Глава 14. Волшебный мир

После обеда Лера повела ребёнка в поликлинику, а я не придумал ничего лучше, кроме как провалиться в сон. Глаза закрывались сами собой, усталость стала граничить с изнеможением. Сновидения приходили обрывками, тревожными, жуткими образами, от которых я то и дело просыпался, но всё равно, едва восстановив дыхание, возвращался в забытье. Состояние между сном и бодрствованием казалось истязанием, за окном с каждым моим полубредовым пробуждением становилось всё темнее и темнее. Под конец этого околопсихотического мероприятия голова начала раскалываться и, чтобы снять эту боль с наименьшими потерями, я пошёл в ванную за нимесулидом. Лера с Соней ужинали под включенные мультики, я пожелал приятного аппетита и зашёл в ванную. Плеснув в лицо ледяную воду, я отломил таблетку из блистера НПВС и запил из-под крана. Башка трещала, как после студенческой пьянки наутро, напряжение растеклось по лбу, вискам и замкнулось обручем на затылке. В комнате я свалился на кровать, уткнувшись лицом в подушку. В памяти навязчиво мелькнуло жуткое воспоминание с пятого курса, когда мы ездили на госпитальную хирургию в городскую клиническую больницу на Бабушкинской. И там, ища свою аудиторию по запутанным коридорам, я увидел, как мужчину везли в отделение реанимации. Он был таким молодым по меркам медицинского конвейера — тоже лет тридцать всего. Но я слышал, как он задыхался и хрипел, пока медбратья с силой закатывали его в лифт. Двери закрылись быстро, я не знал о его дальнейшей судьбе и, тем более, был без понятия, по какой причине он умирал. А, судя по всему, он именно умирал… Эти хрипы были предагональными, с задержками, а потом глубокими, резкими вдохами, как при Чейн-Стоксе. Не знаю, почему это так отпечаталось в памяти. На пятом курсе я уже многое видел, чтобы так впечатлиться. Но зато я точно знал, почему я вспомнил этого мужчину именно сегодня. Мне было страшно, что очень скоро и я могу оказаться на его месте и, вероятнее всего, так и будет. В комнату забежала Соня, нарушая мой кладбищенский мрак, который я старательно испарял в атмосферу. — Пап… — Соня остановилась около кровати, и я вытащил лицо из вмятины на подушке, — ты опять болеешь? Во мне не было ничего после изматывающего дневного сна. Только глухая, ноющая под ложечкой пустота. — Немного, солнышко, — пробормотал я, практически не разжимая губ. Она подошла ближе, шлёпая по паркету босыми ступнями, склонилась надо мной, и тяжёлые каштановые косички упали мне на лицо, а палец, пахнущий свежим яблоком, требовательно ткнул мне в лоб. — У тебя температура, как у меня? — шёпотом спросила Соня. — Нет. Просто… папа очень устал. Она нахмурилась, на секунду мне показалось, что ребёнок сейчас заплачет, но она только шмыгнула носом и опустила взгляд. — Так ты же спал, — удивлённо констатировала дочь. — Сны плохие снились, — ответил я, улыбнувшись ей через силу. Соня обречённо вздохнула и улеглась рядом, прижавшись ко мне всем телом. Её рука опустилась мне на грудь. Мы лежали так долго, слушая, как Лера на кухне перебирает тарелки, как Феня выпрашивает у неё вкусняшки. Как часы тикают на комоде — каждый щелчок отмерял ещё одну секунду, которую я воровал у головной боли. Дочь дышала мне в ключицу, ресницы моргающих век щекотали кожу на костном выступе. — Пап, — зашептала она вдруг, не поднимая головы, — помнишь, ты говорил на прошлой неделе, что мы с тётей Леной покормим уточек в парке? А ты опять… лежишь. В этом «опять» было столько горечи, что мне захотелось дать себе подзатыльник от чувства вины. Я погладил её по спине, прижимая к своей груди, и Соня всхлипнула. Затем она внезапно поднялась и побежала к себе. Я уже было подумал, что Соня обиделась, что бедный ребёнок, огорчённый отсутствием видимой отцовской любви, решил весь вечер проплакать. Чувство вины ударило сильнее, я приподнялся на кровати, чтобы пойти утешать её, но Соня вернулась, топая громче обычного, держа в руке старого плюшевого тигра Леры и ещё несколько игрушек. — Держи, — она кинула мне тигра в живот и уселась рядом, расставляя оставшихся зверей и куклу на кровати. — Я буду Маргошей, а ты будешь доктором Тигром. Я усмехнулся, выдохнул незаметно и взял игрушку в ладонь. Честно говоря, ролевые игры я признавал только с Лерой, с игрушками было гораздо труднее… И примера такого у меня не было, чтобы я где-то имел честь наблюдать, как папа играет в куклы со своим ребёнком. Я был одним из тех родителей, который надевает на дочь ролики и радостно наблюдает, как она наворачивает по парку круги. Или таким родителем, который объясняет настольные игры — это привычно и предельно ясно. — Доктор Тигр, — объявила Соня, — Маргоша умирает! — Что?! — притворно ахнул я, заставляя тигра изобразить тревогу, прижимая ему лапы к голове. — Что случилось с пациенткой? — Она съела сто конфет! — Соня закатила глаза и уронила Маргошу на одеяло, изображая смерть. — Какой кошмар! — я тут же заставил тигра подпрыгнуть и начал имитировать сердечно-лёгочную реанимацию, прикладывая лапы к груди куклы. — Срочно нужен укол адреналина! Чтобы улучшить кровоток к мозгу во время компрессий. — Нет-нет-нет! — засмеялась Соня, вырывая куклу. — Она боится уколов! И у неё нет мозга, папусик. Давай лучше таблетки? — Да что ж такое? — улыбнулся я. — Если нет попы, то должен быть хотя бы мозг, Сонечка, — я потянулся к прикроватной тумбе, находя там блистер аминазина, который я иногда пил для крепкого нейролептического сна. — Вот… э-ээ… банановая таблетка. Соня схватила блистер, вытащила одно драже и сунула его Маргоше в рот. Я мысленно поругал себя за то, что седировал умирающую куклу нейролептиком, вместо того, чтобы реанимировать её. Но Соня не разбиралась в фармакодинамике, и это было на руку. — Пап… — вдруг заговорила она. — А тебе тоже нужна банановая таблетка? Я откашлялся от навязчивого першения в горле, и этот звук смешался с нервным смехом. — Конечно, — прохрипел я, — всем нужны банановые таблетки. Но я свою сегодня уже принял. Соня удовлетворённо кивнула, и мы легли в обнимку на кровать. — Ты выздоровеешь, — пробормотала она мне в ключицу. Это был не вопрос и не просьба — приказ. Я погладил её по волосам, подбирая слова. Сердце в её груди колотилось часто-часто, будто пойманная птица. — Иногда люди болеют очень долго, — сказал я тихо, — и их болезнь настолько коварная и хитрая, что они не могут выздороветь. Рано или поздно эти люди уходят. Я тебе этого не говорил, но скоро мне тоже придётся уйти, Сонечка. Она испуганно поморщилась, затихла, на глазах её появилась влага. — Но я всегда буду тебя любить, — договорил я. — Даже если меня не будет рядом. — Куда это ты хочешь уйти? — пальцы дочери впились в мою футболку у самого ворота. В комнате стало совсем темно, и только полоска света из коридора пробивалась в спальню. Всё это время из-за боли и дикой усталости я пытался сдерживать себя, сохранял напускное спокойствие, но именно сейчас, когда я разрешил себе чувствовать весь ужас дочери, которая не понимает, что происходит, всё горе Леры, которая теряет мужа и опору, мне захотелось реветь навзрыд. Что же я натворил?.. — Сонь, — начал я и замолчал, чтобы не выдать подступающие слёзы. — Помнишь, мы читали с тобой сказки про волшебные леса? Она кивнула. — За самой-самой дальней звездой, — медленно начал я, глядя в потолок, на тени от вспыхнувших фонарей. Голос задрожал от нахлынувших слёз, но я сглотнул и продолжил, — есть дверь. Её не видно обычным глазом, только если очень сильно любить того, кто туда уходит. А за дверью находится мир, в котором нет боли. Там вечное утро, — зачем-то добавил я, хотя не знал, откуда взялись такие фантазии. — Трава пахнет так, как пахнет только в детстве. Реки из молока и мёда, прозрачного, словно воздух. Те, кто попадает за эту дверь, становятся невидимыми для оставшихся на пороге. Но они всё равно рядом. — Ты хочешь туда, потому что там лучше, чем с нами? — захныкала Соня, договаривая шёпотом свой вопрос. — Нет, витаминка, — я прижал её к себе крепче, заключая в объятия. — Вы с мамой — моё самое большое в жизни счастье. Знала бы ты, как сильно я не хочу за эту дверь, солнышко, — я вытер слёзы дочери рукой, а затем и свои. — Но внимательно послушай меня сейчас. Когда меня не станет, я буду с тобой всё время, несмотря ни на что. Знаешь как? — Как?.. — выдохнула Соня в мою грудь. — Когда в парке ветер будет шуметь, поднимать твои косички, то знай, что это я глажу тебя. Когда солнышко будет светить тебе прямо в лицо, а ты станешь жмуриться — это я целую тебя. Или когда ты будешь слышать музыку и не знать, кто её исполняет… это я шепчу тебе, что сильно-сильно вас с мамой люблю. Она подняла голову, и в тусклом свете из коридора я увидел её лицо — мокрое, красное, с припухшими от слёз веками. Захотелось завыть от бессилия, глядя на это лицо… — А если я захочу поговорить с тобой? — спросила она. — Тогда ты подними голову и посмотри на облачко, а потом тихо-тихо скажи мне всё, что захочешь. Я тебя обязательно услышу, каждое слово. Феназепам мяукнул в коридоре, царапая коврик у входа. Соня дёрнулась сначала, но я придержал её. — Пусть поскребётся, — сказал я. — Ничего с ковриком не случится. Соня склонила голову и легла обратно. Мы лежали так долго, в полумраке всё ещё оставалась полоска света, которая ложилась на раскиданные плюшевые игрушки и наши фигуры — большую и маленькую. Я гладил дочь по спине, считая её вдохи и выдохи. Один, два, три… Если вселенная всё-таки слышит меня, то пусть забирает мои, но эти — оставляет. Если бы можно было просить, то я бы точно не молил о пощаде. Знать бы только, что они с Лерой справятся. Что Лера сможет полюбить кого-то достойного через время… Чтобы в ответ этот кто-то позаботился о ней и Соне. Я бы тогда точно был спокоен, что всё это было не зря. Вдох, выдох… Пауза. Я вспомнил, как закрывался тот лифт — медленно, без лишнего шума. Только дыхание Чейн-Стокса, а потом тишина. Мужчина так и не узнал, куда его везут. Может быть, он понимал, что это конец, а может быть ровно в тот момент, когда створки сомкнулись, он перестал слышать собственные хрипы. В первый раз за долгое время выдохнул и перестал испытывать боль. Лифт ведь тоже в каком-то смысле дверь, как та, что «за дальней звездой». Суть остаётся идентичной: ты заходишь, створки закрываются, и с той стороны уже не слышно, плачут ли люди или облегчённо вздыхают. Уже не важно, есть ли там вечное утро, о котором я только что врал Соне. Главное, что страданий нет. И, если тот мужчина всё-таки не умер, а просто перестал быть видимым мне, — значит, я придумал правильную сказку. А если умер, то, я уверен, он ждёт остальных родственников у порога или… отвечает им каждый раз, когда они смотрят вверх.