрещал. — Когда ты вырастешь, она станет тебе мала. И тогда у тебя будет новая. Сначала четвёртая, потом половинка, три четверти, а потом целая. Лера стояла у окна, прижимая скрипку к плечу. За её спиной, на подоконнике, свернувшись в чёрный клубочек, лежал Феназепам. Он равнодушно приоткрыл один жёлтый глаз, оценил обстановку и снова закрыл. — Ну что, уважаемые коллеги? — я подмигнул Соне, ощущая в груди странное опиоидное тепло. — Играем «Петушка»? Сонечка ведёт, а мы с мамой на подпевках. Дочь закивала так энергично, что её тонкие косички вновь захлопали по щекам. Она сжала смычок в кулачке, но, поймав мой взгляд, исправилась. Лера подняла смычок, кивнула нам, и мы вступили втроём. Соня путала струны, пальцы сползали с грифа, но потом… случилось чудо. Я что-то наигрывал по нижним струнам, Лера выводила серебристо чистую мелодию, а Соня вдруг поймала этот ритм. Её звуки были угловатыми, но они встраивались. Соня слышала! Это было видно по её лицу: брови сдвигались в усилии, губы поджимались, когда она фальшивила, и тут же палец её чуть смещался, искал ноту. И вот она — чистая, круглая, словно жемчужина, «соль» на ре-струне. Лера опустила скрипку. — Соня… слышит, — шёпотом сказала Лера, глядя на Соньку не как мать, а как специалист, увидевший неопровержимое доказательство. — Попала в «соль». Я тоже затих, отставляя виолончель. — Гольдман заставлял её петь, — проговорил я, сдерживая едкое проклятье. — Старикашка брызгал слюной, что у неё нет слуха. Голосом, может, и не повторит, но руками — сто процентов в цель. Лера медленно, будто боясь спугнуть, опустилась перед дочерью на колени. — Скажи, ты чувствуешь, когда звук становится… — супруга коснулась пальцами струн её восьмушки, — некрасивым? — Ну да, — Соня провела смычком по открытой «ля», — вот тут нормально. А вот тут… — она попыталась зажать первым пальчиком «си», но промахнулась на полтона, и тут же поморщилась, — фу! Гадость какая! Лера закрыла глаза, на скулах задрожала от напряжения кожа. — Старый, слепой кретин, — выдохнул я с ледяной горечью. — Даже не додумался дать ей в руки инструмент. Я подошёл, встал на колено рядом с Лерой, обнял Соню за плечи и притянул к себе. — Витаминка, — я поцеловал её, — ты будешь великой виолончелисткой! Как Ростропович. — Правда? — спросила она, и в её голубых глазах вспыхнула не только детская надежда, но и серьёзная, взрослая жажда. — Конечно. У профессора у самого нейросенсорная тугоухость. А моя дочь не может не слышать. Тебя ждёт грандиозное будущее. Соня захихикала, смущённая и счастливая, а Лера взмахнула смычком и, вместо привычного, академического звука вдруг взяла резкий, диссонирующий аккорд. Пальцы её забегали по грифу в агрессивном ритме, и через секунду я узнал тяжёлый, раскачивающийся рифф из «Toxicity». Скрипка визжала и рычала, как электрогитара, а Лера вкладывала в мелодию всю ярость этого дня, всю боль, что копилась неделями. Я узнавал каждую ноту System of a Down. Ритм был первобытным, бил адреналином прямо в кровь, и Соня заскользила смычком, не заботясь о нотах, не думая о пальцах, попадая в раскачку, в этот гипнотический грув. Я подхватил басовую партию, придавая плоть и вес, и мы втроём устроили такую какофонию, которая разбудила бы мёртвого и заставила бы соседей скоро сойти с ума. Феня навострил уши, смех Леры прорывался сквозь визг струн, а наша дочь хохотала, проникаясь этой странной, дикой свободой армянского нью-метала.

***

Отбой был поздним. Лера, зевая и кутаясь в одеяло, щёлкнула выключателем. Мы забыли зашторить окно, и теперь по стене, через нашу кровать, протянулась идеально ровная, светящаяся лунная полоса. Она лежала поперёк, разрезая темноту на две неравные части: нашу с Лерой и пустующую чёрную простыню. Я лежал на спине, вдыхая поверхностными движениями груди запах кондиционера для белья и Лериного крема для рук. Супруга пошевелилась, подушка зашуршала, и её мягкая ладонь осторожно легла на левую часть грудной клетки, где угадывался бугристый рельеф послеоперационного шрама. — Всё ещё болит? — тихонько спросила она. — Как тебе на этих лекарствах? Я чуть заметно качнул головой. Врать не хотелось, но и говорить правду сил абсолютно никаких не было. — Не критично. Анальгезия действует, — ответил я, приподнимая её руку, целуя пальцы. Она даже ночью теперь не снимала обручальное кольцо. В коридоре раздался звук. Сначала скрип, а потом жалобное подвывание несмазанных дверных петель. В проёме показался маленький силуэт. — Мамусик, папусик… — свистящим шёпотом заговорила Соня. — Сонечка, что случилось? — Лера приподнялась на кровати, и одеяло сползло с её плеч. Дочь крепче сжала облезлого зайца с вышитым сердечком на животе. — Я не могу спать, — она шмыгнула носом. — Можно я с вами? Мы с Лерой переглянулись, потом я откинул край одеяла, приглашая Соню жестом. Ребёнок тут же рванулся с места, в три прыжка преодолел расстояние до кровати и нырнул под укрытие, уже пристраивая холодные ножки под Лерин бок. Потом она прижалась прохладной щекой к моему плечу, поёрзала, устраиваясь поудобнее, но тут её пальцы нащупали уродливый шрам через всю левую часть груди, уходящий под мышку. — Пап… а это у тебя из-за шрамика болит? — засопела она. Лера тут же напряглась всем телом, она нашла мою руку под одеялом и сжала — молчи, не говори лишнего. — Шрамы не болят, — ответил я как можно спокойнее и мягче, поглаживая Соню по голове. — Болит под шрамами. — Как это? — она сосредоточенно сморщила нос и широко открыла любопытные глаза. — Там же ничего нет! — искренне удивилась она, ткнув в область рубца. — Ну как это нет? — улыбнулся я. — У каждого человека внутри есть органы, кости, мышцы, сосуды… — я запнулся, подбирая слова. Как объяснить шестилетнему ребёнку, что такое рак, не напугав её до икоты? — Представь, что у тебя в комнате живёт вредный гномик, который постоянно переставляет твои вещи, ломает игрушки и наводит ужасный бардак. Соня тихо захихикала, прижав зайца к подбородку и покосившись в угол комнаты, выглядывая мерцающие тени. — У многих людей в теле такие противные гномики живут, — продолжил я, понижая голос. — Они там всё ломают. И наша иммунная система не может их распознать. В организме должен быть специальный «противогномиковый» иммунитет, но если есть какие-то поломки в генах или процесс размножения гномиков вышел из-под контроля, то наши внутренние защитники не могут найти этого вредителя. И он там растёт, пока всю квартиру не разнесёт. Улыбка медленно сползла с лица Сони. Она смотрела на меня уже не как на папу, а как на какой-то загадочный феномен. — Это то, что у тебя?.. — выдохнула она почти беззвучно в полном изумлении. — У тебя там… гномик?.. — Ну да, — ответил я. В тишине стало слышно, как во сне мурлычет Феназепам, развалившийся в ногах. Но Соня не заплакала, не закричала и не позвала бабушку. Моя маленькая, серьёзная девочка просто смотрела на меня, обдумывала услышанное и принимала решение. — Я его прогоню, — твёрдо и по-взрослому сказала она, прижавшись ко ме всем телом. Лера, кажется, заплакала. Старый чёрный Феня тяжело вздохнул, перевернулся на другой бок и замурчал громче, разнося вибрации по нижней части кровати. И я обнял их сильнее, вытирая заблестевшую на щеке слезу Леры, укрывая Соню с её зайцем. Так мы и уснули все вчетвером, слушая тикание часов на комоде.