Глава 17. Всегда выбирать пользу

Мы с Соней проникли в нашу квартиру. Я устал, как собака, но привычка отключать сигналы тела работала сейчас как нельзя кстати. Нужно было профункционировать до отбоя хотя бы с минимальным достоинством. Замок щёлкнул с тугой задержкой, и я присел на шкафчики для обуви, чтобы помочь Соне раздеться. — Давай-ка курточку, — сказал я и мягко повернул Соню поудобнее к себе. Я расстегнул молнию, снял одежду с её плеч и повесил на крючок у двери. — Папусик, я хочу кушать, — пробубнила такая же уставшая Соня. — Сейчас, Сонечка, — ответил я, стягивая с неё ботинки. — Я сейчас тоже разденусь и нужно пластырь наклеить. — Зачем? — спросила дочь, пока я медленно принялся снимать пальто и с себя. — Это часть лечения, — я наконец расквитался с верхней одеждой и поплёлся в ванную мыть руки. — Так у меня будет меньше болеть. Лекарство через пластырь впитывается в кожу и лечит боль стабильной концентрацией. Ребёнок фармакологическую дрянь, понятное дело, не дослушал. Я воспользовался моментом, распечатал упаковку и наклеил пластырь под ключицу, предварительно расстегнув верхние пуговицы рубашки. Соня уже сидела на диванчике и болтала от нетерпения ногами. — Картошку с грибами могу пожарить, — объявил я. — Ты такое будешь есть? — Да! — воскликнула она. — Только, чтобы грибов было побольше. Я достал из холодильника всё необходимое, потом заглянул в шкафчик под раковиной, чтобы найти картофель и лук. Сковородка отправилась на плиту, а я пододвинул к плите стул, присаживаясь и упираясь локтями в колени. Нож скользнул под сухую золотистую шелуху луковицы, и она затрещала, отрываясь мелкими кусочками. Я резал лук аккуратно, стараясь, чтобы кольца получались ровными, — сам не знаю, зачем. Может быть, потому что это было то немногое, что я мог полностью контролировать. Степень прозрачности кусочков, количество влаги, пролитой над ними. Слёзы потекли быстро, почти что сразу после того, как нож вошёл в мякоть. Я продолжал резать, и слёзы катились по щекам, собирались в уголках губ, а я, как ребёнок, слизывал их языком, чтобы не мешались. Глаза защипало так, как будто я смотрел на сварку. — Папусик, ты плачешь? — удивилась Соня. Она подошла ко мне бесшумно, остановилась около плеча, и её ручка легла на мою мокрую щёку. — Это от лука, Сонь, — улыбнулся я. — Он раздражает слизистую глаза. Там есть такие серосодержащие соединения, которые называются лакриматоры от латинского слова… — я остановил себя на середине фразы, чтобы она не заскучала от лекции. — Короче, не важно. Когда ты режешь лук, эти вещества попадают в воздух, и глаз начинает защищаться, выделяя слёзы. Со мной всё хорошо. Соня изучающе оглядела меня, она научилась взаимодействовать с шизоидным, вечно всё интеллектуализирующим, отцом. Да, возможно, я себя не контролировал в высказываниях, но зато хоть что-то она частично узнавала для себя новое. — Пап… — вдруг обратилась ко мне она, облокачиваясь на кухонный стол. — А ты будешь лысым? Как тот дядя в лифте? Ну или как на тех фотографиях с мамой, — продолжила она чуть тише, как будто сообщала мне секрет. — Там ты тоже лысый и без бровей… Я засмеялся, не удержавшись. Смех получился хриплым, клокочущим и почти что сразу перешёл в кашель. — Нет, витаминка, — сказал я, сглатывая першение. — Сейчас меня будут лечить по-другому. Тогда мне делали химиотерапию, она была системной. То есть она шла по всему телу, через кровь, убивала все быстро делящиеся клетки. В том числе и волосы. А сейчас мне, можно сказать, только депиляцию в области груди проведут, а на голове всё в целостности останется. Естественно, я не стал говорить ей, что это паллиатив. Причём, с кучей побочек. Но так очаровательно и одновременно жутко было слышать, что её беспокоит мой внешний вид. Учитывая то, что под одеждой скрывались куда более страшные гематомы от инъекций или болезненная раковая худоба, но, благо, мне хватало ума не показывать маленькому ребёнку все эти ужасы. Я вернулся к плите, продолжил возиться с готовкой. Картошка на сковороде зашипела, я добавил к ней грибы. Перемешал деревянной лопаткой, и от этого запаха меня немного начало мутить. Тошнота появлялась от любой еды, и я был без понятия, как поддерживать вес, чтобы не превратиться в мумию раньше времени. Я открыл окно, чтобы разбавить запах, постоял у форточки, дыша свежим воздухом, а потом сидя продолжил мешать ужин. В дверь позвонили. Соня подняла голову на звук, а я медленно поднялся со стула и пошёл открывать. На пороге стояла Кристина — вся в чёрном. Она держала в руках папку с бумагами, лицо выглядело напряжённым и застывшим, как маска. Типичная шизоидная отрешённость, которую я наблюдал и семь лет назад, когда она попала к нам в отделение. Но этот эмоциональный холод был бронёй, надетой на слишком чувствительную, ранимую девочку, которая боялась, что чувства разрушат её, если она даст им волю. — Кристина, привет, — сказал я и отступил в сторону, пропуская её в прихожую. — Что-то ты рано начала соблюдать траур. Я пока ещё не умер. Я улыбнулся, но она не ответила взаимностью. Только сильнее сжала свою папку и неразборчиво пробормотала: — Простите, Константин Викторович, у меня не было времени переодеться. Я из больницы. — Да я шучу, Кристин, — сказал я мягче. — Макияж у тебя красивый. Проходи. Соня выбежала в коридор и бесцеремонно принялась изучать Астафьеву, поднимая брови с неподдельным прямым любопытством. — Соня, это Кристина, моя коллега, — я помог Астафьевой снять куртку, обращаясь теперь к ней. — А это моя дочь, Соня. Кристина, явно не зная, что делать с ребёнком, застенчиво кивнула, внутренне сжимаясь под пристальным взглядом моей дочери. — Сонь, — сказал я, кладя руку ей на плечо, — подожди пока ужин у себя в комнате, пожалуйста. Мы с Кристиной хотели поговорить о работе. Но я тебя обязательно позову, как только закончу готовку, ладно? — А она умеет делать клизмы, папусик? — спросила Соня, не желая уходить. — Она ведь тоже доктор? Кристина покраснела, поправила на плече сумку, и лицо её стало ещё более гипомимичным. — Все врачи умеют делать клизмы, — сказал я, провожая её в комнату. — Я тебе даже видео потом включу, если захочешь, обучающее. Двадцать минуток поиграй, солнышко. Соня согласилась, в последний раз останавливая на Кристине взор. Уже без прежнего любопытства, просто фиксируя факт: в доме чужой человек, который умеет делать клизмы. Мы прошли на кухню, я показал жестом Кристине на диван, а сам подошёл к плите, чтобы картошка не пригорела. Края ломтиков стали золотистыми, грибы пустили сок и теперь потрескивали. — Чаю? — спросил я. — Или, может, что-нибудь покрепче? — увидев, как её лицо дёрнулось, я быстро добавил в своё оправдание: — Имеется в виду кофе. Алкоголь — это зло, если мы об одном и том же. Я поставил прибор кипятиться, но тут Кристина, которая всё это время стояла посреди кухни, не разрешая себе расслабиться, внезапно заплакала. Это началось беззвучно, незаметно, но губы её всё равно сжались в тонкую линию, и слёзы потекли блестящими дорожками к подбородку. — Константин Викторович, — пролепетала прежде чересчур сдержанная Астафьева, — правильно ли я понимаю, что у Вас рецидив?.. Вы сказали утром по телефону про прогнозы… но мне сложно поверить. Чайник закипел и щёлкнул, отключаясь. Я опёрся на спинку стула, чувствуя как боль в рёбрах то отступает, то возвращается, как прилив. — Да, — ответил я честно, — агрессивный. После семи лет ремиссии. Я старался держаться спокойно, подошёл поближе, чтобы усадить её на диван. Я ставил ставки на то, что монотонный ритм диалога поможет ей успокоиться, даже если содержание будет пугающим. — Игнорирование симптомов не приводит ни к чему хорошему, — я обнял её за плечи, присаживаясь рядом. — Но заметить, как я считал… Значит признать, что я пациент. А я врач, Кристина. Только это даёт мне возможность уважать себя и не стыдиться, понимаешь? Так что ты выбрала очень перспективную профессию. Психиатры нужны обществу, чтобы лечить таких дураков, как я, — моя рука похлопала её по плечу в попытке поддержать физически. Астафьева всхлипнула и быстро прикрыла лицо ладонью, пытаясь скрыть уязвимость. — Может быть, они хоть что-то говорят о радикальном лечении? Разве нельзя резецировать опухоль, удалить лимфатические узлы?.. Или хотя бы уменьшить массу?.. Я вздохнул и подошёл к чайнику, чтобы налить нам в кружки кипяток. — Кристина, — я плюхнул пакетики с заваркой, наблюдая, как коричневый цвет растекается по воде, — ты же представляешь себе терминальный рак? Сейчас не про учебники говорю и не про лекции, — я постучал подушечками пальцев по своей груди. — А вот так, изнутри? Что будет, если туда влезть? Кристина знала, но почему-то отказывалась принимать эту информацию. — Первичная опухоль подавляет иммунную систему и удерживает рост метастатических очагов. Если ты её удалишь, то метастазы начнут расти быстрее. К тому же, рост инвазивный. Ткани склеены между собой так, что удалить опухоль до чистых краёв резекции невозможно. Допустим, хирург гениальный и удалил всё, что смог. Но паллиативный статус не даст перенести радикальное вторжение. Никто не будет этим заниматься, — я пододвинул к ней кружку с напитком. — Вам на хирургии же про резектабельность и операбельность рассказывали? Одно дело техника, другое дело — пациент. Врач всегда должен помнить о том, зачем он пришёл в медицину. Не резать, не шить, не закармливать нейролептиками до слюнотечения, а служить пациенту. Видеть пользу и риск, всегда выбирая пользу. Я замолчал и отпил чай. Соня включила в своей комнате мультики. Звук вступления к «Феям Винкс» звучал теперь особенно невыносимо. Кристина вытерла слёзы, взяла себя в руки, лицо её постепенно обрело прежнее выражение сосредоточенности. Она открыла папку, достала оттуда историю болезни Алисы и ещё один листок, исписанный мелким, убористым почерком. — У меня есть к Вам вопросы, — заявила она твёрдо. — Вы сказали, что можете научить меня, передать какие-то документы. Я готова. И я почувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое. Гордость за эту девочку, которая семь лет назад провоцировала меня, резала руки, смотрела в стену пустым взглядом, а сейчас она врач… Я понял, что не зря попросил её прийти. Что это, может быть, и есть то немногое, что я могу ещё сделать. — Задавай, — сказал я, снова отпивая чай. — Я здесь, чтобы ответить на все. Кристина вздохнула и прикрыла листок ладонью. — Под действием наркотических веществ рецепторы долго и очень сильно стимулируются, — начала она строгим тембром, который, как я заметил, появлялся в её монологах о науке. — Нейромедиаторы связываются с G-белком для дальнейшей передачи сигнала в клетку. Рецептор от разрушения предохраняет цАМФ-зависимая протеинкиназа и… — она замялась, наморщив лоб, — ещё какая-то киназа, которая называется в зависимости от типа рецептора. Рецептор фосфорилируется бета-аррестином, и связь с G-белком нарушается, потому что он больше не может функционировать. Но ведь потом его можно дефосфорилировать? Так, получается, рецепторы у пациентов с наркоманией перестают быть чувствительными к нейромедиаторам не необратимо?.. Я выслушал её и усмехнулся — чуть заметно, краешком губ. Вот она, Кристина, которую я знал. Стойкая, стальная, способная задать самый сложный вопрос и самый точный. Именно за это я и ценил её. Именно это я и желал, чтобы она в себе сохранила. — Это очень хорошее и глубокое наблюдение, — сказал я, подаваясь вперёд, упираясь пальцами в край стола. По телу разлилось давно забытое удовольствие, которое я испытывал на экзаменах, когда получал интересный и трудный билет, на который могу ответить. Разобрать его до костей, до молекул, до истины и выдать преподавателю, словно речитатив. — Да, ты права: рецепторы не повреждаются необратимо. Однако у пациентов с наркоманией этот механизм нарушается и работает против них, приводя к длительной функциональной нечувствительности, которую крайне сложно обратить вспять без длительного воздержания. Я говорил, и слова мои складывались в предложения сами собой, как будто я не думал над ними, а просто цитировал то, что диктовал мне кто-то изнутри головы — оставалось лишь озвучить его речь. — Наркотики вызывают мощный и продолжительный выброс нейромедиаторов или сами имитируют их действие, как в случае с опиоидами. Ты упомянула «ещё какую-то киназу», и она в процессе защиты играет куда более важную роль. Это целое семейство ферментов — GRK, киназы рецепторов, сопряжённых с G-белком. Они фосфорилируют только те рецепторы, которые уже связаны с лигандом, — я остановился и перевёл дыхание, а затем ещё около пятнадцати минут распинался про бета-аррестин и его функции. В конце концов, когда я вылил на неё весь поток рассуждений, внезапная лекция завершилась вполне логичным выводом: — Исходя из всего этого резонёрства, главное, что нужно понять… Нейроны адаптируются к постоянной стимуляции, и это можно исправить только длительным отказом от употребления. Но, к несчастью, некоторые изменения на уровне экспрессии генов могут быть настолько стойкими, что полного восстановления достигнуть не удаётся. Кристина слушала, затаив дыхание, чуть приоткрыв рот. Её глаза всё это время были прикованы к моим рукам — я, сам того не замечая, чертил что-то в воздухе, рисуя невидимые схемы, изображая пути сигнальной трансдукции, будто передо мной была целая аудитория, а не одна жаждущая знаний ученица на маленькой кухне, заставленной грязной посудой. Соня появилась в дверном проёме. Она смотрела на нас с Кристиной расширенными, испуганными глазами. — Папа, — с ужасом заявила дочь, — вы на каком… языке разговариваете?.. Она перевела взгляд с меня на Кристину и обратно — несчастный шестилетний человечек только что обнаружил, что взрослые в его собственной кухне как-то чересчур неожиданно перешли на инопланетное наречие. И тут мы одновременно, как два сообщника, застигнутых на месте преступления, начали смеяться. Кашель тут же подступил к горлу, но я зажал его где-то между смехом и вдохом, и от этого получился какой-то булькающий звук, от которого Кристина начала смеяться ещё сильнее. Она прикрыла рот ладонью, задерживая дыхание в вычурном писке от сдавленного воздуха. — Сонечка, — сказал я, когда приступ смеха, вперемешку с болью, отпустил, — это мы на русском. Просто так врачи между собой разговаривают, так что никому не понятно, что они имеют в виду. Хочешь, я объясню? Соня кивнула, хватая меня за рукав, как будто он был единственным понятным ей предметом в мире, который стремглав заполнился лишь цАМФ-зависимыми протеинкиназами и бета-аррестинами. — Представь себе, — сказал я мягко, — что в твоём теле есть много маленьких почтальонов, которые разносят письма. И у каждого почтальона есть специальная сумка, в которую можно положить письмо. Соня выглядела озадаченной, но заинтересованной. — А то, о чём мы говорили с Кристиной, — продолжил я, — это о том, что случается, когда почтальоны слишком много работают. Они бегают, устают, перестают открывать свои сумки, и сообщения получателям не приходят. Вот мы обсуждали, как сделать так, чтобы почтальоны снова начали работать. — А «бета-августины»?.. — задумчиво спросила дочь, и я услышал, как Астафьева поперхнулась чаем. — Тоже почтальоны? — Нет, — ответила Кристина, — это контролёры, которые говорят почтальону: «Всё, хватит работать, пора домой». И забирают у него сумку. Соня нахмурилась, не понимая, зачем такими странными словами описывать такой простой процесс. — Ладно, — вздохнула она, — я хочу кушать. — Садись за стол, — я подошёл к плите, где на сковороде уже остывала картошка с грибами — аппетитные ломтики, пропитанные маслом, с тёмными кусочками шампиньонов, которые пахли лесом и пряностью. Я наложил полную тарелку Соне и такую же Кристине, до сих пор сидевшей за столом с таким видом, будто она не знала, уместно ли ей ужинать в таких неформальных обстоятельствах. Не нарушит ли она какой-то негласный этикет. Я поставил перед ней тарелку и сказал: — Ты сегодня много работала головой, Кристина. Восполняй углеводный баланс, тебе нужны силы. Астафьева взяла вилку и неуверенно поднесла кусочек ко рту. Кажется, она сегодня не обедала. А, быть может, и не завтракала, потому что с утра была в больнице, а потом к вечеру сразу поехала ко мне. Соня же методично раскладывала грибы по краям тарелки, а картошку собирала в центр, создавая сложную архитектурную композицию. Видимо, ей так было вкуснее. — Константин Викторович, — сказала Кристина, когда пауза затянулась, — очень вкусно. Если Вы не против… у меня есть вопрос по истории болезни Алисы. — Не против, — ответил я, заглядывая в её листочек, — давай сюда пациентку. Девушка пододвинула ко мне папку через стол. Я взял из сумки в коридоре чехол для очков, надел их и вернулся, чтобы было удобнее читать мелкий текст. Затем я поднял на неё глаза, ожидая вопроса. — У Алисы дебют шизофрении, так? — уточнила Кристина. — Но я не очень хорошо понимаю, как оформить status praesens с учётом того, что её негативные симптомы могут быть вторичны по отношению к психозу. То есть… — она замялась, подбирая слова, — их нельзя оценивать сейчас, хотя они есть. Абулия, ангедония, социальная отгороженность — всё это присутствует, но я не могу сказать с уверенностью, что это ядро, а не истощение. Соня, которая до этого сосредоточенно жевала картошку, подняла голову и тоже заглянула в историю болезни Алисы. Я чуть-чуть повернул к ней листы, чтобы она могла рассмотреть подробнее, раз так сильно хочется. — Да, ты права, — сказал я, опираясь локтями на стол. — Это может быть психическим истощением или каким-нибудь нейролептическим эффектом. Психика тратит колоссальные ресурсы на психоз и поддержание бреда. Это как… — я поискал глазами метафору и остановился взглядом на Соне, ковыряющей шапку гриба, — как если бы ты весь день бегала, качалась на качелях, потом прыгала, а под конец дня вот так же грибы истязала, — я кивнул в сторону дочери. — Знаешь, как она спать будет? Без задних ног. Вот и у Алисы так же: продуктивная симптоматика истощает её настолько, что на общение и волю просто не остаётся ресурса. Я сделал глоток чая. — Опиши как феноменологию в строго настоящем времени, — продолжил я, — зафиксируй то, что сейчас видишь. Но обязательно добавь, что ты расцениваешь данное снижение, как вторичный процесс. Ты описываешь, даёшь клиническую интерпретацию, пишешь по ней дневники. Если негативка исчезнет, когда психоз купируем, то не бойся, что твой психический статус «устареет». Просто на момент выписки напишешь: «Первичная негативная симптоматика не верифицируется». Или наоборот. Но это уже будет видно в динамике. Я замолчал, переводя дыхание. В груди начало саднить от кашля, который то и дело пытался доконать меня своими непрошенными напоминаниями о себе. — У Алисы атипичный нейролептик, — добавил я, — поэтому формально остаточные негативные симптомы, если они сохранятся, мы можем считать за эмоционально-волевую дефицитарность. Понимаешь логику? Глаза Кристины загорелись светом озарения, и он для меня был дороже любых наград. — Да, — обрадовалась Астафьева, на губах её сверкнула несвойственная ей улыбка, — спасибо, Константин Викторович! Мы продолжили ужинать, Соня доканывала Кристину болтовнёй, но девушка включилась в беседу. Вскоре они уже обсуждали детские рисунки, и Соня, польщённая интересом, расцвела, пару раз сбегала в комнату за акварельными альбомами со своими первыми шедеврами искусства, чтобы показать их гостье. Когда тарелки опустели, и Кристина решительно отказалась от добавки, я поднялся из-за стола, придерживая рукой болезненное правое подреберье. — Пойдёшь со мной? — обратился я к Астафьевой. — Хочу тебе передать кое-что. Мы прошли в комнату, я включил компьютер и нашёл нужный файл на рабочем столе. Затем попросил её подключить принтер, потому что провод валялся где-то на полу, и я бы потратил сто лет на то, чтобы поднять его самостоятельно. Когда подготовка была завершена, я нажал «печать», и принтер зажужжал, захватывая первый лист бумаги. — Кристина, — сказал я, глядя на то, как листы один за другим выползают из принтера, — это моя докторская диссертация. Вернее, то, что я успел написать. «Клинико-психопатологические и нейробиологические корреляты фармакорезистентных депрессивных состояний у детей и подростков». Я взял пачку распечатанных листов, которые пахли нагретой бумагой и тонером, начал ровнять их, постукивая краями о столешницу. — Не успею закончить, — продолжил я, — а тебе она может пригодиться. Ты сможешь завершить её и защитить, как свою кандидатскую. Я верю, что ты сделаешь это лучше, чем кто-либо, кого я знаю. Лучше, чем сделал бы я сам, если бы у меня было время. Принтер замолчал, выплюнув последние листы, и я сложил их к остальным. Кристина стояла рядом с рабочим столом, снова, кажется, заплаканная. — Тебе это интересно? — спросил я неуверенно, чтобы удостовериться, что не навязываю ей свои научные предпочтения. — Тема, я имею в виду. Если нет, то я не обижусь. Просто было бы славно, если бы… Астафьева всхлипнула и быстро, резко вытерла лицо рукавом. — Да… — выдавила она сорванным голосом, но тут же выпрямилась и расправила плечи. — Мне интересно. Очень. Я… Константин Викторович, можно… можно я Вас обниму?.. Я отложил распечатки на стол, шагнул к ней и обнял — осторожно, стараясь не прижиматься слишком сильно. Но всё равно довольно крепко, как обнимают дорогих людей. Она уткнулась лицом в моё плечо, задрожала, но не издала больше ни звука. Мы стояли так несколько секунд, а потом я разжал руки и протянул ей распечатки. — Это тебе, — сказал я. — Могу выслать по почте файл. А листы для более удобного ознакомления. И в этот самый момент, когда Кристина принимала у меня из рук эту пачку бумаги, дверь в квартиру открылась. Я услышал, как в прихожей Лера зашуршала курткой. — Костя, привет. У нас кто-то в гостях? — она появилась в дверном проёме комнаты, всё ещё в ботинках, с румяными после вечернего воздуха щеками. — Да, любимая, — я подошёл к супруге и указал на Астафьеву ладонью. — Кристина, мой ординатор, мы обсуждали рабочие вопросы. — Без работы не может, — Лера усмехнулась, как бы жалуясь гостье. — Уже из дома преподаёт, какой кошмар, — супруга игриво закатила глаза, расцветая в улыбке. — Здравствуйте, — засмущалась Кристина, оглядывая спальню в поисках пути отступления. — Я… наверное, пойду. Уже поздно. Спасибо за консультацию, Константин Викторович. И за… — она прижала распечатки к груди, — за это. — Пожалуйста, — ответил я и снова повернулся к Лере. — На кухне ужин. Мы с Соней старались, попробуй, если голодная. Лера встала на цыпочки и поцеловала меня в щёку. — Ты молодец, — сказала она тихо, чтобы слышал только я. — Ты устал, наверное, да? Сильно устал? — Ничего, справляюсь. Кристина, которая наблюдала за этой сценой, смутилась окончательно и начала суетливо собираться. Я проводил её до двери. В прихожей было темновато, но свет шёл из кухни — достаточно для того, чтобы обуться. — Слушай, — сказал я, когда она уже взялась за дверную ручку, — я думаю, что ты будешь отличным врачом. Эмоции — это не слабость, это то, что делает из доктора человека. Хорошо? — Хорошо, — тихо ответила она. — И милосердие… о котором Вы говорили сегодня. В контексте пользы и риска. — Именно, — улыбнулся я, — Знаешь, что Соран Эфесский писал? Это, если можно так выразиться, первый врач, который ввёл в психиатрию гуманистические идеи. — Что? — Кристина улыбнулась в ответ. — «Врачи, сравнивающие душевнобольных с дикими животными, укрощаемыми голодом и жаждой, должны сами считаться умалишёнными и не браться за лечение других», — заключил я. — Так что, прежде всего, человечность, а только потом протоколы. До встречи, Кристина. — Спасибо Вам за всё. До свидания, — она вышла за дверь, и я щёлкнул замком, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Я вернулся на кухню, где Соня уже присела на уши Лере, докладывая о почтальонах и G-белках. Супруга ела картошку, пока ребёнок плясал перед ней с вымышленной сумкой, старательно изображая нейротрансмиссию. — Ну что, — Лера подняла на меня глаза. — Это та твоя пациентка, о которой ты уже семь лет периодически вспоминаешь? — хихикнула она. — Пришла к тебе в ординатуру? — Она самая, — заключил я. — Доктор теперь, представляешь? — я присел на диван рядом с Лерой, обнимая её сзади за талию. — Как быстро дети растут, — задумчиво протянула Лера. И мы в обнимку продолжили вместе наблюдать за маленьким солнечным зайчиком, который звенел энергией, даже под конец тяжёлого дня. Глаза мои закрывались, веки тяжелели, но я вдыхал запах Лериных волос, её парфюма и кожи, и не хотел, чтобы этот день заканчивался.