Глава 11. Циничная шутка

Что-то тёплое и упрямое упёрлось мне в бок. За ночь Соня превратилась в маленькую, но решительную оккупационную силу, перекроившую границы супружеской кровати. Она распласталась между мной и Лерой, раскинув руки и ноги с той безмятежной щедростью, на которую способны только дети. Её пятка покоилась на моём животе, а правая рука живописно закрывала Лере пол-лица. Супруга уже не спала. Её глаза, чуть насмешливые, выглядывали поверх этой живой баррикады из сбившейся простыни и растрёпанных волос Сони. — Костя, — прошептала она одними губами, — мы сегодня Лену хотели позвать, помнишь? Ты с ней про субботу договаривался. Я кивнул, осторожно, миллиметр за миллиметром, пытаясь высвободиться из-под тёплой детской ноги. Но, едва я приподнялся на локте, Соня, почуяв потерю, заворочалась, что-то недовольно пробормотала во сне и, перевернувшись на другой бок, ткнулась влажным носом мне в плечо. — Па-ап… — она приоткрыла один глаз и тут же протёрла его кулачком. — Ты пойдёшь в магазин? Лера вздохнула с материнской укоризной. — Витаминка, давай ты сначала что-то нормальное покушаешь? — Лера сразу поняла, к чему клонит Соня. Раз придёт тётя Лена, значит для гостей нужно купить тортик. А, значит, можно у папы и печеньки попросить в магазине, и другие вкусняшки. Соня звонко, но весьма обиженно чихнула. — У тебя нос заложен? — нахмурился я, потянувшись рукой к её лбу. — Капельку, — она сложила указательный и большой пальцы, чтобы показать размер этой «капельки», а затем громко шмыгнула. — Но я не больная! — Это мы сейчас проверим, — Лера уже нашаривала в тумбочке градусник. — Как всегда. Не успела в садик вернуться — и пожалуйста. Сопли. Пока Соня сосредоточенно держала градусник под мышкой, поглядывая на меня с видом мученицы, я набрал номер Лены. Гудки закончились быстро. — Леночка, привет, — сказал я, когда в трубке раздался её бодрый голос. — А мы тебя сегодня в гости зазываем. Как договаривались. — Уговор в силе, котятки, — немедленно отозвалась Лена, и я прямо-таки увидел её улыбку. — Хотела предложить: может, потом махнём по вашему заповеднику? Погода вроде ничего. — У Сони какие-то подозрительные сопли, — я покосился на дочь, которая теперь размахивала градусником, как дирижёрской палочкой. — Думаю, сегодня пока не стоит. Я тебе дам осельтамивир для профилактики вирусни. Мы очень хотим тебя видеть без халата и бейджика заведующей. — Напугали ежа соплями, — без сомнений воскликнула Лена. — Я в деле. Мне что-нибудь принести? — Нет-нет, Леночка. Только себя. Мы к часу ждём примерно, хорошо? Она согласилась, и я сбросил звонок, переключив внимание на ребёнка. — Тридцать семь и два, — вынесла вердикт Лера. — Если к завтрашнему вечеру не пройдёт, то больничный берёшь ты. Идёт? Как раз от работы отдохнёшь, от ординаторов своих. — Ну… — замешкался я, но тут же поймал её поедающий взгляд. — Идёт. Соню научу тогда в шахматы играть. — Я тебе сейчас в магазин список наклепаю, — смягчилась Лера, переходя в шутливый режим. Она скользнула в Сонину комнату, где на письменном столе всегда были фломастеры и листы бумаги. Когда Лера вернулась, в руках её уже был листочек, где её почерком был выведен перечень необходимого. Под всеми прочими пунктами по типу «Хлеб» и «Молоко» дважды, с нажимом подчёркнутое, красовалось зловещее предупреждение: «Ничего лишнего!!!». — Пап, — Соня уже натягивала колготки, — а можно я с тобой? Пожа-а-алуйста! — её просьба завибрировала на самой жалостливой ноте. — Только если ты тепло оденешься, — я опять потрогал её лоб, прикидывая, не слишком сильно ли мы рискуем. — И без фокусов в магазине. — Ладно! — взвизгнула она, прижав к груди руку, изображая пламенную клятву. Когда Соня оделась, оставалось только застегнуть на ней куртку и надеть обувь. Мы вышли из дома. В супермаркете дочь из пассажира немедленно превратилась в моего штурмана, полного энтузиазма. — Пап, смотри, тут сы-ы-ыр! — она ткнула пальцем в стекло витрины, размазывая отпечаток. — А вон соси-и-иски! Вкусные… — Сонечка, пальцем не тыкают. Это некрасиво, — машинально поправил я, сверяясь со списком. — И сосиски мама не написала. — Ну они же ням-ням… — ребёнок сделал глаза, достойные кота из «Шрека». Огромные, голубые, полные вселенской скорби. Я сдался. Упаковка сосисок с видом трофея, перекочевала в тележку. Затем последовало печенье, которое Соня с ангельским личиком объяснила тем, что «мама всегда разрешает!». Потом — пластинка жвачки. «Я её просто во рту подержу и выплюну. Честно-честно!». В очереди на кассу самообслуживания, когда моя бдительность была утомлена манёврами по залу, в тележке каким-то образом оказался шоколадный сырок. — Ну па-а-ап, — зашептала Соня, чувствуя, что козыри на её стороне, — он же маленький! У кассы она, устав от активного торга с совестью, начала потирать нос. — В понедельник остаёшься дома, если не пройдёт, — вздохнул я, прикладывая карту к терминалу. — Ура-а-а! — Соня подпрыгнула на месте, едва не сбив с ног стоявшую рядом бабушку. — И ты будешь со мной играть? Целый день? — Целый день, — подтвердил я, ловко подхватывая одной рукой тяжёлые пакеты, а другой сжимая Сонину ладошку. — В шахматы будем играть. Лошадку я больше не потяну. Меня на этот подвиг не хватит. — А что такой «шахмурты»? — Это высокоинтеллектуальная настольная игра, — торжественно объявил я. — Дома покажу. У порога нас встретил аромат куриного бульона и Лерин подозрительный взгляд. — Сосиски? — строго спросила она, перебирая пакеты на кухонном столе. — Сами в корзину запрыгнули, — я развёл руками, изображая полную непричастность. — Захотели быть съеденными. — А сырок? — бровь Леры поползла вверх. — А это… это зайчик подбросил, пока я хлеб выбирал, — неуверенно предположил я, покосившись на Соню, которая уже заливалась смехом, зажимая рот ладошками. Лера покачала головой, но глаза её смеялись. Она потрепала меня по волосам, как нашкодившего, но любимого пса.

***

Я, вероятно, уже в сотый раз за утро прикладывал салфетку к Сониному носу, когда на всю квартиру заливистой, пронзительной трелью зазвонил дверной звонок. — Тётя Лена! — взвизгнула Соня, выскальзывая из моих рук и, шлёпая босиком по паркету, понеслась в прихожую. Лера опередила дочь, щёлкнула замком, и на пороге, в облаке уличной свежести, появилась Елена Михайловна. — Приве-ет, мои хорошие! — Лена тут же подхватила Соню, устраивая ей «тискательный террор». — Котичек-пупсичек! Рассказывай, как твой нос. Сопливит? — Нет! — бодро отрапортовала Соня и тут же, как бы в доказательство обратного, громко чихнула. Я протянул Лене стакан воды и блистер с осельтамивиром. — Принимай боеприпасы, чтобы не подхватить «котичковую заразу». — «Котичковая зараза» — это, кажется, токсоплазмоз, — Лена закатила глаза, но таблетку послушно проглотила. — Я в больнице каждый день с толпами сопливых ординаторов трусь. У меня иммунитет, знаешь какой? Броня. — Тётя Лена, а что в коробочке? — Соня крутилась юлой, пытаясь заглянуть за спину гостьи, где виднелся свёрток. — Пирог, — сказала Лена, вручая коробку Соне. — С яблочками и корицей. Для самого красивого музыканта. Папа купил тебе виолончель-то? Соня часто-часто закивала, прижимая коробку к груди. Мы с Лерой поперхнулись, вспоминая тот вечер, когда я принёс домой бордовую восьмушку. Лицо супруги изменилось, но она быстро собралась с силами и отправилась на кухню. — Как там четырнадцатое отделение? — Лера принялась накладывать в тарелки еду. — Костя вчера был скуп на рабочие откровения. — Это и понятно. Он вчера молодёжь до опупения учил, лекции им какие-то читал, — Лена плюхнулась на табурет. — Я его пораньше отпустила, — заведующая приподняла бровь и начала искать меня взглядом, чтобы прочитать, о чём именно знает супруга и о чём пока лучше не распространяться. Ситуацию спасла Соня, всунув в руки Елене Михайловне кривоватую пластилиновую фигурку Феназепама. — Ого! — восхитилась Лена, разглядывая подношение. — Это автопортрет? Сама сделала? Ну шедевр! Достойно Третьяковки. Соня, довольно улыбаясь, тут же забралась ко мне на колени, устраиваясь поудобнее. — А папа меня вчера на виолончели играть учил! И в понедельник он возьмёт больничный, потому что мы будем играть в «шахмурты». — Во что? — Лена округлила глаза. — В «высокоинтеллектуарную» настольную игру! — отчеканила Соня, старательно выговаривая сложное слово. — Хочешь, я тебе покажу, как я играть умею? — дочь немедленно сползла с моих колен, горя желанием продемонстрировать талант. — О, Боже, концерт! — Лена театрально ахнула. — Я вся во внимании! Дочь умчалась в свою комнату, и через пару минут мы услышали, как она, пыхтя, тащит чехол. Соня торжественно водрузила виолончель между колен, ухватив смычок скорее как грабли, нежели как часть музыкального инструмента, но лицо её было таким же серьёзным, как у профессора консерватории перед экзаменом. — Сонечка, — я мягко поправил её локоть, — правая ручка. Она сосредоточенно сдвинула брови, сменила хватку и… извлекла звук. Нечто среднее между скрежетом трамвая и криком раненого лося. Но ребёнок всё равно, прикрыв для пущей важности глаза, водил смычком по струнам с упорством Паганини. — Это «Петушок», — важно бросила Соня, не отрываясь от игры, чтобы гостья точно знала, что это уже не хухры-мухры, а целое искусство. Лера прикусила губу, изо всех сил стараясь не рассмеяться, чтобы не обидеть юное дарование. Лена же, к её чести, сохраняла на лице выражение глубокого эстетического наслаждения, лишь изредка моргая. Когда последняя, особенно душераздирающая нота затихла, Леночка разразилась бурными аплодисментами. — Браво! Виват! — воскликнула она. — Соня, это было нечто! Тебя, я чувствую, скоро в консерваторию пригласят выступать. — Честно? — глаза Сони вспыхнули восторгом. Слово «консерватория» было ей незнакомо, но, судя по тому, как Лена закатила глаза и подняла вверх палец, это было что-то невероятно престижное. — Честно, — подтвердил я, подмигивая Лене. — Но для начала, юный маэстро, нужно съесть суп. — Ура! «Консерва-в-тории»! — закричала Соня, швырнула смычок на диван, едва не попав в кота, и понеслась к столу, потягиваясь за хлебом. Откусив горбушку, дочь вскочила, чтобы отнести виолончель на место, и тогда Лена всё же осмелилась… — Ну что, Кость? — начала она осторожно. — Что Вельнивецкий сказал? Колись. — Колоться, видимо, всё-таки придётся, — ответил я. — Рецидив. Причём распространённый. С метастазами повсюду. — Господи… — проговорила Лена, резко осунувшись, будто с неё мигом сняли всю показную бодрость. — Костя… скажи, что это просто циничная шутка. — Нет, я серьёзно, — я покачал головой, отводя взгляд от испуганной Лены. — Там всё очень плохо. Она медленно перевела взгляд на Леру, которая присела на стул около подоконника. — Лерочка, а ты? — занервничала заведующая. — Ты в курсе? — В курсе, — выдохнула супруга. — Пока держимся, но это для всех, конечно, вчера удар был. Соня не знает. Все в комнате замолчали. Слов больше не находилось для этого кошмара. — Пап, а можно мне ещё хлебушка? — Соня влетела обратно, хватая очередной кусок. — Можно, только чтобы запора не было, — ответил я, и дочь огорчённо пристроилась между всем нашим траурным заседанием. Она защебетала, но, кажется, для всех присутствующих её слова теперь пролетали мимо ушей. Лена механически кивала, выдавливая улыбку и отстранённые слова похвалы, но чёрным, зияющим полотном над нами уже нависла эта пугающая новость, о которой трудно было не думать теперь.