Глава 12. Шахматы

Я слушал Сонину болтовню вполуха, механически создавал видимость полного благополучия, хотя всё это время внутри меня росло липкое ощущение боли. Сначала оно заныло в капсуле печени, потом, набравшись наглости, переползло выше и стало раздуваться, требуя внимания. Я посмотрел на часы, пытаясь понять, сколько времени примерно ещё осталось до ухода Лены, чтобы попросить супругу сделать укол, но понимал, что уже вряд ли дотерплю. — Пап, а ты почему не ешь? — Соня ткнула пальцем в мою тарелку, где суп уже начал остывать. — Ем, витаминка, — я заставил себя зачерпнуть ложку. Боль продолжала нарастать.Она делала это методично, как опытный палач, знающий, каким именно образом нужно профессионально рубить головы с плеч. Тупая тяжесть неумолимо превращалась в распирающий ком, который вот-вот вспыхнул бы. Я стиснул зубы, пытаясь найти то положение тела за столом, в котором было бы не так больно. — Костя? — Лера посмотрела на эту жалкую попытку контроля поверх Сониной головы. — У тебя всё нормально? — Суп, наверное, слишком горячий, — голос предательски сел. Пришлось откашляться. Ужасное враньё. Суп уже полчаса как остыл. Лера посмотрела на меня чересчур подозрительно. А потом боль дёрнулась. Сильно, остро, прострелила куда-то в спину, и я понял, что если я не пошлю к чёрту свой стыд, то она прорвётся. А этого я боялся больше всего. Потому что, в таком случае, паника начнётся не только у меня, но ещё и у дочери, у Леры и у Елены Михайловны. — Я сейчас вернусь, — сказал я, вставая из-за стола. — Пять минут. Я направился в спальню, стараясь не показывать, насколько мне хреново, чувствуя взгляд Леры между лопаток и то, как она останавливает себя, чтобы не пойти за мной, потому что на кухне сидит Лена и щебечет Соня. Захватив с собой джентельменский набор онкобольного, я закрыл дверь изнутри, достал упаковку, положил на тумбочку и сел на край кровати. Руки затряслись. Я смотрел на них и не верил, что это руки врача, сделавшего тысячи инъекций за всю свою жизнь. Пациентам на практике, бабушке, Соне пару раз, Лере, когда у неё были слишком болезненные дни цикла. Сейчас эти руки ходили ходуном, как у восьмидесятилетнего старика с Паркинсоном. Страшно. Что я не успею, что боль прорвётся раньше, чем препарат начнёт действовать, и тогда они услышат мой вой через закрытую дверь. Я разорвал упаковку шприца, щёлкнул ампулой, прислушиваясь, нет ли кого-то за дверью. Но Соня, кажется, заливисто хохотала, Лена поддакивала. На горизонте было чисто. Я набрал раствор, выпустил воздух, снял колпачок, оголил бедро, протёр место прокола спиртовой салфеткой, прицеливаясь в латеральную широкую мышцу. Боялся, что не попаду, промахнусь, причиню себе дополнительную, дурацкую боль, от которой захочется выругаться матом. Зажмурившись, я вогнал иглу, и она поддалась с хрустом, а затем сделал тракцию поршнем, чтобы проверить, не попал ли в сосуд. Обошлось. По мышце начал растекаться морфин. Я вынул шприц, стирая каплю крови с места инъекции, и прилёг на кровать, ожидая облегчения боли. Психиатр, мать его… Врач, который прячется от семьи, чтобы колоть себе в супружеской постели наркоту. Врач, который проглядел собственный рак. Или нет… не проглядел. Я знал. Чёрт возьми, знал. И, вместо того, чтобы обратить внимание на боль и кашель, я принимал НПВС и убеждал себя, что это всё стресс, недосып и межрёберная невралгия. Почему?.. Потому что больной врач — это плохой врач. Муж, который не может стоять на ногах, — обуза. Отец, который не может поиграть с дочерью в лошадку, — разочарование. Моя жизнь никогда не имела цены сама по себе. Она была полезным инструментом. Пока я мог лечить пациентов, зарабатывать деньги, отвезти на море семью — я существовал. Пока у меня не было официальной бумажки с печатью, я мог отчаянно цепляться за иллюзию нормы и делать вид, что я ещё нужен. Я оттягивал момент с получением диагноза, как ребёнок не выключает свет, чтобы не остаться в темноте с монстрами. Только от монстров не спрячешься за светом ночника или под одеялом, когда тебе тридцать четыре года. Темнота. Я сижу на кафельном полу в ванной, и меня рвёт. Кашель раздирает горло, а надо мной стоит мать. Не гладит по голове, не держит лоб. Она злится. «Сколько можно? Ты специально, да? Специально кашляешь, чтобы вся квартира тряслась? Мне завтра на работу, ты же можешь это контролировать!». И я верю. Я смотрю на неё снизу вверх, и во мне рождается чудовищное убеждение: «Она права. Я виноват. Я плохой, потому что правда мешаю ей спать». И тогда я зажимаю руками рот, давлюсь, пытаясь остановить рвоту. Потому что терпеть — это единственный способ быть хорошим. Если ты не терпишь, то ты ноешь. А значит, — слабак. А потом… когда мои руки собрали на себе всю коллекцию шрамов, которую только можно представить в четырнадцать лет: ожоги, порезы, расчёсы губкой для ванной, которой мы иногда оттирали плесень из-за углов раковины… потом был ремень. Отец складывал его вдвое, и он свистел в воздухе, а затем ударял по свежим корочкам, выпуская алую кровь. Если бьют, значит, заслужил. Если бы я был хорошим, меня бы любили просто так. И вот сейчас, лёжа под морфином в спальне, я слышал спокойный, рассудительный голос матери: «Больно? Ну конечно больно. А ты чего хотел? Полгода скрывал, если не больше, врал себе и другим. Ты заслужил это наказание, ты во всём виноват». Но есть и другой голос. Тот самый маленький мальчик, который однажды взял на кухне нож, протянул его матери и сказал: «Убей меня, мама». Где-то в глубине души мне хочется, чтобы всё это закончилось. Не болезнь, а… жизнь. Лера говорит: «Ты не железный». Она гладит меня по лицу, по волосам, не с раздражением, а с такой горечью, что мне хочется провалиться сквозь землю. Я не могу принять это. Потому что всё время я пытался быть железным. Железякам не больно, железяки не обременяют. Они просто лежат в ящике и ждут, когда их возьмут и используют по назначению. В детстве я пытался заслужить другой взгляд матери. Я аккуратно завязывал галстук, когда мы шли в гости. Я сидел прямо, пока она разговаривала с подругой. Я доедал всё до крошки, хотя ненавидел кашу с комочками. Я думал: «Вот сейчас она увидит, какой я хороший и послушный. Вдруг она скажет, что любит меня?». Но она не замечала. Потому что дело было не в том, как я сижу и насколько правильно затягиваю на шее парадную удавку. А в том, что я вообще существую. Занимаю место, дышу, создаю проблемы. Я знал это тогда. Не понимал, а чувствовал всей кожей, как собака чувствует, что её ударят, ещё до того, как хозяин замахнулся. Сжимается, машет хвостом, будто извиняясь за то, что нагадила, куда гадить не следовало. Обезболивающее сделало своё дело. Пространство вокруг стало мутнеть, но даже в этой дымке было отчётливо видно на стене нашу семейную фотографию с Лерой и Соней. Мои девочки… Страшно, что им придётся увидеть то, как я больше не смогу быть полезным. Хочется закрыть глаза. Чтобы монстр исчез. Не тот, который таится в темноте под матрасом, а тот кто сейчас лежит на кровати со шприцем в руке. Монстр, который всё ещё надеется, что если он будет хорошим и не побеспокоит жену, мама посмотрит на него по-другому. Может быть, даже простит его за то, что он существует.

***

Лена уже натягивала куртку в прихожей, когда Соня мёртвой хваткой вцепилась в мою руку. — Пап, ты же обещал «шахмурты»! Я устало улыбнулся, проводя ладонью по её тёмным волосам. Морфин уже давно притупил боль, превратил её в нечто далёкое и почти не имеющее ко мне отношения. Однако в глазах всё ещё стояла тягучая мутная дымка. — Обещал — значит будет выполнено, — ответил я. Лена обернулась и задержала взгляд на мне на секунду дольше обычного. Она прищурилась, присматриваясь к глазам, вероятно, замечая миоз, но никак не прокомментировала увиденное. — Хорошего вечера, котики. Держитесь, — сказала Лена нам троим, и замок входной двери щёлкнул. Я повёл прыгающую Соню в спальню, встал на табурет около шкафа и попытался дотянуться до верхней полки. Между растрёпанными фотоальбомами и картонными коробками пылилась шахматная доска. Старая, дедовская, с приятными на ощупь фигурками, выточенными из дерева. Разложив доску на кровати, я усадил Соню напротив. Она поджала ноги и принялась слушать. — Ну, смотри, Сонечка, — начал я, расставляя фигурки, — это пешки. Они низенькие, видишь? Ходят только прямо, но бьют вот так — наискосок. А это кони. Они самые хитрые, скачут буквой «Г». — Настоящие лошадки? — глаза дочери загорелись, и она резко цапнула деревянного коня, игриво цокая языком. Затем заставила его «проскакать» через всю доску, сбивая моих пешек и ладью. — Почти, — улыбнулся я, возвращая фигуры на места. — Слон и конь — солдаты особого назначения, они сто́ят три пешки. Ладья — пять пешек, потому что она как тяжёлая артиллерия… — захотелось пошутить про амитриптилин, но во избежание дополнительных вопросов я умолчал эту метафору. — М-м, так вот… А ферзь — это суперсолдат, он сто́ит восемь пешек. Самая сильная фигура. — А вот эта? — Соня коснулась кончиком пальца короля. — Это король, — ответил я, заканчивая с расстановкой фигур. — Он бесценный. — Как это — бесценный? — нахмурилась Соня. — У него нет цены? — Ну… — я задумался, подбирая слова. Мысли текли туго после морфина. — Понимаешь, его нельзя менять ни на какие другие фигуры. Потому что он главный. Как ты для нас с мамой. Или как мама для нас. Или как тётя Лена. Если потерять их — игра сразу заканчивается. Соня серьёзно кивнула, приняв сравнение с мамой и тётей Леной за неопровержимую истину. Мы начали играть. Вернее, это я пытался играть, а Соня с увлечением исследовала новые игрушки. Она брала фигуры, вертела их в руках, разглядывала потёртые грани и ставила обратно, то и дело путая не только ходы, но и цвета. — А пешкой можно ходить назад, если ей страшно? — Нельзя. Пешки назад не ходят. Только вперёд. — А ладьёй можно наискосок? Чтобы побыстрее. — Только прямо, Сонь. — А зигзагом? — она изобразила пальцем в воздухе неведомую мне геометрическую фигуру. Через несколько ходов, когда я безжалостно съел её третью пешку, её губка обиженно выпятилась. — Нечестно! — в её интонации зазвенели слёзы. — Ты же взрослый! И ты всё умеешь! Ты специально. Я улыбнулся и пересел на её сторону. — Смотри, — я указал пальцем на своего коня, нагло вторгшегося в её владения. — Видишь? Папа сходил сюда, но он не заметил, что твоя пешка может его съесть. Я потом её тоже съем, но конь стоит три таких же. Это выгодный обмен. — Да! — Соня тут же, с победным воплем, сгребла моего коня с доски и торжествующе поставила рядом с собой. Я снова пересел на свою сторону, нарочно делая теперь слабые, глупые ходы: оставил ферзя под удар, «не заметил», как её слон угрожает моей ладье. Я даже пару раз вздыхал и качал головой, изображая досаду. — Шах! — вдруг пронзительно закричала Соня, с размаху водружая свою ладью прямо перед моим королём. — Ой! — я вскинул брови в театральном изумлении. — А это что, уже мат? Мне некуда ходить? — Мат! — она вскочила с кровати и принялась топать ногами, сотрясая пол. — Мат! Я победила! Я всех «победю»! Я рассмеялся, глядя на её бурную радость, но тут же зашипел сквозь зубы от внезапной, острой вспышки в боку. Я прикрылся кашлем, а потом попытался зашутить этот конфуз: — Да… ты меня совсем разгромила. Своими «шахмуртами». — Ты опять морщишься… — Соня мгновенно затихла, присаживаясь обратно на кровать. — Тебе больно?.. Я хотел, как всегда, сказать, что всё хорошо, но язык не поворачивался солгать ей сейчас. — Немножко, — честно признался я. — Тогда давай играть в доктора? — загорелась она новой идеей, вытеснив тревогу. — Я буду тебя лечить. Усмехнувшись, я с трудом поднялся с места. В глазах на секунду помутилось от смены положения. В глубине шкафа, за толстой папкой с документами, лежали мои вещи со студенчества и ординатуры. Вытащив халат, который я запачкал марганцовкой и не смог потом носить из-за пятна, я положил его на кровать, а затем вынул свой дешёвый фонендоскоп для пропедевтики и циклов по терапии. Больше он нигде мне не пригождался, как правило. На дежурствах я либо вообще игнорировал физикальные методы обследования и звал педиатров, если была такая возможность, либо использовал другой фонендоскоп, который был помощнее для выслушивания. Я расправил халат и торжественно накинул на Соню. Рукава ей были почти до пола, а подол волочился по ковру. — Ну всё, — сказал я как можно серьёзнее, укладывая на её маленькие плечи фонендоскоп. — Теперь Вы, София Константиновна, главный врач. Соня взвизгнула от восторга, схватила прибор и деловито сунула в уши оливы. Я тихонько повернул мембрану, чтобы она действительно передавала звук. — Я ничего не слышу! — заявила Соня, покрутив головой. — Это потому что Вы не приложили мембрану к пациенту, доктор, — хмыкнул я, поднимая футболку. Высунув от усердия кончик языка, Соня начала выслушивать меня в проекции желудка, и я аккуратно переложил её руку на поля лёгких. Я глубоко вдохнул, но лёгкие тут же отозвались сухим, надсадным кашлем, который я с трудом подавил. — Трещит! — испуганно выдохнула Соня, одёргивая руку. — Как у Фени, когда он давится кормом. — Давай ещё раз. Я тебе хрипы продемонстрирую свистящие, — я направил мембрану к другой точке аускультации и сделал несколько дыхательных циклов. Если игра — это ведущая деятельность ребёнка её возраста, то и снижать градус накала относительно моей болезни нужно тоже через игру. Чтобы она меньше боялась. — Слышишь? — Я слышу, как ты говоришь, — хихикнула Соня, придерживая фонендоскоп второй рукой. Решив немного над ней подшутить, я переместил руку чуть левее, туда, где должна была быть верхняя доля лёгкого. — А тут ничего не свистит, — удивилась Соня. — Почему тихо? Я хитро улыбнулся, спуская футболку обратно. Кажется, получилось. Для неё это был исследовательский процесс, а не признание в медленном умирании родителя. — Это потому что тут нет одного кусочка. Его у меня забрали хирурги, когда я болел. Выслушиваются только те поля, где есть функциональная ткань. Соня задумалась, переваривая информацию. Потом её лицо просветлело, она сползла с кровати и, путаясь в полах халата, помчалась на кухню. Через минуту оттуда донеслись Лерины возмущения по поводу украденных со стола конфет. Ребёнок вернулся с чрезвычайно важным видом, бережно неся в кулаке шоколад. — На, — она сунула мне обёртку с лакомством, — это от трещания. Я взял конфету, развернул её и откусил. Честно говоря, не любил молочный шоколад, но нужно было подыграть дочери. — М-м-м, — нарочито громко простонал я от сведённых сладостью скул. — Какой сильнодействующий препарат… спасибо, доктор. — Я хороший врач? — Соня забралась ко мне на колени и прижалась к шее горячей щекой. — Самый лучший на свете, — ответил я, прижимая её к себе крепче. За дверью спальни, в коридоре, я краем глаза заметил тень. Лера стояла там и слушала наш разговор. Завидев маму, Соня встала и начала демонстративно выслушивать фонендоскопом игрушечного зайца, строго отчитывая плюшевое животное: «А ну дыши глубже! Я сказала глубже! Не слышу!». Мы с Лерой переглянулись и захихикали, наблюдая за нашей дочерью. Я одобрительно приподнял брови в немой коммуникации с супругой, мол, смотри, как шестилетку пропедевтике научил. А Лера прикрыла глаза в довольном кивке, как бы говоря: «Вижу. Спасибо, что не пальцевому ректальному исследованию».

***

Ночью мы с Лерой проснулись от тихого, жалобного хныканья. Сначала, спросонья, подумал, что Соню опять мучают детские кошмары, но потом звук повторился, более отчётливо, и из-за двери донёсся слабый, надрывный голосок: — Па-ап… — заплакала Соня, — ма-ам… Мне плохо. Я сел на кровати мгновенно, рывком. Лера включила ночник и встала, накидывая спортивную кофту. Мы увидели на пороге босую дочь. Её тёмные волосы прилипли ко лбу, щёки загорелись неровным, пятнистым румянцем. — Солнышко, — я подошёл к ней и присел на корточки, прикладывая руку ко лбу. Кожа была влажная и обжигающе горячая. — Лер, принесёшь градусник? Супруга зашуршала коробками в аптечке, а я подхватил Соню на руки, стараясь держать её так, чтобы не напрягать правый бок. Она была лёгкой, почти невесомой, но раскалённой и влажной, как будто её только что окунули в ванную с кипятком. Я уложил её в нашу кровать, чтобы было легче работать, укрыл ноги одеялом, а Лера сунула ей под мышку градусник. Мы молча сидели рядом, глядя на то, как Соня мечется по подушке и тихо постанывает. — Тридцать восемь и один, — сказала Лера после того, как поднесла градусник к свету через несколько минут. — Так, без паники, — сказал я, чтобы успокоить всех присутствующих, включая себя. — Вирусня. Надо её раздеть, она вся мокрая. Лера принялась стаскивать с ребёнка влажную пижаму, пока та капризничала и отбрыкивалась. Я параллельно шарил по полкам шкафа в поисках своей летней майки. — Знаю, моя хорошая, неприятно, — бормотал я, надевая на неё сухую одежду. — Сейчас мы с мамой тебе поможем. Лера бегала на кухню, чтобы заварить ей травяной чай, и теперь в аптечке рылся уже я. Нурофен, нурофен, детский нурофен… Однако нашёл я только ректальные свечи с ибупрофеном. Затем я представил, как Соня будет орать, если мы попробуем их поставить… В прошлый раз соседи стучали по батарее. Не вариант. — Я в аптеку, — сказал я Лере, на ходу натягивая штаны поверх пижамных шорт и засовывая ноги в ботинки. Она приняла информацию и продолжила виться вокруг дочери с чаем и полотенцами. Я выскочил на улицу. Ночной осенний ветер гулял по дворам. Круглосуточная аптека была через арку, но эти пятьсот метров сейчас превращались в марафон. Я планировал колоть обезболивающие по графику, а не по надобности, чтобы не усугублять толерантность, но предыдущая инъекция постепенно снижала пик действия. Шаги отдавались неприятными, ноющими ощущениями, которые я спокойно мог терпеть. Но утром, похоже, придётся повторить манипуляцию пораньше. Стиснув зубы, я пошёл быстрее, чтобы не растягивать уже собственный дискомфорт. В голове, как назойливая муха, крутились абзацы учебников про фебрильные судороги, обезвоживание и интоксикационный бред. В памяти всплыло даже описание аменции при энцефалите, но я прогонял эти мысли усилием воли. Соня не в первый раз приносит из садика всякую дрянь. В аптеке было пусто. За стеклом при дежурном освещении скучал фармацевт. Сонный, с взлохмаченными волосами. Новенький, наверняка. Он даже не повёл бровью, когда я, тяжело дыша, выпалил: — Здравствуйте, нурофен в сиропе, детский, пожалуйста. И пакетики регидрона, три штуки, — потом спохватился и добавил. — Ромашку ещё, если можно. Он молча начал собирать заказ, сканируя штрих-коды. Потом покосился на мои руки, которые заметно тряслись, когда я опирался на прилавок. — Вам-то самому ничего не надо? — спросил он скорее из вежливости. Я выдохнул, доставая кошелёк с рецептами от Романа Игоревича и Вельнивецкого. — Арипипразол десять миллиграммов, Ламотриджин сто, Морфин десять ампул по одному миллилитру и Аминазин в драже по пятьдесят. Если нет Ламотриджина, то можно Сейзар двести, — перечислил я. Фармацевт замер с нурофеном в руке. — Жесть, — нахмурился он, протягивая мне Сонины лекарства. Потом, видимо, до него дошёл смысл сказанного. Он перевёл взгляд с коробок на меня, потом на полку с рецептурными препаратами, потом снова на меня. В его глазах читался немой вопрос: вызывать скорую или полицию? — Рецепты есть, — я выложил бланки перед фармацевтом и корешок от морфина, рецепт на который я оставил в этой же аптеке. У них свои правила отпуска наркотиков. Вельнивецкий выписал на год, чтобы я не испытывал судьбу в «прорыве». Фармацевт взял бланки и корешок двумя пальцами, поднёс к глазам и начал вчитываться. — Аминазин… это же?.. — он уставился на рецепт. — Типичный нейролептик. Я в курсе. — Морфин… — фармацевт попытался незаметно сглотнуть, но у него не получилось. — Опиоидный анальгетик, молодой человек. Вы мне отпустите лекарственные средства или нет? — перебил я устало. Дома ждал больной ребёнок, а он сопли пускать изволит. Обычно я был вежлив, но сегодня этот ночной цирк меня напрягал. Он молча, стараясь не встречаться со мной взглядом, попросил у меня паспорт, чтобы свериться с фамилией, потом очень долго возился с архивом, сейфами и журналом отпуска. — Вот… — он положил коробки на прилавок. — Только с морфином осторожнее, он… — Спасибо, знаю, — я взял коробки, не дав договорить фразу, чтобы не слушать по сто раз инструкции. — Я врач. Он вскинул на меня глаза. В них был уже не страх, а настоящее замешательство. — Психиатр, — добавил я, чтобы окончательно его добить. Мальчишка побелел, назвал сумму, я расплатился картой и вышел. Доктора с метастазами по всему телу и биполяркой в анамнезе, закупающиеся опиатами и ромашкой посреди ночи, — не самый частый контингент в круглосуточных аптеках спальных районов. Дома я скинул пакет с лекарствами на кухонный диван. Лера уже завернула Соню в плед и сидела с ней в обнимку, баюкая. Вывалив Сонины покупки на стол, я взял мерный шприц, набрал для её веса пять миллилитров, и дочь скривилась, завидев это действие. — Фу! Он горький! — Соня замотала головой, пытаясь зарыться лицом в Лерину кофту. — Невкусно! — Да ты же ещё не пробовала даже, зайчонок, — я присел перед ней на корточки. — Но по консистенции гадость, вижу. И всё равно нужно выпить, чтобы ты не болела. Мои пациенты Дюфалак, знаешь, как пьют? Раз, два, три — и всё. Зато потом у них стул хороший на нейролептиках. Соня шмыгнула носом, посмотрела на меня исподлобья, слушая заговор болтовнёй. Я продолжил нести чушь про запоры в психушке, чтобы впрыснуть ей за щёку нурофен и быстро дать запить Лериным чаем. Прошло минут сорок, когда температура начала спадать. Дочь перестала метаться, но всё равно ворочалась и хныкала во сне на своей кровати. Лера попыталась накрыть её одеялом, но я мягко остановил её руку. — Любимая, не надо. Жар спадает, нужно обеспечить теплоотдачу. Иначе подскочит опять. — Но она дрожит! — супруга с тревогой посмотрела на ребёнка. — Это озноб, это нормально, — я провёл ладонью по Сониной спине. — Тело регулирует температуру. Если её укутать, то нурофен будет бесполезен. Лера понимающе кивнула, просто промокнула Соне лоб и щёки лежащим рядом полотенцем. — Пап… почитай, — зашептала Соня, не открывая глаз, и придвинулась ко мне, уткнувшись носом в бок. Глаза слипались, но я потянулся за книжкой к столу. Мне было не в первой дежурить в детском отделении, я умел подавлять сонливость. Открыв наугад какую-то страницу из середины скандинавских мифов для детей, я принялся хрипло, вполголоса растягивать слова, чтобы она быстрее заснула. — «Высоко на небе, в золотом Асгарде, жил мудрый бог Один. Он был самым главным из всех богов…». Лера сидела рядом, положив голову мне на плечо. Я чувствовал, как она напряжена, и примерно предполагал, о чём она думает, проваливаясь в сон. О консилиуме по лучам, о том, что наша жизнь теперь разделилась на «до» и «после», когда Вельнивецкий вынес вердикт, но… сейчас, в эту минуту, мы были просто родителями, у которых заболел ребёнок, и это было единственное, что имело значение. К утру температура упала до тридцати семи и двух. Соня уснула на рассвете крепким сном, прижимая к груди Маргошу. Лера дремала рядом, подложив под щёку ладонь. Я же сидел на ковре, склонив голову на простыню, наблюдая из-под полуприкрытых век за супругой и дочерью. Бесценными, как король в шахматах.