Глава 13. Анальгезия

Я вынырнул из сна от пробного, осторожного толчка в бок. Соня сидела около своей кровати, на которую я положил голову и отрубился лишь под утро. — Папусик, — она громко чихнула, зажмуриваясь от старания, — давай в прятки? Заставив себя разлепить веки, я попробовал сфокусировать взгляд. — Солнышко… — голос мой сел окончательно. Я приподнялся, и от этого движения в груди полыхнуло так, что дыхание перехватило. Нужно было подколоть морфин, иначе катастрофы в ближайшие часы избежать не удастся. — У папы сегодня… сил совсем нет, маленький. Брови ребёнка многозначительно поползи вверх, параллельно с тем, как нижняя губа её налилась обидой. Мой мозг включил аварийный режим решения сразу нескольких вопросов: во-первых, как успокоить чадо, а во-вторых, каким образом и когда именно лучше вколоть дозировку анальгетика. — Но! — я сориентировался на месте, пока боль не скрутила снова, проводя пальцем по носу Сони. — Мы можем позаниматься музыкой. Или порисовать. Только папе нужно проснуться и привести себя в порядок. Сработало мгновенно — слёзы Сони высохли, не успев пролиться. — Хочу музыку! — воскликнула дочь. — Но не про «петушка», а что-нибудь ещё. — Без проблем. Значит, будет «Не летай, соловей», — ответил я. — Ты пока морально настраивайся. Стульчик приготовь с виолончелью. Она часто-часто закивала, и я попытался принять вертикальное положение, используя кровать, как внешнюю опору. Боль отозвалась наплывом жара, и я зашагал за аптечкой. Лера стояла около стиральной машины, загружая внутрь постельное бельё. Она возилась с порошком, колдуя над режимами. — Доброе утро, любимая, — сказал я, доставая из шкафа ватные диски. — Сможешь ванную на десять минут освободить, пожалуйста? — Доброе утро, — обернулась Лера, нажав очередную кнопку. — Ты чего встал так рано? Всю ночь Соню убаюкивал, имеешь право поспать. — Укол нужно сделать. Соня хочет заниматься музыкой, но тебя напрягать не хочу. Последишь, чтобы она не зашла случайно? — я положил руки на её талию, облокачиваясь на дверную арку. — Может, тебе как-то помочь? — спросила супруга, теряя привычный игривый тон. — Если тебе несложно. Нужна табуретка и аптечка. Я сам всё сделаю, но нужно проконтролировать, по возможности, уровень сознания в первые несколько минут. Лера кивнула, и мы вместе организовали пространство вокруг быстрее, чем если бы я делал это один. Я опустился на табуретку, Лера деловито разложила на раковине всё необходимое. Я хрустнул ампулой, набирая раствор в цилиндр, затем выпустил воздух и положил готовый к использованию шприц перед собой. — Снимай штаны, — сказала она, брызгая спиртом на ватный диск из дозатора. — И без прелюдии? — улыбнулся я, пытаясь разрядить напряжение шуткой. Лера улыбнулась в ответ. Я откинулся спиной на стиральную машину, стянул штаны до колена. Вибрация от запущенной стирки неприятно отдавалась в позвоночник, но это было пока что терпимо. Лера протянула проспиртованный диск. — А синяк откуда? — спросила она, замечая небольшую гематому от предыдущей инъекции. — Вчера Лена в гостях была, неудобно было просить тебя помочь, — я протёр место прокола, параллельно нащупывая границы гематомы, чтобы не попасть в неё ещё раз. — Руки дрожали. Тракция была без крови, но я, наверное, был не слишком аккуратен. Этот укол вышел чистым, я медленно ввёл раствор, чувствуя, как под кожей разливается сначала холодок, а следом — тепло. Лера стояла рядом, положив руку мне на плечо. — Подождём, — сказала она, тряхнув запястьем с часами. — Посиди пока. Я прикрыл глаза, слушая гул стиралки и Сонину возню с инструментом в соседней комнате. Время шло, боль начала растворяться в опиоидном опьянении. — Ну как ты? — наконец спросила супруга, присаживаясь на край ванны. — Нормально, — медленно ответил я, подбирая верные слова. — Немного плыву, но… вроде чуть легчает. — Голова не кружится? — она погладила большим пальцем мои костяшки. — Терпимо. Мы помолчали. Я смотрел на белую плитку и капли воды на эмали раковины. Боль уходила медленно, но уходила. — Герой… — вздохнула Лера. — Я бы не смогла сама себя… бр-р, — она нарочито театрально изобразила дрожь во всём теле. Я хмыкнул. Какой там герой — наркоман доморощенный. Колется в ванной, пока дочка ждёт музыкального урока. Но озвучивать я это не стал. Минуту ещё посидел, чтобы отпустило достаточно для того, чтобы позаниматься с Соней и при этом не умереть в середине процесса. Мы убрали весь мусор: ампулу, упаковки и кровавые диски. — Так… — сказал я, натягивая штаны. — Спасибо, любимая. Я пошёл пилить деревяшку со струнами. Ты меня спасла. Я поцеловал её в уголок губы, случайно заглянув в зеркало над раковиной. В отражении стоял какой-то бледный мужик с запавшими глазами, в котором я сперва не признал кандидата медицинских наук. До определённого момента я считал, что так могут выглядеть только психиатры-наркологи, а я до этой компетенции дорос весьма окольными путями, что не могло не пугать. — Если что — обращайся, — ответила Лера, прикрывая кровь на вате упаковкой от шприца в мусорном ведре. — Только учти, что ты теперь не отвертишься от ролевых игр в главу наркомафии и его клиента, открывшего пах, — она рассмеялась, чтобы хоть как-то переработать этот травматичный опыт для нас обоих. Я расплылся в совершенно идиотской, расслабленной улыбке. — Предложение принято, — усмехнулся я. Соня уже расчехлила инструмент и, довольная, сидела на стульчике посреди своей комнаты. Я присел напротив неё, попросил на секунду виолончель в руки, чтобы настроить. Проверив строй, я подкрутил машинки и колки, ища чистые квинты. — Готово, — я передал ей виолончель обратно, чувствуя подушечками пальцев отполированное годами дерево грифа. — Помнишь, где нота «соль»? Она ткнула пальцем в пустоту между до-диез и ре. — Почти, — я осторожно перехватил её запястье и перенаправил позицию на другую струну. — Вот здесь, Сонечка. Зажми нотку. Соня надавила и скривилась. Струна резала чувствительную кожу маленьких пальчиков. Но дочь всё равно попробовала провести смычком, и тогда уже ненароком скривился я. — Чуть выше, — сказал я, но Соня в ответ на мои слова передвинула руку в совершенно другом направлении. — Котёнок, погоди. На виолончели ноты волшебные. Когда ты ставишь пальцы ближе к голове — это не «выше», а «ниже». Запуталась? — А почему? — она подняла на меня глаза, горящие искренним недоумением. — Только потому что ноты волшебные? — Видишь ли… Когда ты зажимаешь, например, «до» в четвёртой позиции, ты укорачиваешь рабочую длину струны. Чем короче колеблющаяся часть, тем выше её частота, то есть тон звука. Двигаешься к подставке — звук выше. Двигаешься ближе к колкам — ниже. Понятно? Соня сморщила лоб. Было видно, что физика для неё пока что пустой звук, несмотря на то, что она старалась изо всех сил. Затем она кивнула и, вместо ответа, криво, с энтузиазмом, дёрнула смычком по струнам. Раздался такой скрип, что Феня, дремавший на её кровати, резко повёл ухом и недовольно встрепенулся. Я рассмеялся, опустился на табурет около фортепиано, переждав лёгкий наплыв боли, а потом отыграл вступление к «Не летай соловей». Затем под аккомпанемент напел основную мелодию, чтобы она услышала, как должно звучать. Завершив демонстрацию короткой детской песенки, мы разобрались, какими пальцами и куда она должна нажимать, и Соня попробовала самостоятельно. Первые такты давались «с кровью». Пальцы соскальзывали со струн, смычок проваливался и скрёб по металлу, но я методично продолжал вычищать фальшивые ноты с помощью фортепиано. Соня слушала чистую ноту, сыгранную клавишей, пыталась повторить. Дело пошло веселее. — Папусик? — Соня окликнула меня, когда я чересчур увлёкся уроком. — А как вообще музыканты запоминают, куда нужно тыкать? Я рассмеялся и тут же закашлялся — резко и с хриплым всхлипом в конце. — К-хм, вот смотри, — я дотянулся до нотной папки, достал чистые листы с напечатанным нотным станом. — Эти линеечки — домик для нот из пяти этажей. Соня заинтересованно взглянула на бумагу. — А это ключ, — я вывел ручкой жирную завитушку в начале строки, — басовый. Он типа как вывеска: «Внимание! Здесь живут низкие ноты, толстые и важные». — Как мамин голос, когда она ругается на то, что ты носки разбрасываешь? — Да, очень похоже, — усмехнулся я и нарисовал первую ноту, закрасив её головку и приделав торчащий вверх хвостик. — Это нота «фа». Соня потянулась к грифу, но попала куда-то скорее в ми-бемоль. — Выше, — я передвинул её пальчик в направлении подставки. — Вторым играем, средним. Вот сюда. Она скривилась, нахмурилась, провела смычком. И у неё получилось. — Молодец! Два раза подряд играется эта нотка, — я нарисовал вторую «фа». — А потом идёт «ми», — на нотном стане появилась ещё одна нота, но с другой длительностью. Соня нашла её первым пальцем, прижала. Виолончель вздохнула чуть тише, чуть глубже и печальнее. И — о чудо! Нота была чистейшей с первого раза, без моей помощи. — Ты умница! — я зааплодировал, и Соня гордо расправила плечи. — Гениально просто! Мы двинулись дальше. Я рисовал — она играла. С запинками, с долгими паузами, однако к пятому разу мелодия уже была увереннее и ровнее. — Стой, — я поднял палец. — Здесь фальшиво. Чуть-чуть ниже. — Где? — спросила дочь. Я отыграл тот же фрагмент на фортепиано, выделив три раза нужную ноту. — Слышишь разницу? Она закусила губу, прищурилась, попробовала снова. Медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. И звук совпал. — Потрясающе, — я откинулся на стуле, чувствуя, как очередной спазм в груди отпускает. — Ты просто талантище, Сонечка. У тебя отличный слух, я тебе точно говорю. Ростропович и рядом не стоял. Я думаю, это уже уровень… Пьера Фурнье. Пока Соня гордилась своей победой, у меня мелькнула странная мысль, от которой почему-то становилось очень смешно. Фамилия «Фурнье» действительно принадлежала Великому виолончелисту. Но на цикле по урологии нас пугали его тёзкой, Жаном Альфредом Фурнье. Французским венерологом, впервые описавшим «молниеносную гангрену мошонки». Теперь я уже не мог отделаться от непрошенных фотографий клинических случаев, всплывавших в памяти. Из кухни чуть более отчётливо потянуло жареным мясом, Лера возникла в дверном проёме с тарелкой в руках. — Ну что, — супруга подошла к юному дарованию и поцеловала Соню в макушку, — Ростропович подрастает? — Она гений, — тут же оживился я. — Представляешь, ноты уже читает. Лера мельком глянула на наши каракули, а дочь, пользуясь случаем, тут же выдала первый такт, с гордостью водя смычком по струнам. — Пап! А расскажи, как ты в «Паржиже» выступал! — вдруг выпалила она, плюхнув смычок на клавиатуру. — В Паржиже? — переспросила Лера, пряча усмешку. — Пар и жижа, — закашлялся я, прикрыв рот ладонью, — это уже что-то из области наркологии, Сонечка. — Всё равно расскажи! — ребёнок бережно уложил инструмент на обечайки. — Это история на три часа, — супруга присела на детскую кровать, подбирая на руки кота. Феня довольно заурчал и лениво улёгся на её коленях. — Ну… — я положил ладони на клавиши, провёл по ним, создавая интригу, — мне было четырнадцать. Мы ездили с концертами по церквям. Представляешь: высокие-высокие потолки, как «готическое нёбо» при сифилисе, свечи, витражи! И звук летит под самые своды. Соня открыла рот, внимательно слушая мои подростковые байки. — Репетировали как проклятые. Утром два часа, днём два часа… Зато дирижёр у нас был — огонь! — я встал, изображая взмахи руками, стараясь двигаться аккуратно, чтобы не спровоцировать боль. — «Дети! — говорил. — Публика — это зверь! Его нужно укрощать!». Серьёзно, так и говорил. Дочь хихикнула. — А вечером мы выступали, и после концертов… — я театрально погладил живот. — Нас кормили как на царском пиру. Пирожные там были высотой с тебя, Соня. Эклеры с заварным кремом, корзиночки с безе, которое тает во рту. И газировка! Она ахнула, округлив глаза. — А один раз, когда мы играл на бис «Светит месяц», наш скрипач Федя выбежал из-за кулис с балалайкой! Это была наша фишка. — Да не может быть! — выдохнула Соня. — Честное слово! — я поднял руку, будто принося клятву. — А мы, кто на задних пультах сидел, доставали деревянные ложки и трещотки. И как давай ритм отбивать! Весь зал рукоплескал в такт, представляешь? Я забарабанил ладонями по крышке фортепиано, стараясь рассмешить дочь. Феня недовольно потянулся и зевнул у Леры в руках. — Я тоже так хочу! — воскликнула Соня, вскочила и запрыгала вокруг меня на носочках. — Тогда, — я пригрозил ей карандашом, стараясь придать лицу строгость, — нужно много заниматься. Вот время выдастся, я позвоню Марине Исааковне, она будет твоим педагогом. — Мои музыкантики, — Лера встала, вместе с котом, обводя нас любящим взглядом, — лучше любого «Паржижского» оркестра. А теперь обедать! Лера улыбнулась мне поверх Сониной макушки, и я на секунду закрыл глаза, чувствуя, как морфин мягко укутывает остатки боли в вату, а дочь тянет меня за рукав в сторону кухни. Ради этих моментов я готов был отдать всё то наносное, что обычно составляет ткань жизни мужчины моего возраста, только бы чуть чаще испытывать это иррациональное ощущение счастья над пропастью неизвестности и пустоты. Только бы чуть громче слышать заливистый смех ребёнка и чувствовать тепло Лериных рук, вдыхать запах её кожи… ведь это и есть смысл, который я вижу теперь так остро и так явственно! Мучило лишь одно — я слишком поздно открыл глаза, чтобы различить эту простую истину.